электронная
90
печатная A5
647
18+
Время жизни

Бесплатный фрагмент - Время жизни

Объем:
442 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4485-0996-4
электронная
от 90
печатная A5
от 647

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

I wish for this night-time

To last for a lifetime

The darkness around me

Shores of a solar sea

Oh how I wish to go down with the sun

Sleeping

Weeping

With you

Nighwish, Sleeping Sun

Пролог

Крыша дышала густым запахом раскалённого металла, солнце жарило так, что даже привычные тропики нижних уровней казались курортом с побережья Северного океана. В таких местах, посреди царства пыльного железа и скрипящей на едва уловимом ветру паутины проводов, нормальный человек задерживаться не станет. А если вспомнить состав здешнего воздуха, полный скорее угарным газом, чем кислородом, то невольно ловишь себя на мысли — зачем ты сюда забралась, беги отсюда, беги…

Толку от этих мыслей было немного. Во вводной сказано чётко — «пациент» попытается прорваться здесь, и тебя не должны волновать его планы, пот у тебя между лопаток и сухая бетонная крошка у тебя под языком. Что бы он здесь не искал — он не должен пройти мимо. Ни живым, ни уже мёртвым. Сделаешь дело — смотаешься на север, а хоть бы и на юг, через море — там суше, там нет этого вечного запаха гниющих в бетонных недрах рек, там нет и людей. Тишина, пустота.

Взять с собой портативный кондиционер на солнечных батареях, накрыть участок берега куполом, и прохлада, и в ультрафиолете не изжаришься. Говорят, там всё побережье измазано в остатках нефтяной плёнки — со времён последнего «мирного» раздела шельфов много осталось там лежать железных остовов. Но ведь и чистого берега полно — только поищи получше, а море там уж получше будет, чем на загаженной Балтике или в тех районах, где полвека назад подлодки ядерные тонули косяками. У давних войн есть свои плюсы — на гиблое место не возвращаются, пока не припрёт, а там, глядишь, оно уже и почище иных обжитых мест стало. Помню, чиновники Корпораций рванули скупать земли в Чернобыльской Зоне. Грибы, лоси, экология, кто бы подумал. Умные люди жуткие деньги нагрели на этом.

А что, прикупить себе кусочек побережья… кто это его там контролирует, «Сейко»? Нет, «Джи-И», кажется. Ну вот. И деньги-то смешные. Мне с этой операции такое обломится, что… Что? Ты сначала сработай, а потом рассуждать будешь, куда деньги деть.

Пришлось переложить «локхид» в левую руку. Пот стекал по ладони липкой струёй. Мерзко, даже самой ядрёной химии хватает максимум на полчаса, потом — сама, девочка, сама. Организм не железный, так и сорвать резьбу недолго. Дышать теперь глубоко, потеть — сильнее, пока хватит мешка с плазмой. Верхние уровни хороши, когда ты за гермоэкранами и кондиционированным воздухом. А если «пациент» не явится вовремя? Что будет сигналом к отступлению, если сказано было — брать во что бы то ни стало? Или собирать барахло и шлёпать вниз, обшаривать уровни там, пока с ног не свалишься?

Никогда бы за такое не взялась, если бы не серьёзное отношение Дяди, если бы не эти проклятые кредиты. Что б тебе в задницу жадность свою засунуть, планы эти грандиозные. Как теперь быть, если что. Этак угодишь сама в «пациенты», Дядя такой. Рассказывал, подлюка, про то, что сам Отец в курсе операции и держит руку на пульсе. Пусть он, хмырь такой, хоть в заднице у себя её держит. Родственников всяких у меня есть и в других местах, на вас свет клином не сошёлся.

Не нашёлся ещё такой заказчик, кто захотел бы с меня лишнего причитающегося взять. И не потому что я ошибок не допускаю — всяко бывает, расслабишься, а то и переусердствуешь — просто со мной им не совладать.

Неприятно всё это, очень странно и неприятно. Пахнет от этого всего… не паскудством очередным, паскудств я за свою жизнь насмотрелась. Сама бы ещё и не такое замутила, дай только повод и цель. Но нужные люди держат эту планету так, что в свои игры особо не поиграешь. Если же это какая-то неизвестная мне сила… пахло это дело тайнами, к которым я никогда не рисковала приближаться ближе чем на два радиуса. Потому что пользы от таких в неправильных руках — чуть, а вот смертушка чья-то на них написана крупным и ясно различимым шрифтом. Верь потом, не верь, а загадывать даже я не стала бы.

Тьфу ты, чёрт!

У моего правого локтя показалась чёрная крысиная морда. Жёсткие вибриссы прошуршали по ткани комбинезона, короткий цокот коготков шарахнулся в сторону и исчез в скрипучем переплетении железа. Так, отсюда надо выбираться до темна. Сожрут. Целиком сожрут, как есть. Неприятное место, нежилое. И заметить эту охоту вовремя даже тебе вряд ли удастся. Местные крысы могут зажать в тупике грузовик, показавшийся им съедобным, и от него останется лишь груда железного хлама. Водителя объедят последним. Бывали случаи.

И если Дядя думает, что я готова за его кредиты ложиться под зубки миленьких крысок… Хотя, что себя обманывать, дело тут вовсе не в кредитах. И не в крысах. Никуда я не денусь, буду молча ждать, пока они не справятся с ботинками. Меня они и не заметят, если воли хватит. А там уж… по обстоятельствам. Можно и ампулу перекусить, хоть город почище станет. Знайте, если где-то начали дохнуть крысы, значит, они съели нечто неудобоваримое, навроде меня.

Чёрт, что я такое несу… Хреновое нынче лето, если такие мысли в голову приходят. «Пациент» пошёл непростой. И не огорчаться же этому факту, ведь ценят, доверяют, не шелупонь всякую пугать посылают. Один хрен, дерьмо кругом. Ну, будешь ты плавать в калоотстойнике почище, зато запах там самый что ни на есть ядрёный гуляет. Смертью там пахнет. Не моей и не этого парня, что я тут жду, а смертью тысяч и миллионов. Хотя, у каждого — своя цель в жизни. У меня вон нашлись и для такого неприятного дела.

Чутьё меня никогда не подводило, ведь ещё тогда, в кабинете с подозрительными тонированными стёклами в глубинах башни, я подумала: «Не просто так это всё, не просто так». А как? Что в этом такого — подловить доходягу их ненавистных «белых воротничков» на крыше, обездвижить, отдать бригаде по доставке. Только поручили это дело почему-то мне. Я лишена тщеславия, «работник» с подобными комплексами долго не живёт, но ведь если так — значит, справлюсь только я. Да и то — справлюсь ли? «Пациента» разрешено убивать, но оставить целой голову. Если его можно убивать — почему не сделать это проще, без этих цирковых представлений на крыше. Сто раз переспрашивала — обычный менеджер? Да, самый обычный. Дело показывали. Настоящее, из самых надёжных архивов. Уже странно. Если этот парень чем-то и опасен, об этом никто ничего выведать так и не смог. Чёрт-те что.

Я позволила себе чуть повернуться на бок, чтобы скомпенсировать угол атаки левой, несколько непривычной руки. Так и лежать было удобнее. Если бы хоть это невесть откуда взявшееся солнце зашло, нет же никаких сил…

Лёгкая, едва заметная дрожь чьих-то шагов прошла по бетону, загудела в коробах, задребезжала металлом и затихла. Услышал ли кто-нибудь ещё это неуловимое эхо? Хотя, ведь крыса почуяла раньше. Они всегда чуют и дают сигнал таким, как я. Где есть крысы, профессионал не пойдёт… значит, всё-таки меня натравили на лопуха. Зачем?

Бесконечная вереница вопросов без ответа металась у меня в голове, не находя выхода. Остановись, пока не поздно, слишком много сомнений для твоей пустой головы. Выбора всё равно нет.

И снова едва различимый отголосок звука. Щелчок перекидываемого предохранителя. Или просто скрип отмыкаемого где-то внизу запора. Не поймёшь.

Я ещё подумала и всё-таки вернула «локхид» в правую. Нужна стопроцентная гарантия. Потому что я ещё внизу твёрдо решила — брать живым было необязательно, а это, в моём случае, означает приговор. И если, в случае чего, мне всё-таки придётся заглянуть в тот бездонный колодец, что таится внутри меня… нет, нужно сработать собственными силами, без этих безумных танцев с заёмной силой. Меня снова, как обычно, пробрал озноб. На этой жаре он ощущался сущим безумием. Нет, безумием было думать, что я не справлюсь.

Позади с глухим воем заработали лопасти воздуховода. Явственно понесло палёным. Вот дерьмо, если «пациент» покажется здесь раньше расчётного — я буду глухая, как уборщик взлётных палуб. Получасовой промежуток тишины должен был начаться ровно за минуту до его здесь появления… Ненавижу придуманные другими планы, доверять я могу только самой себе.

Я лежала в струе вонючего раскалённого ветра и злилась на себя, на весь мир, на того бедолагу. И что его понесло именно сюда, что ему до этих крыш, где спрятаться легко, а уйти от погони — почти невозможно.

Гул стих так резко, что в ушах заложило. Пару раз неслышно сглотнув, я завертела головой в поисках хоть какого-нибудь звука. Ага. Идёт. И не особо-то таится, шаг неровный, дыхание сбито. Спешит.

Спеши, спеши. Такой-то ты нам и нужен.

С ужасным скрипом откинулся пластиковый щит, грохнул о бетонный парапет крыши. Химия в быту. Бывает полезно применить кое-какие химикаты при подготовке площадки к встрече «пациента». Внизу загрохотали кованые сапоги — услышали. Помешать мне завершить начатое они не успеют, а вот его нервничать заставят, ей-ей.

Но где же он сам? Стоит возле тёмного проёма люка, оборачивается в поисках опасности. Бывал здесь, запомнил, что скрипеть не должно. Только зря вертишься, заметить меня тебе не удастся, и звуков я не издаю.

А вот и он. Светлая голова с огромными залысинами над ушами подтвердила мою вводную — по дрянной фотографии толком ничего не поймёшь — точно, клерк среднего звена, или лабораторная крыса тоже не из верхнего эшелона. Денег на нормальную медицину нет, нет и особых талантов. Хорошо. А вот теперь покажи мне свои руки…

Видимо, решившись, «пациент» шагнул вперёд, разворачиваясь ко мне боком. На нём был мешковатый комбинезон и хорошие, крепкие ботинки полувоенного образца. Руки его были пусты, хотя в карманах что-то топорщилось. Хорошо. Не успеет выхватить, даже если сработают рефлексы. Говорят, сейчас любого можно научить сделать последний выстрел — даже с выжженным мозгом, даже без головы, с перебитым позвоночником, на звук, на вспышку. Безусловный рефлекс, как опорожнение мочевого пузыря. Чёрт его знает, как они это делают, на себе пробовать не собираюсь, да и подставляться под это дело — дураков нет.

В ухе тихо пискнуло, и едва заметный отблеск проектора на стёклышке очков повёл «пациента», давая нацелить «локхид». Хвастаться этой операцией не придётся. Свои тонкие умения у самой грани безумия мы оставим на будущее. Мне очень не нравятся такие задания, чтоб их. Я подобные дела, что говорить, ненавижу. А потому — раньше уберёмся отсюда, так и хорошо, меньше нервов, спокойнее спать будешь.

Второй писк плавно повёл курок на себя, направляя пулю прямо в левый желудочек. Ещё мгновение, и «пациент» упадёт, обездвиженный шоком от удара, и под ним будет медленно собираться горячая липкая лужа. Выскочить из укрытия и проверить на предмет всяких неприятных сюрпризов — дело секунды. Технике не доверять, сама, сама. А там уж…

Подгадав под удар сердца, контакт замкнулся, срывая с места смертоносную каплю обеднённого урана, мгновенно раскрывшуюся в жуткую «чашечку цветка», которую так ненавидели все мои коллеги по бизнесу. Грубая работа.

Звука почти не было, мне не нужна была запредельная пробивная сила, так что на глушитель я не поскупилась. Пусть он упадёт поскорее…

М-мать! Он упал слишком рано, «розочка» с глухим шлепком вошла в бетон, выбросив в воздух серое облако пыли. А я даже не вижу, куда он там скатился.

И как же только он меня засёк! Я промашек не делаю, так твою растак!

Одним рывком «локхид» защёлкнут на карабин у пояса, в руках уже короткий и с виду неказистый, но грозный на близких расстояниях «паук». Очередь веером прогрохотала поверх чёртового бетонного блока. Где же ты, братишка? Где же ты, тварь такая?

Два коротких взгляда по сторонам, поле моего нутряного зрения привычно распахивается навстречу миру, и вот я юлой скольжу по часовой стрелке, пока он там пытается отдышаться в каменной пыли. Впрочем, отдадим ему должное, кашля не слышно. Даже былое частое дыхание исчезло, растворилось в тишине. Зараза, что ж я тебя не вижу-то!

Так, засада не удалась, теперь будет охота по всем правилам. Резкий кистевой бросок, и серый окатыш загромыхал по бетону. Очень хорошо имитирует шарканье каблуков при беге. Ну же, покажись, выдай себя, ты же нервничаешь, ты же помнишь о тех, что внизу… они несутся сюда, за тобой…

Есть! Навскидку, волчком поднимаясь с пола, я пустила теперь уже точно прицеленную очередь — на звук, на движение, с выходом ствола вниз по диагонали, чтобы наверняка зацепить…

Он снова меня провёл, сволочь. Я только успела заметить его тень в противоположной стороне. Бесцветные патлы мелькнули за краем крыши.

Проклятая проволока, я чуть не повалилась, бегом прорываясь через этот железный лес. Ух, не похвалят меня за такое, чтоб им всем…

Закинув «паук» за спину, я на последнем шаге активировала магнитный контур костюма, разом перестав звенеть железом, и тут же, с разбегу, швырнула себя через парапет. Струи плавленого воздуха плеснули меня по лицу, картинка опрокинулась, превращаясь в водоворот падения. А вот и он, серым пятном едва выделяется на фоне смога. Спешит раскрыть крыло. А я-то думала, где этот костюмчик видела. Ладно, и у нас на этот счёт найдётся девайс. Только догонять тебя придётся в свободном полёте. Голову, говорите, нужно оставить целой… чья вам голова важнее — его или моя?

Не моя, это уж точно.

Чёрная мгла в глубине моего сознания. Ты напросилась. Пусть я буду раскаиваться в этом выборе всю оставшуюся жизнь. Но выбора-то у меня и нет.

Мир вокруг разом стал шершавым, как абразивный диск, весь в искрах, лезвиях, через него продраться — только теряя собственную плоть — клочьями, кусками. Теперь он мой, мои в нём правила. Господи, как жутко…

Серые иглы башен проносились мимо меня в стремительном вихре. И падать тут долго, даже вот так. А целит он на ту площадку этажами пятьюдесятью ниже, шестой уровень. Нет, мне нравится другая. Ещё чуть дальше.

Да, вот сейчас.

Сминая, переламывая уже успевшие полностью раскрыться в полёте крылья, я с налёта швырнула его вниз. Удар был ошеломителен даже для меня, а ведь я была к нему готова. Мгновенно верх и низ снова перепутались, с трудом возвращая мне чувство направления. Наше стремительное падение я чувствовала буквально кожей — по то повышающейся, то снова понижающейся температуре сырого ветра, бившего в лицо, по растущим теням погрузочных платформ.

Силуэт «пациента» мелькнул где-то позади, пусть думает, что оторвался от меня. Это я решила его опередить. Медленно и расчетливо сосчитав до трёх, я рванула мир на себя.

Раздался натужный хруст, лямки от забытой в горячке полёта амуниции со свистом резанули мне между ног. Так, спокойно. Теперь приземляемся штатно. Отпускаем свой непрошенный подарок, расстаёмся с шершавым привкусом на языке, успокаиваем сердце. Так лучше. Я справлюсь сама, мне ничего не нужно.

Пиропатронов хватило лишь развернуть подушку купола да частью реактивной силой погасить смертельно опасную скорость. Секунду спустя их визг сменился хрустом — крыло зацепилось за арматуру, так что я едва сумела вовремя отстегнуть отработавший своё клубок ремней и разорванной в клочья ткани.

Моё кошачье везение не подвело — только каким-то чудом я не напоролась ещё на один штырь, чёрт знает для чего здесь воткнутый. Удар по ногам после всей этой воздушной акробатики был очень кстати, вернув мне необходимое — ориентацию в пространстве и чувство возвращения. Я в точности на выбранном мною пятачке в тридцати метрах ниже того места, куда хотел уйти «пациент». А раз так…

Сверху на меня пикировала большая безумная птица, которая решила завершить последний полёт в объятиях своего смертельного врага. Остановку ты уже пропустил, чудак, а на пассивном крыле следующий ярус уже оставит от тебя лишь груду костей в мясном фарше. Отчего-то ты слишком хочешь жить. А потому — больше тебе деваться некуда, иди к мамочке.

Холодный, необычайно холодный для этой жары пластик скользнул мне в ладонь, обвивая для верности хомутом запястье. Глаза прочертили трассу между дулом и большой птицей. В искусстве обращения с этим оружием важна ювелирная точность. Промахнись мимо нервного узла и наркотик сработает не так стремительно — жертва уйдёт, страдая лишь от жуткой мигрени, а то и просто погибнет зазря от болевого шока — искорёженная нервная система потом не скажет за «пациента» ни слова. Этот же… этот может просто довернуть, навсегда растворившись мёртвым, почти мёртвым мешком плоти в вязкой тишине и сумраке нижних уровней.

Правильно я не пыталась стрелять в прыжке, там и прицел не тот… а здесь он меня не видит. Для него я — тень, мелькнувшая в стороне. Прицелься точно, и спусти курок.

Серебристая ампула с коротким свистом ушла вверх, за ней сразу другая. Спустя пару мгновений большая птица комком изломанных перьев повалилась в двух шагах от меня. Множественные переломы, раздробленные в муку крупные кости, вырванные напрочь сумки суставов. Какое мне до них дело. Он уже не жилец — так, полуживая консерва для собственной памяти. Теперь он в моих руках.

Руки сами нашарили «ай-би» под подбородком, выдавая в эфир прямого канала: «крыса в норе». Пусть сами пеленгуют, да поспешают, если он помрёт до реанимационной палаты — их проблема. Я сделала всё, что от меня требовалось.

Я подошла к белобрысому «пациенту» поближе. О, я как-то сама пережила то, что он сейчас испытывает. Руки и ноги горят яростным пламенем, но не слишком сильно, на самом пределе, чтобы не дать ему погрузиться в бессознательное состояние. Постепенно ослабляется дыхательная функция и агонизирующий мозг заливает вязкая волна удушья.

Я смотрела в эти подёрнутые мукой глаза и удивлялась, как же изобретателен человек. Он готовит подобным себе такие изощрённые зелья, что заставили бы покраснеть от смущения того самого дьявола, которого все так часто поминают. Наркотик не давал бедняге умереть быстро, но лишал его возможности для борьбы. Вот такая сказка в небольшой ампулке. И ради чего всё? Ради славы? Денег? Скорее всего — просто ради возможности хоть сколько-то сносно жить, слетать на лето в Альпы, с тех пор, как там перевелись русские «партизаны», очень неплохое место. Тщета и тлен. Ненавижу таких.

О, а наш парень не сдаётся!

Я видела и зелёные пятна под ногтями, и знакомые фиолетовые в чёрную точку круги под глазами и у рта. Но он ещё пытался жить, пытался сделать хоть что-нибудь.

Увы, у тебя уже нет шансов. Твои ногти скребут по бетону, но двинуть рукой ты уже не в состоянии. Мышцы превратились в камень. И не смотри на меня так, ты сам во всём виноват.

Я быстро оглядела его, но кроме небольшого контейнера, что приметила ещё при первом контакте там, наверху, почти ничего не нашла — так, какие-то бумажки, карточки. Всё для верности отложила в сторону, поместив в пластиковый мешок. Пусть разбираются.

И тут я услышала голос, от которого волосы у меня на затылке встали дыбом. Он звучал словно у меня в голове, но исходил от него, от «пациента»!

Тебя отыщут. Ты совершила ошибку.

Это сказал он? Но вот же, лежит, выпучив глаза, кровавая струйка стекает у него изо рта — прокусил язык. Он не может говорить!

Запомни этот миг, теперь ты помечена.

И тут же его голова превратилась в месиво крови, осколков костей и ошмётков мозга. Чёрт! Это же… это же…

Я лихорадочно искала причину своего провала — имплантант, прямо в мозг, с крошечным зарядом, управляется непосредственно мысленными командами… чушь собачья.

Я бегала кругами, как последняя дура, вокруг холодного уже трупа, понимая, что так не бывает, и что я бы непременно почувствовала… толку. Нет, не может быть, все эти сказочные имплантанты существовали только в виде слухов среди нашего брата наёмника. А если бы и существовали, то не в голове никому не нужного клерка-лаборанта.

Что я такое говорю, обычный человек от меня бы не ушёл вот так, просто и легко, простого человека не пришлось бы догонять на пределе и за пределом твоих возможностей. Да и не ждала ты на этом задании обычного человека. Тебе удалось дважды ошибиться в одном «пациенте». Если так пойдёт дальше, можно тебя списывать со счетов.

И этот голос, которого не могло быть. Я скрюченными пальцами в последней надежде обрести уверенность копалась в окровавленных кусочках плоти, но ничего не находила. Ни одного осколка пластика или металла, даже тончайшего запаха чужеродного вещества не прорывалось сквозь металлический привкус сырой крови.

И только тут мне стало по-настоящему страшно.

Глава 1
Майкл

Лишённый настоящего — не живёт, лишённый прошлого — даже не родился. Не помню, кто так сказал, все эти книги за время полёта слились для меня в одну кашу. Но, возвращаясь в мыслях к своей жизни на Земле, я не могу не думать о Корпорации и я не могу не думать о той судьбе, что привела меня в Корпорацию.

Место, в котором я вырос, уже давно перестало быть сонным городком вдали от большого и шумного мира, пригороды мегаполиса надвинулись на него, сравнивая холмы и поднимая вокруг безликие башни дешёвого многоэтажного жилья. Чёрные кубы заводских зданий, облицованные поглощающей свет плиткой, казались средоточием тайн в тёмном и затхлом хаосе тысяч не интересующихся ничем лиц, на эти заводы пока ещё смотрели с вожделением — там была работа, а кому эти заводы принадлежали — тогда, в далёкие семидесятые, об этом никто не задумывался.

Я почти не помню, когда в нашей жизни появились Корпорации. Порой мне кажется, что они были всегда. Безликие хозяева мира, поначалу они были где-то далеко-далеко. Не здесь. Быть может, на изгаженных просторах России, или в далёком и не очень понятном Китае. За океаном, а может, на юге, за необъятной разлившейся Сахарой. Это же просто город, говорил мой отец маме долгими вечерами, Европа растёт, всех этих мусульман надо где-то пристраивать, а земли из-за поднятия уровня океана всё меньше. Так должно быть, так будет лучше.

Отец бросил свою оранжерею, которая и без того уже почти не могла нас прокормить, и пошёл устраиваться на новую биофабрику, что в одночасье возникла за километр от нашего дома. Его новая работа помогла маме отдать меня не в ближайшую муниципальную школу, а в частное заведение, в которое нужно было ездить на монорельсе. Через два года, когда мне уже исполнилось восемь, отец умер. Внезапно и по неизвестной причине. Мама потом рассказывала о какой-то утечке биоматериалов, не уверен, что какие-то детали были ей действительно известны.

После смерти отца оставшийся никому не нужным хрустальный дворец на заднем дворе стал совсем чёрным, погрузившись в непроглядную тень недавно отстроенного многоквартирника. Мне пришлось перебираться в муниципалку, а маме — продавать дом давно охочим до нашего квартала агентам. Не прошло и года, как моё тайное убежище — память об отце под сводами некогда сверкавшего кварца — снесли, оставив на его месте лишь котлован очередного химического процессора. Тогда никто уже не пытался выделять спальные районы и промышленные. Земля вокруг мегаполисов всё дорожала, и её становилось всё меньше, а горные и заболоченные районы становились всё более пустынными — они были никому не нужны.

Оказавшись в среде типового жилья и типовой жизни, я неожиданно окунулся в мир, неизвестный взрослым, привыкшим к собственной жестокости, к собственным проблемам. Мир детства в каменных башнях мегаполиса, безумный мир государственных школ и изгаженных подворотен — это всё разом стало моим, заменив собой полузабытый мир живых цветов, мир частной школы с приветливыми учителями, мир родного дома.

А ведь я помню, что в детстве, которое закончилось для меня смертью отца, я читал какие-то книги, сколько же времени прошло, чтобы у меня снова появилось на это время. Жизнь на Земле сейчас такова, какова она есть. И даже развернувшееся исследование планет нас не спасёт. Так говорю не я.

Тогда же, осенью 84 года, я познакомился с тем, что на языке умников из комитета народного образования называется социальной адаптацией.

Проще говоря — пришёл домой весь в синяках, с разорванной курткой, без зуба, но зато с ободранными о чужие части тела кулаками. Мать причитала весь вечер, пытаясь прикинуть в уме, сколько там осталось на социальном счету, оставленном нам от щедрот после смерти отца. На новую куртку там явно не набиралось, пришлось отстирывать и заштопывать то, что есть.

На следующее утро я прихватил с собой из дома увесистую дверную ручку, вывезенную невесть зачем матерью при переезде. Я бы не сказал, что нравы, царившие в школе, меня сильно удивили — в нашем подъезде я уже успел навидаться многого. Разве что тот уровень звериной жестокости к чужаку. Как и всю мою последующую жизнь, опереться, помимо собственной детской решимости, мне было не на что.

В то утро я проскользнул мимо дежурившей на входе знакомой морды — понятно, года на два старше меня, как же иначе — чтобы успеть перед занятиями забежать в учсектор, где сунуть в окошко поддельное заявление мамы, чтобы мне заменили дополнительные классы по литературе на атлетику. Это мне казалось залогом успеха. Что хорошо, я уже тогда был парнишкой сухощавым, но резким и крепким. Я не собирался терпеть этих зверей, как терпели их другие.

Спортивный зал таким образом у меня значился чуть не каждый день, и уже в первый свой заход я, плюнув на крики учителя, пошёл в угол и долгих полчаса не говоря ни слова мутузил там облезлую грушу, как мне показалось, очень ловко и больно. Пары замеченных на себе косых взглядов мне хватило, чтобы понять — я на правильном пути. На попытки своих новых товарищей по несчастью завести разговор я покуда решил не отвечать. Мне они не помогут. А там посмотрим. К слову, в тот вечер по дороге домой особых приключений со мной не случилось, что весьма обрадовало мою несчастную матушку.

На следующее утро я проснулся вполне приободрённым, будущее виделось мне в более радужных красках, так что я даже не без удовольствия смёл с тарелки опротивевшую кашу, вытерпел провожающий поцелуй матери и побежал по лестнице — сверху вниз лифт в нашем доме останавливался только на каждом пятом этаже.

Стоит ли упоминать, что, не пройдя и квартала в направлении школы, я наткнулся на знакомую компанию, две-три физиономии выделялись свежими синяками — не хуже моих, ничем не хуже. Только противников на этот раз было совсем много. Они накинулись на меня молча, не дав издать и звука, оттащили в сторону под косыми взглядами случайных прохожих. На помощь мне никто не спешил, да я и не верил в такую помощь. Чего хотели от меня эти малолетние изверги? Да ничего.

Я как мог отбивался, а потом, с какой-то звериной решимостью, молча и изо всех сил вцепился зубами, руками, чем попало — в одного верзилу, которого можно было принять за их вожака. Яростное моё рычание заглушило собственную боль, а потом и оно ушло на задний план под истерическим воплем раздираемого на части моей яростью полубезумного, испуганного существа.

Меня оттащили какие-то мужики в заводской форме, вокруг обезображенного мною малолетнего подонка образовался тот молчаливый круг пустоты, который можно увидеть в зоопарках вокруг редких тропических гадов — никто не знает, на кого тот попробует броситься. Странно, но ведь среди этой шпаны было всего пара человек старше меня — остальные были и вовсе сопляками.

Я глядел сквозь кровавую пелену, и видел в глазах своих обидчиков ужас. Это было мне хорошим уроком. Не бойся смерти и боли — и ты сам станешь чужим воплощённым страхом.

И вот меня, расхлюстанного, едва умытого, отвели к директору школы, тот долго смотрел, потом коротко что-то сказал моей новой классной, а меня отпустил. За мной вроде как был установлен какой-то надзор, но я дураком не был, и в школе с тех пор оставался паинькой, а учился я хорошо, не то, что мои оболтусы-однокласснички.

Но до конца начавшегося мучения были ещё годы и годы, а пока я просто старался не расставаться с моей многострадальной грушей. А ещё, выходя за ворота школы, я теперь всегда доставал из-за пазухи здоровенный ржавый гвоздь. Это потом мне подсказали — загремишь, если что, в приёмник, а там и на малолетку. С тех пор, как в пятидесятые изменили законы, «по взрослому» сажали уже с десяти лет. А там и рудники через пару лет, как порт приписки.

Впрочем, мне об этом думать было рано, я ещё хотел побольше читать хороших фильмокниг, по-своему, по-звериному, по-детски любил свою маму, и даже учился с удовольствием, особенно если это была не бесполезная математика, а любопытная химия и самое главное — инженерия.

Постепенно, за первый год моей учёбы в социалке я обзавёлся и друзьями. Хотя нет, их скорее можно назвать лишь приятелями. Мы болтали ногами на переменах, травили детские до идиотизма анекдоты, жаловались на родителей. Одноклассники и вообще ровесники после той истории относились ко мне настороженно-миролюбиво, «пострадавшего» от моих ногтей и зубов ненавидели многие. А уж после истории с приходом в директорскую родителей этого кретина — жалобу писать — тут уж весы окончательно качнулись в мою сторону.

Я не припомню за последующее время ни единой стычки, в которой я бы участвовал, по крайней мере, что называется «всерьёз». Я вдруг стал какой-то отдельностоящей величиной в странной и запутанной иерархии детских банд. Со мной не хотели связываться, а потому ко мне можно было апеллировать. И ведь порой такого рассказывали про мои же напридуманные подвиги, что я только поражался. Вокруг меня собралось некоторое количество тех, кто не мог толком за себя постоять, они были забавными, эти ботаники социальных школ, они искренне считали, что знания могут их куда-то вывести. Я помнил судьбу своего отца и на знания не полагался, хотя и поглощал их с аппетитом. Мне нужны были мои кулаки, а уж потом какие-то знания. Всякие же малоутилитарные предметы вроде зоологии мне были интересны только как очередная сказка. Странно думать вот так, но ведь я когда-то был пусть довольно угрюмым и замкнутым, но всё-таки ребёнком, и меня забавляли многие и многие вещи. Но спортивный зал меня интересовал чисто практически.

На третий месяц учёбы в социалке я плюнул на олуха, который был учителем физкультуры младших классов и отыскал самостоятельно комнатёнку в учительском блоке, где было написано «Мартин Ки, тренер». О нём ходили странные слухи, но он учил драться по настоящему. Мы поговорили, как мне показалось, по душам. Он посмотрел на мои незаживающие от постоянного лупцевания груши кулаки и, хмыкнув, сказал, чтобы я приходил через полгода. Полгода я сомневался, таил планы мести, потом завязывал с этим, снова сомневался и так по кругу. Через полгода я снова решительно постучал в его дверь.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 90
печатная A5
от 647