электронная
72
печатная A5
348
16+
ВРЕМЕНА

Бесплатный фрагмент - ВРЕМЕНА

Объем:
174 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-0050-2561-6
электронная
от 72
печатная A5
от 348

Асмус Екатерина «Времена» сборник рассказов

Сборник рассказов «Времена» — пятая книга петербургской писательницы Екатерины Асмус.

Через переживания обычных людей, автор дает временной и социальный срез различных состояний нашего общества, взаимоотношений между людьми, их чаяний, надежд, разочарований, взлетов и падений.

Многие из представленных историй неоднократно публиковались в литературных журналах в России и за рубежом («Чужие корни», «Ведьмин колодец», «Паркетный лак» и др.) Есть и недавно написанные произведения, которые публикуются впервые (например — «Отрезанная голова», «Медведи и Космос»). Часть произведений короткой формы являются набросками к будущим романам: например — «Бывший кирасир» — зарисовка к роману о Бароне Мюнхгаузене, «Петух огневой» — эпизод из романа «Марк Шагал. Достойный бытия».

Цикл «С любовью о любви» — избранные произведения из одноименной книги рассказов, также подготовленной к печати. Название цикла говорит само за себя — любовь — неотъемлемая часть нашей жизни, без которой невозможно представить человеческое существование.

Цикл «Кинобайки» — истории, приоткрывающие завесу над жизнью кинозакулисья. Это рассказы, написанные «с натуры», поскольку с 2000 года основная работа Екатерины — кинопроизводство. В этой сфере она поменяла несколько профессий — была ассистентом режиссера, вторым режиссером, художником, с 2012 года работает сценаристом. Несколько рассказов из этого цикла вошли в книгу «Переплетенье судеб петербуржских», вышедшей в 2014 году, и субсидированной Комитетом по печати Санкт-Петербурга.

Цикл «Немного странного» — иронические миниатюры, передающий грустные и смешные стороны нашей жизни.

Цикл «Письма странствующего бездельника» — рассказы о путешествиях, многие произведения из этого цикла неоднократно были опубликованы в литературных сборниках, журналах и газетах, как в России, так и за рубежом.

Цикл «Производство знаний» — избранные рассказы из одноименного автобиографического сборника, готовящегося к печати и посвященного школьным годам.

Цикл «Эпохи уходящие» — рассказы, посвященные различным временным периодам. В него как раз и вошли отрывки «наброски» из нескольких находящихся в работе романов «Достойный бытия» — о Марке Шагале, «Великий неудачник» — о бароне Мюнхгаузене, «Золото анархистов» — о знаменитом артисте императорского театра Маманте Дальском.

Цикл «Закон Непротиворечия»

Бумажный человечек

— Ну что, гражданочка Воскресенская? Вспомнили еще что-нибудь, или нет?

— Простите, но я в прошлый раз рассказала вам все, что знала. У меня нет о нем никаких известий!

— Как же так получается, гражданочка? У вас муж сбежал, а вы ничего не знаете. Разве так в советской семье советские люди относятся друг к другу? Вы что же, не интересовались делами вашего мужа? Вы женаты уже почти 20 лет!

— А что я могла знать? — Лидия Сергеевна чувствует себя крошечной и ничтожной в мрачном тесном кабинете. Слезы стоят уже где-то у самых глаз. Только не здесь, Господи, не сейчас!

— Я зачитаю вам сейчас показания сослуживцев, бывших с вашим мужем на конференции в Великобритании. Они утверждают, что он еще в прошлой поездке постоянно общался с представителями вражеских капиталистических стран. А ведь тогда вы ездили вместе с ним!

— Я вам клянусь, что ничего не знаю! Для меня побег моего мужа за границу был страшным и неожиданным ударом. Я говорила это на трех предыдущих…

Лидия Сергеевна запнулась. Она не могла заставить себя выговорить слово «допросах». «Одеться нужно было по-другому», — метнулась запоздалая мысль, словно вспугнутый мышонок. Привыкшая всегда быть нарядной, Лидия Сергеевна внезапно с предельной ясностью почувствовала несоответствие своего модного заграничного костюма из кожи «лаке» и грязно-зелено-коричневых бесформенных мундиров собеседников. Сотрудники смотрели на нее спокойно и выжидающе грязно-зелено-коричневыми, под цвет кителей, глазами. Так смотрит богомол на свою жертву — с полным безразличием и сознанием своего неизбежного превосходства.

Чтобы не встречаться с этими глазами, Лидия Сергеевна уставилась в стену. Забыла! Плакат на этой стене еще в прошлый раз заставил ее дрожать от страха. Изображенный на нем бумажный человечек сминался под напором громадного кулака, на котором было написано: «Будьте бдительны!». Тело человечка было испещрено словами «шпионаж», «диверсия» «вредительство» и «провокация». Ужас, стоявший в глазах у человечка, был сродни ужасу, теснившемуся в сердце у Лидии Сергеевны — всепоглощающий и безнадежный. Лицо человечка казалось ей собственным зеркальным отражением. Такое же белое и испуганное. Но смотреть на мучителей было еще хуже.

— Зря вы запираетесь, Лидия Сергеевна. Мы ведь все равно обо всем узнаем. Да мы и так знаем. Мама у вас на пенсии. Дочка в школе отличница. Пока что… А на работе теперь у вас неприятности. И это — понятно! Статистика, уважаемая Лидия Сергеевна! Показатели! Директору вашему, зачем себя под подозрение подставлять, а? За укрывательство предателей Родины…

— Я не предательница! Я никогда не предавала Родину! Да, я ездила с мужем в заграничную командировку! Но мне же официальное разрешение дали! Да вы же сами, ваши сотрудники…

— Спокойнее, спокойнее, уважаемая Лидия Сергеевна! Мы помочь хотим вам. Жалеем вас. А вы так к нам относитесь. Голос повышаете. Нехорошо. Да, мы давали вам разрешение. Да, мы проверяли вас и вашего мужа. А в итоге? Что? Человек, казавшийся благонадежным, с хорошими показателями, вдруг — раз! И остается во вражеском капиталистическом лагере. А вы запираетесь. Не хотите нам рассказать, как все было.

— Я не запираюсь. Я действительно ничего не знала! Я ждала его из аэропорта, собрались гости, я пирог испекла…

Лидия Сергеевна опустила голову очень низко к столу, делая вид, что изучает микротрещинки — кору старого облупившегося лака. Пальцы ее вцепились в сумочку, и вся она сгорбилась, скукожилась, стараясь, стать еще меньше, еще незаметнее.

Но яркий круг лампы не отпускал, накрывал ее с головой, будто белого клоуна на арене — в пудре и слезах.

— Ну, вот опять. Слезами тут не поможешь Лидия Сергеевна. А помочь можно только рассказав нам, с кем и о чем ваш муж договаривался в прошлую поездку. Имена его друзей, контакты?

— Не знаю! Ах, ничего я не знаю, ну поверьте мне, ну пожалуйста!

— Вот так жена советского гражданина! «Не знаю»! Разве не должен каждый помнить, что враг не дремлет, что нужно быть бдительной? Из-за такой жены как вы, ваш муж, советский человек, гражданин, попал в лапы агентов капиталистической пропаганды! Погнался за наживой. За долларом! Предал святое дело строителей мирового коммунизма. И вы думаете, на вас нет пятна? Вы ошибаетесь! Ваше «не знаю» — преступно. Вы должны были вовремя обратить внимание на разложенческие настроения вашего мужа, привлечь общественность, в конце концов! А вы предпочитали «не знать». А может, вы нас просто морочите? Укрываете своего мужа, а сами только и думаете, как перебраться к нему?

— Нет, нет, нет, я не думаю, как я могу, у меня мама, дочка, куда перебраться, как можно?

— Мы хотим вам помочь Лидия Сергеевна! Вы же понимаете, как сложно вам будет, такому специалисту, с такой высокой квалификацией, оставить вашу профессию и пойти, к примеру, дворником или уборщицей? С таким пятном на биографии никуда вас больше не возьмут.

Лидия Сергеевна похолодела. Лишиться любимой работы для нее было немыслимо. Даже одно упоминание об этом приводило в ужас.

— Подумайте обо всем, Лидия Сергеевна. Хорошенько подумайте. До новой нашей встречи. До скорой встречи!

Получив подписанный пропуск на выход, Лидия Сергеевна обожженным мотыльком метнулась к дверям. Огромным усилием воли она заставила себя прошептать: «До свидания». Но уже в дверях ее вновь окликнули.

— Лидия Сергеевна!

Она резко повернулась, зашаталась на высоких каблуках, и чуть было не упала.

— Лидия Сергеевна. А вы знаете, кто еще совершил предательство по отношению к Родине вместе с вашим мужем?

Она молчала. Он тянул паузу, но она уже знала, что он скажет. Затем громко, припечатывая каждое слово, как пощечину: «Младший научный сотрудник Бойко Татьяна Викторовна. Двадцати пяти лет. До свидания».

Скверик

Верховодила всеми, конечно, Ленка. В грязном, коротюсеньком, платьице, застиранном до неопознаваемости расцветки. Дополняли наряд сандальки на босу ногу и серые трусишки, вызывающе торчащие из-под платья. Высказывалась Ленка безапелляционно и знала выраженьица, о смысле которых остальные ребятишки могли лишь догадываться. Потому всегда уважительно ее слушали. Ленка жила на первом этаже старинного серокаменного дома, а окна ее комнаты выходили в скверик, где ежедневно выгуливалась малышня. В этом тоже было несомненное Ленкино преимущество — она знала все и обо всех. И могла, например, сидеть на окне, неприступная и гордая, и не отзываться на просьбы быть третьей в «хали-хало».

Скверик был маленький, один из тех старых ленинградских сквериков с низкорослыми вязами, горкой-слоном, которую никогда не заливали зимой, песочницей без песка и бетонной невысокой оградкой «ромбиками». Незабываемая летняя прелесть царила в этих «городских оазисах». Нечто сельское, с кустами сирени, ободранными, но очень ароматными. Такой тихий тенистый уголок, теплый и, засыпанный красными тополиными сережками — «гусеничками», а летом — комьями снежно-воздушного тополиного пуха. Улицы во всем квартале были брусчатые, а дома — старинные особняки, превращенные в коммуналки. Днем в переулке было тихо-тихо, а вечером, после детсада, если обманчивая ленинградская погода располагала, ребятишек выпускали погулять вот в этот самый скверик. Ленка и тут устроилась лучше всех. Родители-алкоголики не водили ее в детский садик. Им было лень вставать рано утром, дабы сопровождать ребенка в столь никчемное заведение. И к тому же, пришлось бы раскошелиться на одежку, что в их планы, точно, не входило. А посему, Ленка была предоставлена самой себе и стояла явно на целую ступеньку выше, чем обремененные садом, родителями и бабушками детеныши «из приличных семей».

Веселее всего, разумеется, было дразнить Аську. Пухлая, наивная, с круглыми доверчивыми глазами, Аська была и впрямь, лучшая мишень для насмешек. Отец ее работал где-то за границей, и Аська щеголяла в невиданных красных кримпленовых штанах на лямках и трикотажной, цвета морской волны, кофточке с тесемками на рукавах. Даже бантики у дурочки были импортные и аккуратно вплетены в косички-«баранки» бабушкой, учительницей на пенсии. Ленка оглядывала Аськин наряд из вожделенного всеми ленинградцами валютного магазина «Березка» и задумчиво изрекала: «В штана-а-ах только мальчишки ходят…» Обидчивая Аська заливалась слезами и убегала. Смех «группы поддержки» преследовал ее до самого дома, где недоумевали над причиной несчастья мама и бабушка, одевавшие дитятко «с иголочки».

Аська очень хотела быть «как все», ну, хотя бы «казаться», но Ленка была неподкупна. Поднесенная Аськой в дар заветная супердефецитная жевательная резинка «Бубль гум» отправлялась в рот и начиналось: «Твою куклу зовут Ханна? Такого имени нет!» И снова по кругу: слезы, общий хохот, побег домой. Аська упрашивала родителей купить ей советскую куклу с вытаращенными глазами и синими волосами, и еще, конечно, платье, как у Ленки, ей казалось, тогда никто не скажет, что она «не такая». Мама же, беспечная, словно птичка, изящная, красивая, всегда такая нарядная (ей-то попробуй, скажи, что брюки носят исключительно мальчики), только смеялась. Тяжеловесная Аська плакала и пряталась по углам. Тогда на помощь приходила бабушка. Она усаживала Аську в огромное старинное кресло и, занимаясь своими делами, как бы невзначай, рассказывала про свою жизнь. И тогда наивные круглые Аськины глаза высыхали, рот приоткрывался, и переносилась она в другие годы, в другой мир…

— В нашей семье, — говорит бабушка ­­– двенадцать детей было!

— Вот, должно быть, весело! — завидует Аська, ­– она-то либо одна целыми днями, либо с чужими детьми в «дрянском» (слово собственного сочинения, но точно отражающее действительность) детском садике.

— Весело-то весело, но ссорились не меньше вашего! — осаживает бабушка. Аська упирается: «Вот был бы у меня братик или сестричка — тогда совсем другое дело»! Какое «другое», Аська понимает смутно, но точно — «другое»! Но — несбыточно: «В коммунальной комнате и так не развернуться», — говорит мамочка.

Аська представляет семью своего прадеда (как на фотографии): сам прадед, в мундире с орденами, во главе стола, рядом — прабабушка, красивая, с пышной прической, вся в белых кружевах, и мал мала меньше детишки — как один нарядные и веселые. Вот бы с ними посидеть! На фотографии столовая выглядит огромной и обставлена красивой резной мебелью. У бабушки почти ничего не сохранилось, только шкаф и буфет старинной немецкой работы. Да и площади тоже, считай, не осталось. Из восьми комнат лишь одна закрепилась за бабушкой после «уплотнения».

Обедать в прежние времена садились лишь тогда, когда приходил домой глава семьи и кормилец, прадедушка Иван. Возвращался он с работы всегда ровно в семь вечера. Без десяти семь вся семья уже сидела за столом, в ожидании. Бабушкина мама внимательно прислушивалась и, когда слышала шаги мужа, поднимавшегося по лестнице, давала знак кухарке вносить в столовую суповую миску. Все кланялись вошедшему отцу семейства, и только тогда, когда он, произнеся молитву, садился за стол, начинали разливать суп по тарелкам. Аську восхищает церемонность старинного уклада: должно быть чудесно вот так собираться за столом всей семьей каждый день! А нынче такое возможно лишь по праздникам! Взрослые приходят и уходят в разное время, едят наспех, на ходу, «кусочничают», как говорит бабушка.

В кухню и в комнаты прислуги рядом с кухней детям ходить запрещалось — дети жили на «белой половине». У самых маленьких имелись «кормилицы» и «нянечки». Жила прислуга в кухонном помещении на антресолях. Зачастую были эти женщины беспробудно дремучими и безграмотными. Да и неудивительно: некоторые совсем молоденькими приезжали из дальних деревень в город и устраивались пестовать малышей. Потому и менялись часто — очень уж бывали бестолковыми. Бабушка вспоминает, как одна такая нянчила крошечного племянника Витеньку: носилась с ним, как угорелая, по кухне и громовым голосом пела: «Убаю-у-киваю, эх, улюлю-у-киваю-ю-ю!» Ребенок, разумеется, под такую какофонию заснуть не мог и жалобно ревел, а нянька с новой силой принималась петь и, не добившись желаемого результата, разочарованно прибавляла: «Эх! Урево!!» Нужно ли говорить, что эта милая воспитательница не продержалась в доме и недели. Когда малышня подрастала, в доме появлялись «бонны» и «гувернантки». Эти были, напротив, дамы образованные: учили детей языкам, музыке и рисованию. А потом подросших чад отдавали в пансион на обучение (девочек — в институты, а мальчиков — в военные корпуса), и приходили они домой лишь на выходные. Аська задумывается — плохо ведь без мамы так долго. А бабушкино повествование катится ровно и неизменно переходит на уморительные истории про забавные проделки младших детей.

— Бабуля, расскажи про «мамину шоколадку!» — просит Аська.

— Неужто, не надоело, вчера только рассказывала, — улыбается бабушка.

— Нет, не надоело, ну расскажи!

— Ну ладно, — сдается бабушка и начинает историю про маленького братца Митеньку.

Бабушкин папа был учителем. И считал себя большим авторитетом в воспитании детей. А нужно сказать, что в те времена в семьях сладкое давали детям редко: считалось, это вредно для зубов. Как-то после обеда папа раздал всем по шоколадке. Дети, разумеется, мгновенно расправились с лакомством, а мама свою шоколадку есть сразу не стала, а отнесла до поры до времени в свою спальню. Сладкоежка Митенька пробрался туда, чтобы «посмотреть» на шоколадку. Ну, и как-то незаметно для себя отгрыз от нее кусок. За этим занятием застал его случайно отец. Возмущению родителя не было предела. Он позвал мать, поставил провинившегося Мишу прямо перед собой и заявил: «Раз ты такой бессовестный, сын, то давай, доешь при нас мамину шоколадку!»

Митенька, державший сладкое в руках, заревел.

— Ну, мы ждем! Мы хотим видеть, как ты будешь есть мамину шоколадку! — угрожающе пророкотал отец.

Преступный Митенька зашелся ревом, но шоколад не выпустил. Он ревел и ел, ел и ревел, под возмущенные крики своего отца, который не мог поверить, что его воспитательный манёвр потерпел полное фиаско. Мама же, спрятавшись в тени огромного резного гардероба, тихонько посмеивалась, глядя на эту сцену.

— Ладно, — говорит бабушка, поднимаясь с кресла. — Хорошо болтать, но дела ждут, не дождутся! Иди, поиграй пока сама.

Аська послушно встает, хоть и не хочется, чтобы заканчивалось погружение в иные времена. Скверик с Ленкой и обидами забыт до завтрашнего дня. Послонявшись по комнате, она решается совершить вылазку в коридор. Если повезет, то удастся покататься на скользком от мастики паркете!

Коммунальный коридор

Прежде чем пуститься в путешествие по необъятным закоулкам коммунальной квартиры, нужно осторожненько выглянуть из комнаты и посмотреть, не идет ли в кухню злющая бабка Елизавета Власьева. А иначе — пропало катание на скользких паркетинках, ежели ей на дороге попадешься. В навечно засаленном халате, с тюрбаном на голове, сооруженном из свалявшегося пухового платка («давление мучает, зараза!»), она важно шествует с кастрюлями наперевес, и лицо ее с поджатыми в нитку губами, перекошенное ненавистью ко всему на свете, изжелта-бледное и одутловатое парит в полутьме коридора. Елизавета Власьевна привычно недовольна: на общей кухне она извергает сто слов в минуту, уличая соседей в разнообразных, но непременно «смертных» грехах. «Свет в туалете не гасят, убираются нерадиво, шумят, музыку крутят до полуночи, детей балуют, одеваются как черте-что, готовят что попало…»

Ура, путь свободен: страшная Елизавета Власьевна уже достигла кухонного помещения, и можно смело выныривать в длиннющую коридорную кишку. Перво-наперво — на сундуке посидеть. Сундук — громадный, кованый бабушкин сундук — стоит ровно под телефонным аппаратом, чей черный корпус четким силуэтом выделяется на серо-желтых засаленных обоях, сплошь испещренных номерами, неизвестными, давно забытыми. Жильцы коммунальной квартиры садятся по очереди на бабушкин сундук и звонят куда-то. И вечно спорят о том, кому нужнее срочно позвонить и кто «слишком долго занимает общественный аппарат». Но это происходит вечером, после рабочего дня, а сейчас, когда все на службе, можно уютно устроиться на сундуке, и помечтать, и представить, как здесь все было устроено раньше. Аська знает, что прежде квартира целиком принадлежала бабушке. Вернее, ее мачехе, а потом уже бабушке. И коридора этого, заваленного ненужным хламом, страшного, узкого, темного, словно путь в преисподнюю, вовсе и не было, а тянулась светлая и радостная анфилада бесконечных, изящно убранных комнат… Но об этом никому говорить нельзя! И двери анфиладные заклеены обоями. Сложно понять — почему. А еще сложнее понять, отчего нынче в бабушкиной квартире живут посторонние люди — целых двадцать человек в пяти комнатах, а у бабушки осталась лишь одна, разгороженная самодельными тощими перегородками на «пенальцы». И в этих пенальцах — бабушка, мамуля, папа и сама Аська. А эти самые посторонние, что вселены на бабушкину площадь, все время командуют. Мамуля их сторонится, а бабушка — нет, бабушка всех любит, для каждого найдется у нее доброе слово и ласковый взгляд.

Аська сползает с сундука. Дальнейшее путешествие по общему коридору все опаснее, и страх сладко подсасывает под ложечкой. Ежели удастся пройти до конца и никого не встретить, то получится покататься на натертом до блеска мастикой дубовом паркете. Пока страшная бабка Елизавета Власьевна готовит в кухне обед и ругается на соседей, ее муж, хмурый дед Андрей (мамочка говорит — доносчик и кляузник), мирно спит в ожидании трапезы. Аська побывала как-то с бабушкой на занимаемых ими метрах: повсюду полированная мебель, пестрые половики и белые, вышитые цветными нитками салфеточки. Особенно поразила Аську кровать. Высокая, блестящая, с железными шариками в изголовье, она была покрыта белоснежным кружевным покрывалом, а сверху громоздилась целая пирамида подушек в кружевных же наволочках.

Такая же в точности кровать, но покрытая двумя черными от грязи перинами, у другой соседки: бородатой и бородавчатой старухи — тети Нюши. Эта тетка Нюша — притча во языцех и предмет бесконечных насмешек мамочки и ее изящных подружек. Явилась Нюша из глухой деревни, поступила на фабрику и была подселена, среди прочих трудящихся нужного происхождения, на бабушкину жилплощадь. Это когда бабушку «уплотняли». То есть делили ее квартиру, завещанную отцом и мачехой, на каморки для чужих людей. Аська плохо понимает, почему это произошло, но забавные истории про глупую тетю Нюшу ей нравятся. Особенно про то, как тетя Нюша в ЖЭК на политинформацию ходила. Вернулась она с горящими глазами и на кухне восторженно повествовала, будто лектор, ученый человек, говорил: «Нашли в пустыне двадцать пять Бакинских комиссаров, и все раком зараженные». Тут мамочка с подругами начинают хохотать столь заразительно и долго, что Аська, которая ни слова из истории не поняла, поневоле смеется вместе с ними.

Комната тети Нюши — самый крошечный пеналец в квартире. Это помещение больше похоже на гроб, чем на комнату. Однако, во всем имеются свои плюсы — можно не вставая с кровати протянуть руку и достать любой необходимый предмет. А Нюша — добрая душа и всегда угощает чаем с карамельками. Аська с удовольствием просиживает долгие часы у нее в каморке и слушает веселую старушечью болтовню. Даже ночует там несколько раз, когда у родителей поздние гости и танцы. Но дружба с тетей Нюшей обрывается внезапно: мамочка обнаруживает на руке у дочери красные пятнышки и немедленно бьет тревогу — в квартире завелись клопы! Вскоре выяснилось, что клопов развела милейшая грязнуля тетя Нюша. Две недели все жильцы, забыв про привычные междоусобные свары, в благородном единении понося легкомысленную бабусю, промазывали склизким и серым хозяйственным мылом каждый потаенный уголок мебели и каждый шов на обоях. Но тщетно. Сытый и пьяный клоп днем насмешливо таился в щелях, а ночью вновь яростно вгрызался в людские тела. С огромным трудом была добыта профессиональная и весьма дорогостоящая «морильщица», залившая недра квартиры невероятно вонючей желтой липкой жижей. На комнату тети Нюши пришлось скидываться всем миром: у нее денег отродясь не водилось, а лично ей клопы и не мешали, привычная к насекомым толстокожая бабка их вовсе не замечала. Наругавшись вдоволь и убедившись, что клопы ушли и, похоже, не вернутся, квартира ненадолго успокаивается. Но отныне вход к тете Нюше Аське строжайше запрещен: мало ли, какую заразу подцепит ребенок в рассаднике антисанитарии.

Далее, по ходу коридорной кишки — страшные комнаты горького пьяницы, столяра дядьки Коли. У него грубое красное, словно вырубленное из дерева лицо и невнятная речь. Днем его бояться нечего — на работе до шести, как штык. Бабушка говорит: «Золотые руки, а ежели не пил бы, так цены бы ему не было». Это — правда: когда дядька трезвый, то молчит и чинит все, что попросят. Но обычно он пьян и злобен, ругает город и городских, вспоминает родную деревню, тоскуя и злобясь, и, озверев, гоняется с топором за своей тихой и работящей женой Фроськой.

Еще дальше — комната вечно пустующая, ее жильцы работают на севере. Соседи, упоминая о них, кривят рты и цедят: «За длинным рублем подались, а площадь простаивает».

И, наконец, последняя дверь, за которой — «хоромы»: целых три просторных комнаты, принадлежащие пожилой музыкантше тете Зое. Тетю Зою Аська обожает: она добрая, учит нотам и дает побренчать по желтым клавишам лаковобокого черного рояля. А еще, она всегда угощает шоколадками и дарит маленькие красивые подарочки. Аська почти каждый день «пасется» (так говорит бабушка) у милой тети Зои. Детей-то в квартире больше нет, вот Аська и мыкается одна. Изредка Елизавете Власьевне «подкидывают» внучку Олю, Аськину ровесницу. Но поиграть, обычно, не удается. Оленьку из комнаты не выпускают, а за обедом заставляют оставаться за столом, пока не доест. Оленька терпеливо высиживает часы, но одолеть бабкины харчи ей вовсе невозможно, и заканчивается все это обычно одним и тем же: бедняжку тошнит непрожеванной пищей, за что Елизавета Власьевна долго и нудно распекает воспитанницу на все корки. Тут, не дай бог под руку попасть — и тебе достанется на орехи.

Однако, похоже, сегодня повезло — все двери стоят молчаливо и Аська решается. Она разбегается и скользит далеко-далеко на подошвах войлочных тапок по натертому паркету коридора, словно по ледяной дорожке, пытаясь поднять ногу в «ласточке» и представляя себя звездой фигурного катания.

В гостях у принца

В огромном доме мадам Прето с этажа на этаж нужно перемещаться в лифте! А управляет им добрый пожилой дяденька в специальной нарядной одежде. Просторный, отделанный деревом и украшенный зеркалами лифт содержит в себе прелестные красные бархатные диванчики! Аська впервые видит такую диковину. В Ленинграде, чтобы попасть к себе в квартиру, нужно взбираться пешком на пятый этаж. Правда, у бабушкиной сестры, тети Лики, есть лифт, но совсем другой! Он крошечный — с трудом помещаются двое, очень вонючий и страшно-престрашно скрипит. Аська всегда боялась того лифта — после него ей снились кошмары: будто бы кабинка срывается и падает, и она, Аська, летит, запертая в этой каморке, в темноту, в никуда, в никуда… Просыпалась после этого сна, дрожа от страха и в слезах. Но в доме мадам Прето лифт совсем не такой! На полу толстый красный — в тон диванчикам — ковер, и пахнет потрясающе. Пока поднимаешься, можно посидеть и послушать ласковое подшучивание лифтера. Вот он останавливает лифт, открывает красивую узорчатую решетку-дверь и выпускает тебя в столовую, завтракать.

— Бон аппетит! — говорит он вслед и улетает вниз, на первый этаж.

За большим, накрытым белоснежной скатертью столом, уже сидят и улыбаются мадам Прето и ее муж Франсуа. Они — полная противоположность друг другу внешне, но абсолютно согласны друг с другом во всем. Мадам — кругленькая, маленькая, очень молодящаяся пожилая дама с внушительным бюстом и крошечными ножками. Одета она всегда в умопомрачительные кружевные, парчовые, газовые платья, декольтированные самым пикантным образом со всех сторон. Идеальной формы, розовые с перламутром ногти (предмет особой зависти: у Аськи ногти вечно обгрызены, а под ними — черная каёмочка, как ни отмывай!). Величественная прическа (прямо с раннего утра!) и, конечно — туфельки — бисерные, шелковые, расшитые цветами, золотые, серебряные — мадам меняет их по нескольку раз в день, вместе с платьями. Аська называет их «Золушкины туфельки», а мамочка почему-то смеется над нарядами мадам Прето, говорит, они вычурные и безвкусные.

Муж мадам, Франсуа, тоже одет с иголочки. Высокий, подтянутый, темные волосы с проседью гладко зачесаны, всегда в безукоризненной белой рубашке и при костюме — утром в светлом, а вечером в темном. У пожилой пары нет детей. Они поглощены собой и постоянно делают друг другу подарки: кругосветное путешествие, украшения, новшества для дома или просто милые пустячки. Они обожают вечеринки, приемы и разъезды, вот почему мадам Прето охотно приглашает малышку-Аську погостить несколько дней: это лишний повод вновь объехать всех знакомых вместе с девочкой.

За завтраком мадам Прето не умолкает ни на минуту: рассказывает, как вчера ездила по магазинам, что видела и что купила. Франсуа и Аська слушают ее веселую болтовню и улыбаются. Тихие слуги подают свежайшие круассаны, масло, джем, кофе со сливками (традиционный французский завтрак) — и непременно, специально для Аськи — вкуснейшие пирожные. Сверкает серебро кофейника, скачут веселые солнечные зайчата в изгибах маленьких ложечек, белоснежные полотняные салфетки укутывают тонкий французский батон — «багет» с невыносимо аппетитной и румяной хрустящей корочкой. Фарфоровые, нежно-розовые чашечки так тонки, что буквально просвечивают насквозь, Аська все время боится раздавить какую-нибудь из них пухлыми неловкими ручками. Свет из огромных блестящих окон заливает столовую, в углу которой величественно возвышается резной дубовый буфет, сверкающий начищенными бронзовыми ручками и намытыми цветными стеклышками. Подобный, кстати, стоит у Аськи дома в ленинградской коммуналке, и она ощущает некое радостное единение с гостеприимными хозяевами от обладания схожими предметами. После завтрака выходят на балкон. Франсуа курит тоненькие светлые сигары, мадам Прето без умолку болтает, а Аська смотрит вниз, на ухоженный сад с прудами, мостиками и дорожками. В этот час уже трудятся садовники, подстригают кусты.

— В новом сезоне модны геометрические фигуры, — комментирует их действия мадам Прето.

И тут же рассказывает про своего знакомого, который приказал весь свой сад превратить в подобие громадной шахматной доски с фигурами — она предлагает поехать и посмотреть, что получилось. Франсуа благосклонно кивает, глядя на дымок своей сигары. Он никогда не спорит с женой. А мамочка говорит: «Было бы глупо спорить с миллионом долларов!» Дело в том, что мадам Прето — несметная богачка. А Франсуа — всего лишь ее муж. Так говорят взрослые, но Аське не очень понятно, что это значит. Дома, в Ленинграде, все деньги, которые мама и папа приносят с работы, передаются бабушке «на хозяйство». А уж она потом распределяет, на что и как их нужно потратить. На все праздники, на подарки и отпуск деньги откладываются отдельно. А если начать что-нибудь выпрашивать в магазине, неизменно услышишь: «Сейчас купить не могу. У нас мало денег». Хорошо, когда много денег! Как у мадам Прето. Поэтому с ней здорово ходить по магазинам ­– она никогда не отказывает ни в чем. Вот и сегодня без споров покупает Аське огромного надувного розового зайца. И пушистого плюшевого медведя. И новую спальню в домик для кукол. А себе — шикарное, переливающееся радугой бриллиантовое колье. Мадам желанный посетитель везде. Стоит только посмотреть, как суетятся продавцы и официанты при ее появлении.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 72
печатная A5
от 348