Бесплатный фрагмент - Впечатлительная Грета — 5. Вечная Мамзель

Оранжевое настроение

Мадемуазель Грета была натурой впечатлительной и даже истеричной, как позабытый на плите свистящий чайник. Эмоции в ней не просто жили — они клокотали, ежесекундно грозя обдать окружающих кипятком. Она могла впасть в меланхолию лишь оттого, что ее кошка Кики не захотела поиграть с ней, но в тот день мироздание решило нанести удар посильнее.

Возвращаясь от психотерапевта (где целый час бережно препарировались ее бесчисленные фобии), Грета замерла у своего крошечного огородика в саду. На боку гигантской тыквы — плода ее многомесячного бдения и нежных бесед — красовалось вырезанное кем-то нецензурное слово. Для Греты это не было актом вандализма над овощем. Это было публичное осквернение ее души.

Она издала вопль такой ультразвуковой мощи, что птицы в округе мгновенно утратили волю к щебету.

— Боже, как мне пережить эту травму! — рыдала мадемуазель, картинно хватаясь за сердце. — Это же не просто плод, это алтарь моего терпения!

На крик, словно на зов сирены, явился сосед — мужчина, у которого эксцентричные выходки Греты вызывали жгучий интерес. Мадемуазель дала ему прозвище Тропик, поскольку он был ходячим манифестом гавайского стиля.

В тот день на нем была классическая «алоха», от которой у Греты рябило в глазах: огромные, агрессивно-красные гибискусы на ядовито-желтом фоне, перемешанные с зелеными листьями монстеры. Рубашка была расстегнута ровно настолько, чтобы продемонстрировать и загар, и полное отсутствие скромности.

Довершали образ ослепительно-синие шорты, эффектно подчеркивающие загар, и соломенная шляпа, придававшая ему вид беспечного фланера.

— Мадемуазель, к чему этот надрыв? — мягко пропел он, приближаясь с видом опытного укротителя. — Я знаю рецепт исцеления. Давайте пустим этого сквернослова на пирог? Поверьте, месть, поданная с корицей и сахаром, — это чертовски увлекательно.

Близость соседа — молодого, пахнущего льном и летним ветром — подействовала на Грету как электрический разряд. В голове вихрем пронеслись образы: мука на щеках, совместное разделывание оранжевой плоти овоща, случайные касания пальцев… Но привычный демонический дух противоречия взял верх.

— Какой пирог?! — взвизгнула она, переходя на благородный трагический фальцет. — Вы предлагаете мне съесть жертву вандализма?! Это же все равно что пустить на рагу раненого друга!

Она вцепилась в тыкву, словно пытаясь закрыть собой начертанное на ней позорище. Сосед сменил тактику. Он сократил дистанцию до опасного минимума и произнес низким, бархатным полушепотом:

— Мадемуазель, в такие минуты нужно просто… обнять свою тыкву. Растения — эмпаты, они впитывают нашу нежность. Поделитесь с ней теплом, и она исцелится вместе с вами.

Грета замерла, сраженная этой сюрреалистичной глубиной мысли. В ее воображении тут же возникла сцена: она прижимает к груди увесистый плод, а рядом сосед — широкоплечий и сосредоточенный — так же нежно баюкает вторую тыкву. Истерика начала медленно сменяться странным, щекочущим осознанием: ей чертовски не хватало именно этого — тепла, поддержки и капли чистого безумия в ком-то помимо себя.

— Возможно, вы правы, — выдохнула она, утирая остатки туши под глазами. — Давайте сделаем это вместе. Ведь тыква — она как мущина. При должном уходе и капле магии она способна превратиться в карету, готовую умчать тебя прочь от этой пошлой реальности.

И вот, посреди затихающего сада, они склонились над пострадавшим овощем, заключая его в коллективное объятие. Для Греты мир вокруг начал стремительно менять декорации. Ей чудилось, будто над ними взошло огромное, как софит, полнолуние, заливающее сад жидким серебром.

Звезды, словно подвыпившие эльфы, хихикали и подмигивали ей из бездны. Луна одобрительно кивала, а сама Грета уже не чувствовала под собой садового грунта: в своем воображении она стояла в бальном платье из тончайшего шелка, прижимая к себе волшебный артефакт, который вот-вот должен был изменить ее судьбу.

В этот миг Грету пронзило озарение: перед ней не просто жертва хулиганов, а дремлющий артефакт, заряженный энергией ее собственных страданий. Стоило ей поверить в это, как реальность послушно прогнулась. Тыква под ее руками издала утробный хруст, словно потягиваясь после векового сна. С мягким шелестом золотая пыль скрыла огородную грядку, и из хаоса стеблей возникла карета — шедевр из лунного бархата и витиеватой позолоты, сияющая в ночи, как огромный драгоценный фонарь.

С озорной улыбкой принцессы, обретшей свое королевство, Грета вспорхнула на сиденье. Внутри пахло сухими травами и предвкушением чуда. Карета тронулась, мягко покачиваясь на невидимых рессорах и оставляя за собой тыквенные семечки, которые мерцали в траве, словно рассыпанные изумруды.

Грета медленно возвращалась из астрала. Сияние звезд тускнело, карета снова обретала твердую корку и сомнительную надпись, а объятия соседа становились подозрительно осязаемыми. Она отстранилась от овоща, поправляя растрепанные волосы, и посмотрела на мужчину уже более осмысленным, хоть и все еще влажным от слез взглядом.

— Вы… вы так тонко чувствуете душу растений, — выдохнула она, прижимая ладонь к щеке. — Никто раньше не предлагал мне обнять тыкву. Это было так своевременно.

Сосед скромно опустил глаза, стараясь, чтобы в них не промелькнул азартный блеск. Его план был прост как грабли и исполнен с филигранной точностью. Сначала — создать проблему (несколько точных движений ножом в отсутствии Греты), затем — дождаться предсказуемой истерики и, наконец, явиться в роли спасителя-утешителя.

— Я просто не мог видеть, как вы страдаете, мадемуазель, — произнес Тропик, сокращая дистанцию и глядя на нее с той самой «искренностью», которой обучают только опытных сердцеедов. — Эта надпись… это ведь крик чьей-то зависти к вашему очарованию и таланту садовода. Но посмотрите на результат: теперь эта тыква нас объединила.

Он осторожно взял ее под локоть, уводя от грядки, пока у нее опять не случился перепад настроения:

— Пойдемте, мадемуазель. Карета, может, и подождет, а вот мой фирменный настой на травах и беседа о высоком — нет.

Грета шла за ним, слегка покачиваясь от пережитого шока и внезапного прилива симпатии, и в ее голове уже рисовался план их следующего свидания. А сосед довольно ухмылялся под полями шляпы. В конце концов, в любви, как и в огородничестве, все средства хороши, если хочешь сорвать такой спелый плод.

Грета, все еще пребывая в тумане своего магического трипа, послушно следовала за соседом к его террасе. Она чувствовала себя героиней романа, которую только что спасли из лап жестокой реальности.

— Вы такой необыкновенный, — лепетала она, прижимаясь к его цветочному плечу. — Другие бы просто посмеялись или вызвали полицию, а вы… вы предложили мне любовь. К овощу. Это так глубоко!

Тропик галантно пододвинул ей плетеное кресло. В воздухе пахло петуниями и его одеколоном. Он разливал чай, стараясь не выдать торжествующей ухмылки: Грета была «на крючке».

— Видите ли, мадемуазель, — вкрадчиво начал он, пододвигая ей чашку, — истинное искусство обольщения… то есть, простите, утешения, кроется в деталях. Я сразу понял, что обычные слова здесь не помогут. Вам нужен был катарсис.

Грета пила чай, томно поглядывая на мужчину, и ее взгляд упал на его руки. Он как раз изящно отставил мизинец, придерживая сахарницу.

— У вас такие сильные, артистичные руки, — промурлыкала она, но тут ее зрачки сузились. — И… странный маникюр.

На большом пальце соседа, прямо под ногтем, застряла свежая, ярко-оранжевая тыквенная кожура. А на его безупречно синих шортах, прямо у кармана, красовалось небольшое влажное пятно того же подозрительного цвета.

Грета перевела взгляд на тыкву, сиротливо белеющую в сумерках своими свежими срезами, потом снова на шорты соседа. Пазл в ее впечатлительной голове сложился мгновенно, минуя стадию психоанализа.

— Оранжевое пятно… — прошептала она, и ее голос из нежного воркования превратился в шипение перегретого радиатора. — Это не вандалы. Это не завистники. Это ВЫ!

Мужчина замер, судорожно пытаясь прикрыть пятно ладонью, но было поздно.

— Мадемуазель, я могу все объяснить! — начал он, лихорадочно соображая, катит ли «художественная резьба по овощам» на предварительную ласку. — Это был творческий порыв! Я хотел вырезать «Любовь», но… нож соскользнул!

— Соскользнул?! Шесть раз подряд, буква за буквой?! — Грета вскочила, опрокинув стул. — Вы осквернили мой символ надежды, чтобы затащить меня пить этот ваш травяной сбор?! Вы — монстр! Садовый маньяк!

Тропик понял: либо он сейчас проявит чудеса красноречия, либо сахарница станет последним, что он увидит в этой жизни. Он не двинулся с места. Напротив, он картинно опустил голову, приняв вид человека, раздавленного собственной страстью.

— Да! — воскликнул он, едва не сорвав голос на драматический шепот. — Да, это сделал я! Вызовите полицию, Грета! Скорее, пусть меня закуют в наручники, потому что я опасен! Я безумен от того, что вы каждый день разговариваете с овощем, с кошкой, со своими нарядами, с кем угодно, но не замечаете соседа, который готов ради вашего взгляда выполоть все сорняки в этом районе!

Грета занесла сахарницу над головой, но замерла. Логика врага была пугающей, но по-своему лестной.

— Вы… вы испортили тыкву из ревности? — ее голос дрогнул, гнев начал смешиваться с опасным для ее рассудка любопытством.

— Я хотел привлечь ваше внимание! — продолжал Тропик, видя, что сахарница медленно опускается. — А то слово… это был крик души! Это была метафора того, как я себя чувствую, когда вы проходите мимо, не глядя на меня! Ну хорошо, признаю, я переборщил с метафорой, но ведь вы наконец-то обняли меня… то есть тыкву!

Грета тяжело дышала. Она посмотрела на оранжевое пятно на его шортах, потом на его загорелое лицо, освещенное мягким светом террасы. В ее голове снова закружились кареты, полнолуние и сказочные принцессы. Грань между «он подонок» и «он ради меня пошел на преступление» в ее сознании была тоньше бумажного листа.

— Вы чудовище, сударь, — наконец произнесла она, ставя сахарницу на стол, но не отнимая от нее руки. — Настоящее, неотесанное чудовище. Но… — она сделала паузу, наслаждаясь моментом, — ваша карета была очень удобной.

Сосед облегченно выдохнул и рискнул сделать шаг к ней:

— Мадемуазель, если вы меня простите, я клянусь: завтра на месте того ужасного слова я вырежу целый сонет Шекспира. Или просто посажу для вас десять новых тыкв.

В глазах Греты гнев сменился тем специфическим блеском, который бывает у женщин, осознавших масштаб своей власти над мужским безумием.

— Сонет? — переспросила она, выгибая бровь. — Шекспира? Сударь, вы хоть представляете, сколько калорий я сожгла, рыдая над этим овощем? Моя психотерапия стоит дороже, чем весь ваш урожай кабачков!

Тропик, почуяв очередную смену ветра, немедленно включил режим «кающегося грешника»:

— Я готов на любые репарации, мадемуазель! Мой сад — ваш. Мои руки — ваши. Моя честь… ну, то, что от нее осталось после акта вандализма, — тоже у ваших ног.

Грета подошла к нему вплотную. Атмосфера на террасе накалилась до предела. Она посмотрела на его яркую рубашку, на загорелую грудь, видневшуюся в расстегнутом вороте, и внезапно хитро прищурилась:

— Хорошо. Я прощу вас. Но при одном условии.

— Каком? — Тропик затаил дыхание, ожидая либо требования руки и сердца, либо счета на крупную сумму.

— Мы сейчас же идем в сад, — торжественно провозгласила Грета. — Вы берете нож и прямо под тем ужасным словом, которое вы так старательно вырезали, дописываете: «…сказала Грета и уехала на бал».

Сосед оторопел:

— И это все? Просто дописать?

— Нет, не все, — Грета кокетливо поправила бретельку платья. — После этого вы лично превратите эту «карету» в изысканный десерт. И если пирог окажется хотя бы на долю менее волшебным, чем ваша ложь про «энергию растений», я заставлю вас обниматься с этой тыквой до самого Хэллоуина. В одиночестве.

Мужчина расплылся в улыбке. Это был триумф.

— Слушаюсь, мадемуазель! Считайте, что кулинарная магия уже началась.

И вот, под насмешливыми взглядами звезд, они вдвоем вернулись к грядке. Пока Тропик, прикусив язык от усердия, дописывал на боку овоща «цитату» Греты, сама мадемуазель стояла рядом, победоносно скрестив руки на груди. Ей казалось, что луна подмигивает ей еще ярче, чем прежде.

В конце концов, какая разница, была ли карета настоящей, если кучер оказался таким симпатичным мерзавцем?

На следующее утро они оба уже были в саду. Грета решительно хлопнула ладонью по оранжевому боку тыквы, отчего нецензурная надпись согласно вздрогнула.

— Мы употребим ее внутрь, сударь. Это будет акт поглощения моей прошлой травмы!

Сосед, подхватив двухпудовый «арт-объект», кряхтя потащил его к кухне. Его ярко-синие шорты опасно натянулись, что не укрылось от внимательного взгляда Греты, которая теперь смотрела на него не как на спасителя, а как на трофей.

На кухне воцарился хаос. Мужчина орудовал огромным шефским ножом, безжалостно расчленяя символ ее надежд. Грета же, водрузив на голову поварской колпак (который в ее интерпретации выглядел как корона), отвечала за специи.

— Больше корицы! — командовала она, щедро рассыпая коричневый порошок. — Корица подавляет горечь предательства! И добавьте имбиря, чтобы жечь сердце так же, как ваши слова о сонетах!

Мужчина потел, чистил, парил и взбивал. В какой-то момент он понял, что его хитроумный план «подката» превратился в тяжелую смену в горячем цеху под руководством безумного шеф-повара. Но стоило ему взглянуть на Грету, которая с упоением дегустировала сырую тыкву, макая ее в мед, как усталость отступала.

Через час дом наполнился густым, удушающе-сладким ароматом. Когда пирог был извлечен из духовки, он выглядел божественно: золотистая корочка, под которой скрывалась нежная мякоть бывшей «кареты».

— Ну что же, — прошептал Тропик, разливая по бокалам ледяное белое вино. — За бал?

Грета взяла вилку, вонзила ее в кусок пирога и замерла. Она посмотрела на соседа, на его испачканную мукой цветочную рубашку и на свои руки, пахнущие мускатным орехом.

— Знаете, сударь, — произнесла она с набитым ртом, прикрыв глаза от удовольствия. — Если бы вы просто пригласили меня на чай, я бы, скорее всего, отказалась. Но эта тыква… она действительно сделала мой вечер.

Она прожевала и добавила с той самой озорной улыбкой, которая заставила соседа окончательно потерять голову:

— Только в следующий раз, если захотите пригласить меня на свидание, попробуйте вырезать что-нибудь поприличнее. Например, сердечко.

Тропик рассмеялся, понимая, что его авантюра окупилась сторицей. В саду за окном щебетали птицы, а в мусорном ведре тихо покоилась кожура с остатками надписи, ознаменовавшей начало этих странных, но определенно нескучных отношений.

Чемпионка

Мадемуазель Грета обладала редким даром превращать серую обыденность в пышный театральный перформанс, где драма неизменно соседствовала с фарсом. Ее впечатлительность граничила с истерикой: в мире Греты любое событие раздувалось до масштабов античной трагедии или бродвейского шоу.

Например, как-то вечером кошка Кики не соизволила встретить хозяйку в прихожей, Грета восприняла это как акт вероломного предательства. Весь вечер и всю ночь она провела в безутешных рыданиях, оплакивая свое одиночество и коварство пушистой фаворитки.

Однажды ее прошила шальная мысль: путь к мужскому сердцу вымощен кубиками идеального пресса. Не прошло и тридцати минут, как она впорхнула в магазин спорттоваров, готовая к рекордам. Вид глянцевых плакатов с атлетичными телами подействовал на нее магически.

— О боги! — вскричала она, указывая на стену. — Какие немыслимые мышцы! Я жажду такие же! Немедленно!

К ней тут же поспешил консультант — воплощение спортивного задора. На нем были лимонные шорты, не скрывающие ни единого мускула натренированных ног, и ультрамариновая футболка с принтом в виде мяча, который, казалось, вот-вот выпрыгнет прямо на покупательницу.

Образ дополняли неоновые кроссовки и технологичные часы, сурово отсчитывающие секунды до начала новой тренировки. Ярко-оранжевая кепка венчала этот взрыв цвета.

Грета, ослепленная этим зрелищем, почувствовала, как волна вдохновения переходит в неистовый экстаз. Она принялась метаться по рядам, словно в поисках не просто гантелей, а сакрального артефакта, способного в одночасье подарить ей новое тело и новую жизнь. Ее глаза горели лихорадочным блеском: спорт перестал быть целью, он стал ее новой одержимостью.

— Мне необходимо что-то твердое! — провозгласила она тоном оперной дивы, требующей признания. В этом возгласе слышался поиск не просто инвентаря, а стального стержня для собственной души.

Заметив на полке гантели, Грета решительно вцепилась в них, но тут же охнула: металл оказался предательски тяжелым. Ее холеные руки дрогнули, а лицо исказилось в гримасе искреннего ужаса перед лицом физического труда.

— У вас все получится, мадемуазель, — подбодрил ее продавец, лучась профессиональным оптимизмом. — Это всего два килограмма — сущий пустяк для начала.

— О нет, это невыносимый груз! — выдохнула Грета, драматично приложив руку к груди. — Быть может, есть что-то более… поэтичное? Скажем, йога? Пилатес? Что-то, подчеркивающее мою природную хрупкость?

Продавец, которого она окрестила Маркизом де Гантелем, мгновенно подстроившись под настроение клиентки, разложил на прилавке коврик пурпурного цвета. Грета коснулась мягкого материала, и воображение тут же нарисовало ей картину: она замирает в сложнейшей асане, а толпа поклонников завороженно следит за каждым изгибом ее тела.

— А если я совершу оплошность? — вдруг вскрикнула она, представив, как с грохотом рушится из позы лотоса. — Весь мир будет смеяться над моим падением!

— Ну что вы, мадемуазель, — голос продавца стал бархатным, — в спорте не бывает падений, бывают лишь новые старты.

Фантазия Греты сделала новый вираж: вот она в неприлично обтягивающем трико демонстрирует чудеса гибкости, а вокруг — живое кольцо из атлетов, готовых подхватить ее при малейшем колебании.

— И они действительно бросятся мне на помощь, если я покачнусь? — кокетливо промурлыкала она, стреляя косым глазом из-под ресниц.

Продавец слегка смутился, но выдержал натиск:

— Не сомневаюсь. В такой… выразительной экипировке вы вряд ли останетесь без поддержки. Желающих подставить плечо будет в избытке.

Поймав этот двусмысленный комплимент, Грета окончательно уверовала в свою спортивную гениальность. Перед ее внутренним взором уже не просто женщина, а ожившая статуя: рельеф мышц, четкий, как линии на античном мраморе, и ягодицы, упругостью напоминающие неспелые персики, достойные лучших обложек глянца. Она чувствовала себя не просто покупательницей, а шедевром, который вот-вот явят миру.

Грета продолжала упоительно «лепить» себя в мыслях, словно податливую глину: здесь она изящно подтянула бедра, тут добавила дерзкого объема груди (неоспоримому венцу ее будущего образа) и, наконец, высекла на животе безупречный мраморный пресс. Из зеркала на нее взирало божество — фитнес-дива с лукавым прищуром, словно сошедшая с экрана дорогого рекламного ролика.

Мадемуазель кокетливо подмигнула своему отражению, твердо зная: перед таким триумфом плоти и харизмы не устоит ни один принц, даже самый искушенный.

Очнувшись от сладких грез, Грета милостиво указала на розовые гантели, коврик и тот самый облегающий комплект, который должен был возвести ее достоинства в абсолют. Она инспектировала покупки с видом полководца, принимающего парад, уже чувствуя себя без пяти минут чемпионкой мира.

На пороге Грета эффектно притормозила. Обернувшись к продавцу, она одарила его своей самой многообещающей улыбкой и промурлыкала:

— Знаете, спорт — это ведь прежде всего закалка характера… Если я решу взойти на пьедестал, вы возьмете на себя роль моего наставника?

Маркиз де Гантель, окончательно дезориентированный этим напором, лишь густо покраснел и судорожно кивнул. Удовлетворенная произведенным эффектом, мадемуазель выплыла на улицу. Она шла по тротуару летящей походкой, предвкушая великие свершения не только на коврике для йоги, но и на полях любовных сражений, где ей теперь точно не было равных.

На следующее утро «спортивный режим» мадемуазели Греты начался с того, что она два часа выбирала наиболее фотогеничный ракурс для своего нового коврика. Когда идеальный угол был найден, а солнечный луч художественно упал на розовые гантели, Грета облачилась в ту самую облегающую форму. Зеркало подтвердило: она — опасное оружие массового поражения.

— Кики, смотри и учись, — бросила она кошке, которая с явным скепсисом наблюдала за хозяйкой из-за угла. — Сейчас ты увидишь рождение легенды.

Грета грациозно опустилась на коврик, намереваясь принять позу «собаки мордой вниз», которую видела в журнале. Однако на полпути реальность бесцеремонно вмешалась в ее фантазии. Оказалось, что коврик обладает коварной способностью скользить, а собственные конечности отказываются складываться в изящный узел.

— О боже! — вскрикнула она, когда ее ладонь поехала вперед, и Грета вместо духовного просветления едва не впечаталась носом в ворс ковра. — Это не йога, это покушение на убийство!

Она замерла в крайне нелепой позе, задрав одну ногу и отчаянно балансируя. В этот момент ее воображение тут же услужливо дорисовало сцену: она беспомощно запуталась в собственных ногах, дверь выламывают мускулистые спасатели во главе с тем самым продавцом из магазина, и он, подхватив ее на руки, шепчет: «Мадемуазель, ваша гибкость свела меня с ума!»

Эта мысль так ее воодушевила, что Грета решила закрепить успех гантелями. Сделав три энергичных взмаха, она почувствовала, как в мышцах появилось странное жжение.

— Уф… Кажется, я перетренировалась, — пропыхтела она, аккуратно укладывая снаряды на место. — На сегодня достаточно. Мой пресс уже наверняка стал тверже, а переутомление вредит цвету лица.

Она подошла к зеркалу и внимательно изучила свой живот. Ей искренне показалось, что один «кубик» уже робко наметился где-то в районе талии. Довольная собой, Грета решила, что лучшим завершением тренировки станет восстановительный сеанс — огромная чашка какао и эклер. Ведь чемпионка должна восполнять энергию!

Развалившись в кресле, она уже планировала свой завтрашний визит в магазин. Ведь ей жизненно необходим напульсник… и, возможно, наставник.

На следующий день мадемуазель Грета вновь возникла на пороге магазина, словно видение из глянцевого журнала, посвященного жизни «высшего спортивного общества». На этот раз ее облик венчали огромные солнцезащитные очки и шелковый платок, повязанный поверх кепки — Грета была убеждена, что атлеты мирового уровня обязаны сохранять инкогнито.

Заметив за стойкой Маркиза де Гантеля, она направилась к нему с грацией пантеры, которая только что слегка потянула лапу на йоге.

— О, сударь! — воскликнула она, драматично снимая очки. — Нам необходимо обсудить стратегию моего триумфа. Вчерашняя тренировка показала, что мой потенциал огромен, но… инвентарь требует дополнений. Мои запястья молят о защите!

Мужчина, уже начавший привыкать к этой театральной буре, предложил ей пару белоснежных махровых напульсников. Грета примерила их с таким видом, будто надевала фамильные бриллианты.

— Как мягко… — промурлыкала она, любуясь своими руками. — В них я чувствую себя королевой корта, даже если корт — это мой ковер в гостиной. Но скажите, сударь, — она подалась вперед, понизив голос до заговорщицкого шепота, — этот кистевой эспандер… он действительно сделает мои пальцы стальными, но при этом сохранит их аристократическую нежность?

Маркиз де Гантель, едва сдерживая улыбку, заверил ее, что эспандер — лучший друг будущих чемпионок.

— Прекрасно! — Грета щелкнула пальцами. — Берем все. И помните наш уговор о наставничестве? Я чувствую, что готова к серьезным нагрузкам. Например, завтра я планирую продержаться в позе лотоса целых три минуты. Если я не выйду на связь к полудню — знайте, я пала жертвой собственной целеустремленности!

Покинув магазин с новым пакетом сокровищ, Грета шла по улице, ловя на себе взгляды прохожих. Она была абсолютно уверена: напульсники светятся ярче, чем витрины бутиков, а ее завтрашняя «тренировка» (которая наверняка снова закончится чаепитием с Кики) — это лишь временное затишье перед мировой славой.

Субботнее утро в центральном парке было слишком спокойным, пока в него не ворвалась Грета. Она решила, что домашнее заточение губительно для ее спортивного гения — мир обязан был увидеть эти белоснежные напульсники в действии.

Мадемуазель выбрала самую людную аллею, неподалеку от площадки, где суровые мужчины подтягивались на турниках. Расстелив свой коврик пурпурного цвета прямо под вековой липой, она приняла позу, которую сама называла «Спящая нимфа перед прыжком», а учебники по йоге — «Никак».

— Главное — дыхание, — громко прошептала она, чтобы проходящий мимо симпатичный бегун обязательно это услышал. — Вдох — грация, выдох — победа!

Грета решительно подняла ногу, намереваясь изобразить ласточку, но тут ее взгляд упал на группу молодых людей скейтерской наружности. В ее голове мгновенно созрел план: зачем просто стоять, если можно эффектно «нуждаться в помощи»?

Она слегка качнулась, ее лицо изобразило высшую степень спортивного изнеможения, и Грета начала медленно клониться в сторону ближайшего молодого человека в широких штанах.

— О, небеса! Мой вестибулярный аппарат не выдерживает накала страстей! — воскликнула она, картинно заваливаясь назад.

Скейтер, проявив чудеса реакции, подхватил ее под локоть:

— Осторожнее, мадемуазель, у нас тут асфальт жесткий.

— О, вы мой спаситель! — Грета заглянула ему в глаза, мгновенно забыв о йоге. — Это все из-за чрезмерного рвения. Мой тренер — между прочим, настоящий маркиз — предупреждал меня, что моя страсть к рекордам может быть опасна!

Она выпрямилась, поправила напульсник и бросила на толпу победный взгляд. Половина парка уже наблюдала за «чемпионкой». Грета поняла: миссия выполнена. Спорт официально покорен, пришло время для более важных дел.

Свернув коврик, она направилась к ближайшему киоску с мороженым. В конце концов, великая атлетка заслужила свою порцию углеводов за героическое выживание в условиях дикой природы парка.

Вальс в искривленном пространстве

Впечатлительная мадемуазель Грета иногда вздрагивала даже от нежного шелеста листвы, вскрикивая так, будто ее внезапно царапнула кошка. Окружающие звуки казались ей оглушительными; порой чудилось, что мир вокруг ведет свою собственную, чересчур громкую жизнь.

Стоило ей услышать о капризах природы — будь то гроза, ливень или просто свежий бриз, — как фантазия Греты пускалась вскачь. Когда прогнозировали дождь, она на всякий случай принималась собирать «чемоданчик для потопа»: зонт, тяжелые резиновые сапоги и сменный комплект платья. В своих грезах она уже видела, как небесные хляби разверзаются, превращая улицы в бушующие реки, а ее саму — в отважную героиню приключенческого романа, спасающуюся бегством.

Однажды мадемуазель решила развеяться и отправилась в комнату смеха. К выходу она готовилась так, словно ей предстоял бенефис в кабаре. Голову венчала исполинская шляпа-кактус, усыпанная стразами и перьями. При каждом шаге кактус покачивался и безмолвно ворчал: «Грета, не забудь меня полить!»

Ее ярко-розовое атласное платье обвивало фигуру, точно глянцевый питон. Подол был густо расшит разнокалиберными пуговицами, которые при ходьбе задорно щелкали, имитируя игру кастаньет.

На канареечно-желтых туфлях пристроились гигантские банты — такие пышные, что, казалось, они вот-вот воспарят вместе с хозяйкой. «Будешь грустить — улетим!» — угрожающе подрагивали они на солнце. Завершала ансамбль сумочка в форме банана, из которой вызывающе торчал букет полевых цветов.

Грета вошла в зал кривых зеркал, затаив дыхание в предвкушении чуда. Свет мягко бликовал на изогнутых поверхностях, обещая магию. Но, едва взглянув в первое же зеркало, мадемуазель в ужасе всплеснула руками:

— Боже мой, кто это?! Я что, тайно перешла на пельменную диету?

Оптическая иллюзия безжалостно добавила ее силуэту добрую пару пудов, превратив Грету в наливную сдобную булочку. Мадемуазель схватилась за сердце, но вовремя нащупала в сумочке заветную стограммовую плитку нидерландского шоколада. Тревога отступила.

— Мущина — он как кривое зеркало, — философски подытожила она, бросив презрительный взгляд на «пельменное» отражение. — Всегда врет, даже когда молчит!

Следующий зеркальный холст преобразил ее до неузнаваемости, вытянув ноги до бесконечности. Грета так и застыла:

— Вот это фокус! Настоящая супермодель, только подиума не хватает.

Она кокетливо притопнула, но отражение вдруг запуталось в собственных ходулях и нелепо покачнулось.

— Караул! — пискнула Грета. — Ноги такие длинные, что я забыла, как ими управлять!

В соседнем зеркале произошло и вовсе немыслимое: двойник Греты дерзко подмигнул ей.

— Какая наглость! — возмутилась мадемуазель, поправляя шляпу-кактус. — Ты что, намекаешь, что я перебрала с утренним ликером?

В ответ отражение бесцеремонно показало язык. Вместо того чтобы обидеться, Грета расхохоталась — градус абсурда в комнате наконец-то совпал с ее внутренним ритмом.

Но настоящий триумф ждал ее впереди. Очередное зеркало превратило ее бюст в нечто монументальное и величественное.

— Ого! — выдохнула Грета, поправляя воображаемое декольте. — С такими «достопримечательностями» я могу не только привлекать внимание, но и диктовать условия мировой политике!

В ее воображении тут же развернулось целое полотно: утро, чашечка кофе и она — обладательница форм, способных довести до грехопадения самого сурового отшельника.

Грета уже видела, как открывает собственный дом моды, где подиумом станут городские бульвары, а ее тело — главным арт-объектом. Она представляла, как прохожие замирают, не в силах отвести взгляд от ее ослепительного образа и «огромных глаз», сияющих внутренним пожаром.

Однако в самый разгар триумфальных видений в голове Греты всплыла старая, как мир, фраза: «Главное в человеке — его внутренний мир». Эта аксиома всегда служила ей якорем, не давая окончательно улететь в стратосферу собственных фантазий. Страхи и комплексы, еще утром казавшиеся неподъемными валунами, вдруг съежились до размеров гальки.

— Ну и пусть я только что была похожа на карикатуру в кулинарной книге! — решительно заявила она своему искаженному силуэту. — Уверенность в себе — вот лучший корсет, а самоирония — самая дорогая помада!

Напоследок она бросила взгляд на то самое дерзкое зеркало, которое снова попыталось состроить ей глазки.

— Какая неисправимая наглость! — Грета шутливо погрозила пальцем своему отражению, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло.

Грета выпорхнула из комнаты смеха прямо в объятия города. Город, в отличие от зеркал, встретил ее привычным гулом и серостью асфальта, но для мадемуазели все изменилось. Она несла себя по тротуару, словно драгоценную вазу, а ее шляпа-кактус в лучах заката казалась короной сказочной империи.

Внезапно путь ей преградил знакомый, которого она называла Господином Прутом (он был тонким, сухим и напоминал абсолютно прямую ветку). Он замер, потирая очки, и с нескрываемым подозрением уставился на ее наряд.

— Мадемуазель Грета, — проскрипел он, — я, конечно, привык к вашим… особенностям, но зачем вы надели на голову ботанический сад? Это же непрактично!

Раньше Грета бы вспыхнула от возмущения или начала оправдываться, но сегодня в ее сумочке-банане лежал шоколад, а в душе — абсолютный покой. Она окинула соседа взглядом, в котором читалось легкое превосходство супермодели на отдыхе.

— Видите ли, сударь, — томно произнесла она, поправляя стразы на кактусе. — Практичность — это удел табуреток. А я сегодня настраиваюсь на волну вдохновения. К тому же, мой кактус утверждает, что вы слишком часто хмуритесь, а это вредит цвету лица.

Она грациозно обогнула онемевшего соседа, и ее пуговицы на подоле издали прощальный мелодичный треск, похожий на издевательский смешок.

Грета направилась к небольшому уличному кафе. Сев за столик, она заказала самый большой эклер и чашку крепкого кофе. Когда заказ принесли, она поймала свое отражение в блестящем боку кофейника. Оно было крошечным, вытянутым и невероятно забавным.

— Ну и пусть, — прошептала она, отламывая кусочек пирожного. — Если мир хочет быть кривым, я буду его самой яркой деталью.

Она с аппетитом принялась за десерт, заедая его еще и принесенным шоколадом. Мадемуазель уже планировала, как завтра превратит обычную покупку хлеба в грандиозный выход в свет. Ведь теперь она знала главный секрет: зеркала могут врать сколько угодно, пока у тебя есть шляпа с перьями и железная уверенность в собственной неотразимости.

Выходя из кафе, мадемуазель почувствовала странную легкость: то ли плитка шоколада в сочетании с крепким кофе вызвала в ней сахарный экстаз, то ли загадочное зеркало, что дерзко подмигнуло ей в аттракционе, оставило на ее сетчатке невидимый след иного измерения. Разум Греты, уставший от диктатуры прямых линий и скучных пропорций, радостно капитулировал, решив, что отныне весь город станет ее личной комнатой смеха.

Мир, словно заразившись от аттракциона, окончательно «поплыл». Она шла по бульвару, и ей казалось, что сами здания начали подстраиваться под ее новый ритм: фонарные столбы изгибались в галантном поклоне, а окна домов выпучивались, как глаза изумленных прохожих.

Она заглянула в витрину дорогого бутика. Вместо манекенов в строгих костюмах она увидела там саму себя — бесконечно длинную, извивающуюся, как розовая лента.

— Ну вот, — фыркнула Грета, поправляя шляпу-кактус, которая в отражении превратилась в гигантский светящийся небоскреб. — Наконец-то архитектура города соответствует моим амбициям!

Затем она зашла в местный почтамт, чтобы отправить открытку. Интерьер здесь всегда был сухим и пыльным, но сегодня Грета видела его иначе. Лица клерков за конторками растягивались в широкие, плоские блины, а очереди изгибались причудливыми зигзагами, превращаясь в живой орнамент. Когда она протянула марку, ее рука в собственном воображении стала длинной и тонкой, как у инопланетной баронессы.

— Мадемуазель, на вас… кактус, — пробормотал почтовый работник, чье лицо в глазах Греты сейчас напоминало подтаявший зефир.

— Это антенна для приема комплиментов из параллельных миров, — отрезала она, звонко припечатав марку. — У вас тут слишком много прямых углов, это сужает кругозор!

Выйдя на площадь, она остановилась у фонтана. Вода не просто текла — она дробилась на тысячи крошечных зеркал, в каждом из которых Грета видела новую версию себя: то величественную великаншу, то крошечную фею в атласной обертке. Она поняла, что «кривое зеркало» — это не комната в парке, а ее личный фильтр.

Грета решительно двинулась дальше, чувствуя, как ее банты на туфлях не просто подрагивают, а буквально диктуют городу правила искривления пространства. Она больше не боялась выглядеть нелепо. В мире, где все — иллюзия, быть самой яркой карикатурой — это и есть истинная свобода.

Грета свернула на продуктовый рынок, и эта локация тут же превратилась в сюрреалистический натюрморт. В ее глазах прилавки потеряли былую устойчивость: ряды пузатых баклажанов вытянулись в фиолетовых жирафов, а груды апельсинов казались россыпью маленьких солнц, пульсирующих в такт ее шагам.

Она подошла к рыбному отделу. За прилавком стояла торговка, чье лицо в восприятии Греты напоминало огромную, добродушную камбалу.

— Мадемуазель, — прохрипела «камбала», косясь на шляпу-кактус, — у вас перья в чешую попадут.

— Это не перья, это искры вдохновения! — парировала Грета, глядя, как отражение ее розового атласа в мокрой чешуе карпов дробится на тысячи мерцающих осколков. Ей казалось, что рыбы в аквариуме смотрят на нее через свое «кривое стекло» и наконец-то видят в ней свою — такую же яркую и не вписывающуюся в земную геометрию.

Затем ее занесло в старую библиотеку. Здесь эстетика искажения стала почти осязаемой. Длинные коридоры между стеллажами сужались и расширялись, словно гармошка. Книжные корешки, обычно чинно стоящие в ряд, плясали перед глазами, выгибая спинки.

Грета подошла к высокому полированному шкафу из темного дерева. В его лакированной поверхности она увидела себя: ее грудь в этом отражении стали размером с два глобуса, а шляпа-кактус ушла куда-то в бесконечность потолка, пронзая облака пыли.

— О, здесь я похожа на атланта, который держит на себе свод человеческой мудрости! — восхитилась она, поправляя сумочку-банан, которая теперь выглядела как золотой скипетр.

Строгая библиотекарша, чья фигура в воображении Греты сжалась до размеров вопросительного знака, сделала замечание:

— Тише, мадемуазель! Ваше платье… оно слишком громко шуршит.

— Оно не шуршит, оно спорит с гравитацией! — шепотом ответила Грета, чувствуя, как ее банты на туфлях вот-вот оторвутся от шахматного пола и увлекут ее в полет над скучными параграфами.

Мир окончательно утратил прямые линии. Грета поняла: реальность податлива, как воск. Стоит лишь чуть сильнее взмахнуть перьями на шляпе или шире улыбнуться, и любая серая вещь превращается в декорацию к ее собственному, безумному и прекрасному спектаклю.

Грета покинула библиотеку, когда сумерки окончательно превратили город в гигантский калейдоскоп. Она направилась к дому, но привычный маршрут вдруг преобразился: асфальт под ногами начал изгибаться крутыми волнами, словно морской прибой, а тени от деревьев растягивались в причудливые черные кляксы, напоминавшие изящных танцоров.

Наконец, она остановилась перед зеркальной витриной антикварной лавки. Там, среди позолоченных рам и пыльных канделябров, Грета увидела свое отражение — и замерла. Стекло было старым, с наплывами и пузырьками, которые превратили ее розовое платье в пульсирующую туманность. Ее шляпа-кактус в этом зеркале стала похожа на корону инопланетного божества, а сумочка-банан вытянулась в сверкающий золотой серп.

— О, — выдохнула она, — кажется, я наконец-то нашла оригинал своего портрета!

Она вошла в собственный дом. Здесь, в мягком полумраке, ее эстетика достигла апогея. Шкаф-купе, отражая ее фигуру, забавно «присел», став широким и уютным, а высокая напольная ваза в углу внезапно вытянулась, подражая ее бесконечным ногам. Даже ее диван показался Грете огромным, мягким облаком, готовым принять ее в свои объятия.

Грета подошла к трюмо в прихожей. В его овальном стекле ее лицо, раскрасневшееся от прогулки, отразилось с легким смещением — один глаз стал чуть выше другого, а губы растянулись в загадочной, почти чеширской улыбке.

— Ну и пусть, — прошептала она, снимая кактус и осторожно водружая его на полку. — Зато теперь я точно знаю: симметрия — это просто отсутствие воображения.

Она скинула туфли с улетающими бантами и почувствовала, как комната вокруг нее продолжает мягко вибрировать и менять формы, подстраиваясь под ее настроение. Мир перестал быть жестким и предсказуемым. Теперь он был податливым тестом, из которого мадемуазель Грета каждое утро собиралась лепить новую, восхитительно неправильную вселенную.

Она легла в постель, и даже потолок над ней начал медленно превращаться в купол цирка, обещая, что завтрашний день начнется с самого яркого и эксцентричного представления.

Ее Кошачье Высочество

Впечатлительность Греты граничила с мученичеством. Обыденный завтрак превращался в сакральный акт: решив приготовить омлет, она вкладывала в него всю душу и надежды на совершенство.

Но стоило блюду на сковороде подвести — обернуться не воздушным облаком, а неуклюжим «яичным вулканом», — как мадемуазель впадала в истинное отчаяние. В слезах она уже видела, как весь город смакует подробности ее фиаско, а кулинарный промах становится главной темой для сплетен на каждом углу. Для Греты было мало просто пообедать; ей было жизненно важно сохранить безупречный фасад.

Главной же фигурой в ее мире была кошка Кики — истинная самодержица дома. Она не просто жила рядом, она правила. Каждый день Кики устраивала перформансы: то дефилировала мимо номинальной хозяйки с видом оскорбленного достоинства, то внезапно оккупировала центр дивана, игнорируя чье-либо присутствие. В ее манерах было столько ледяного превосходства, что Грета невольно признавала: в этой иерархии ее место — где-то у подножия кошачьего трона.

Однажды, наблюдая очередное торжественное шествие Кики по анфиладе комнат, Грета не выдержала.

— О господи, Кики! — воскликнула она с улыбкой, в которой сквозило раздражение. — Ты ведь просто мелкая вредная женщина в шубке!

Животное замерло. Кики медленно повернула голову и одарила Грету взглядом такой глубины, будто та только что выдала главную тайну мироздания. Секунду помедлив, кошка — с видом королевы, прощающей дерзкого пажа, улеглась на подоконнике.

Грета провалилась в пучину фантазии, где границы реальности истончились. Кики, лениво плавившаяся на солнечном подоконнике, начала трансформироваться. Шелковый мех заструился, превращаясь в линии изящного силуэта. Вместо кошачьей мордочки проступила кокетливая ухмылка, а пушистый хвост обернулся роскошным меховым шлейфом, тянущимся за элегантной фигурой.

Перед Гретой предстала роковая женщина в шубе, словно сошедшая с обложки винтажного Vogue. Грациозно опустившись на диван и скрестив стройные ноги, она одарила мадемуазель насмешливым взглядом.

— Ну что, дорогая, надеюсь, поладим, — промурлыкала она, поправляя воображаемый локон. — Только уговор: первый встреченный принц — мой. Если, конечно, это не принц какого-нибудь Лихтенштейна. За него я готова взять компенсацию — в счет тех лет, что мне приходилось слушать твой храп. А храпишь ты, между прочим, как бульдозер на стройке.

— Я храплю?! — возмутилась Грета, мгновенно позабыв о чудесном превращении.

— Ну не я же! — отрезала дама. — Не переживай: все, кто спит в одиночестве, пребывают в святом неведении о своих талантах.

Грета опешила. Ухаживать за кошкой — это одно, но противостоять этой дерзкой ипостаси — совсем другое.

— Вряд ли принцы любят усатых девушек, — шпилькой на шпильку ответила мадемуазель, пытаясь вернуть самообладание.

Она уже открыла рот, чтобы задать вопрос, давно ее терзавший: правда ли, что кошки заражают хозяев паразитами, способными управлять человеческой волей? Но видение лопнуло, как мыльный пузырь, оставив после себя лишь аромат загадки.

С того дня Грета окончательно убедилась: Кики — не питомец, а светская дама в изгнании. Кошка требовала внимания с деспотичностью королевы, капризничала над миской и демонстративно игнорировала окружающих, если те не соответствовали ее настроению. Грета лишь посмеивалась, понимая: в каждой кошке действительно прячется маленькая вредная женщина. Очень маленькая, но с характером, который не в силах скрыть даже самая пушистая шуба.

Однажды вечером Грета вернулась домой, чувствуя себя опустошенной после утомительного визита к психологу. Но стоило ей открыть дверь, как все личное отошло на второй план: на подоконнике, в лучах заходящего солнца, восседала Кики. На ее шее торжественно сиял новый ошейник — недавнее подношение Греты, которое должно было окончательно закрепить статус питомицы. Глубокий пурпурный бархат, расшитый золотыми нитями, напоминал мантию монархов, чьи имена давно стерлись из летописей.

«О, как же я не люблю, когда меня так щедро наряжают! — словно произнесла Кики, однако с гордостью расправила уши. — Но я просто обязана быть в центре внимания!»

На ошейнике сверкал изумруд, а по бокам застыли два серебряных льва. Казалось, миниатюрные стражи вот-вот оживут и прорычат: «Мы охраняем покой королевы от всех недостойных!» Каждое движение кошки сопровождалось тонким, хрустальным перезвоном колокольчиков, превращавшим обычную прогулку до миски в торжественную процессию.

Грета подошла ближе и мягко спросила:

— Ну что, моя маленькая леди, как прошел день?

Кики лениво потянулась, и в этом жесте читалось снисходительное: «Как обычно. Наблюдала за миром, принимала важные решения. Надеюсь, ты не забыла, кто в этом доме главный архитектор смыслов?»

На следующее утро Грета проснулась с необычайным чувством легкости. Вчерашний сеанс у психолога забылся, оставив лишь смутное воспоминание о том, что «нужно прорабатывать личные границы».

— Границы, — пробормотала Грета, глядя на Кики, которая уже заняла ровно две трети ее подушки. — Кажется, в этом доме демаркационную линию проводила не я.

Она отправилась на кухню. Настало время решающего поединка. Пурпурный бархатный ошейник с изумрудом уже мелькал в дверном проеме: Кики проследовала за хозяйкой, уселась на табурет и замерла в позе строгого кулинарного критика. Ее серебряные львы на шее блестели так решительно, будто были готовы лично загрызть любой комок в тесте.

Грета взяла яйца, фермерские сливки и щепотку морской соли. Она чувствовала, как взгляд зеленых глаз прожигает ей лопатки.

— Если я провалюсь, она расскажет об этом львам, — прошептала мадемуазель.

Взбив смесь до состояния идеальной пены, она вылила ее на разогретую сковороду. Масло нежно зашипело. Грета затаила дыхание. В этот раз она не думала о достоинстве перед лицом города, она думала о достоинстве перед лицом кошки. Омлет поднимался — ровный, золотистый, пышный, как облако над Альпами. Никаких «яичных вулканов».

Когда идеальный полумесяц соскользнул на фарфоровую тарелку, Грета выдохнула. Она отрезала кусочек и торжественно положила его в маленькое блюдце Кики.

— Ваше Величество, дегустация.

Кошка медленно подошла, обнюхала подношение и, к изумлению Греты, мгновенно все проглотила. После чего она аккуратно облизнула лапку и издала короткое, удовлетворенное «мяу».

— «Довольно недурно для смертной», — перевела Грета, сияя от счастья.

Весь остаток дня мадемуазель чувствовала себя победительницей. Она поняла главную истину: не страшно быть впечатлительной, если рядом есть кто-то, кто ценит твой триумф — даже если этот «кто-то» весит четыре килограмма и носит пеструю шубу.

Грета подошла к зеркалу, поправила прическу и подмигнула своему отражению. В глубине зеркального коридора она на мгновение снова увидела ту дерзкую женщину из своего видения. Та помахала ей рукой и, кажется, прошептала: «Ну вот, теперь можно и за принцем. Только чур, не в Лихтенштейн!»

Идиллия длилась ровно до полудня, пока тишину дома не нарушил настойчивый стук в дверь. Кики мгновенно подобралась, ее хвост заходил из стороны в сторону, выбивая на ошейнике тревожную дробь колокольчиков.

На пороге стоял мужчина, чья элегантность могла поспорить даже с манерами Кики. Безупречный серый костюм, чуть растрепанные ветром волосы и взгляд, в котором читалось легкое замешательство. «Настоящий принц Лихтенштейна», — подумала женщина.

— Мадемуазель Грета? — спросил он, и его голос прозвучал как бархат, из которого был сделан ошейник кошки. — Простите за беспокойство. Я ваш новый сосед. Кажется, почтальон по ошибке оставил у меня ваш экземпляр «Вестника высокой кулинарии».

Грета застыла, чувствуя, как внутри просыпается ее привычная мнительность. «Боже, а вдруг он видел мой вчерашний мусор? Вдруг он заметил, как я плакала при просмотре сериала?» — вихрем пронеслось в голове.

Она пробормотала что-то в благодарность и уже хотела в панике захлопнуть дверь, но тут она почувствовала мягкое прикосновение к щиколотке.

Кики вышла вперед. Она не просто вышла — она совершила выход в свет. Кошка остановилась у ног соседа, изящно выгнула спину, демонстрируя изумрудный блеск на шее, и посмотрела на мужчину с таким видом, будто проверяла его родословную до десятого колена.

— О, какая… величественная особа, — улыбнулся сосед, приседая на корточки. — И львы на страже. Выглядит как настоящая хранительница тайн.

Он протянул руку, и — о чудо! — Кики не только не фыркнула, но и милостиво позволила коснуться своей головы за ушком. Грета почувствовала, как напряжение спадает. Если Кики дала добро, значит, этот человек достоин войти в их пространство.

— Признаться, аромат идеального омлета, который доносится из вашей кухни, заставил меня пожалеть, что я завтракал в одиночестве.

Грета покраснела, но в этот раз не от стыда, а от удовольствия. В ее голове снова мелькнул образ «женщины в шубе», которая задорно подмигнула и прошептала: «Можешь забирать этого принца Лихтенштейна себе, а я подожду экземпляр интереснее!»

— Что ж, сударь, — произнесла Грета, обретая неожиданную уверенность. — Раз уж вы вернули мне журнал, было бы несправедливо оставить вас без кофе. Но предупреждаю: главная здесь — Кики. И если она решит, что вы занимаете ее место на диване, вам придется договариваться с львами.

Сосед рассмеялся, и этот звук наполнил дом новой, живой энергией. Грета поняла, что ее «вредная маленькая женщина» только что открыла дверь в новую главу их жизни.

Диагноз: мадемуазель

В палате №13 назревала буря: мадемуазель Грета, дама исключительной душевной хрупкости, изволила нервничать. Она прибыла с банальным насморком, но в ее воображении ринит уже перерос в катастрофу планетарного масштаба. Экспрессия Греты была настолько заразительна, что персонал и соседи по палате невольно втягивались в этот вихрь, становясь статистами в ее личной драме.

Грета была верна себе и своему гардеробу. Сегодня на ней облаком колыхалось нежно-розовое платье, чьи воланы-лепестки трепетали при каждом вдохе, создавая иллюзию эфемерности.

Этот наряд служил ей щитом, отгораживающим ее хрупкое «Я» от казенной серости больничных стен. Образ венчала широкополая шляпа с пластиковыми цветами, которые сегодня выглядели подозрительно поникшими — то ли от спертого воздуха, то ли в знак солидарности с «предсмертным состоянием» хозяйки.

В руках Грета судорожно сжимала цветочный платок. Она прижимала его к губам с таким видом, будто этот клочок батиста был единственным, что удерживало ее от рокового кашля. Платочек-талисман шептал ей: «Держись, дорогая, мы справимся с этой напастью!»

При каждом ее жесте браслеты из бусин издавали бодрый звон, который вступал в вопиющий диссонанс с ее глазами. В этом взгляде, полном тихой мольбы, читалось отчаянное желание быть окруженной заботой всех представителей здравоохранения разом. Весь ее облик — кричаще яркий, но пропитанный трогательной грустью — безмолвно транслировал миру: «Я здесь, я так беззащитна, любите же меня скорее!»

— Доктор! — вскричала она, едва медсестра переступила порог. — У меня жар! Наверняка грипп, а может — упаси боже! — и пневмония. О, если я скоропостижно скончаюсь, кто позаботится о моей малютке Кики? Она же такая хрупкая, она не переживет сиротства!

Медсестра, подавляя предательский смешок, взглянула на термометр. Тридцать семь и два — скорее легкое недомогание, чем смертный одр. Но Грета уже рисовала в воображении душераздирающие сцены: покинутая Кики безутешно мяукает у закрытой двери, ожидая хозяйку, которая ушла в вечность из-за насморка.

— А если я задохнусь? — Грета испуганно закусила губу. — В Интернете пишут, что это ведет к… к непоправимому! Один неверный вдох — и все! Это конец!

— Успокойтесь, мадемуазель, — мягко прервала ее медсестра, отчаянно сохраняя серьезность. — У вас обычный ринит. Теплый чай, покой и никаких драм.

— Покой?! — Грета картинно закатила глаза. — О каком покое речь, когда вокруг столько мущин в белом? Они так возмутительно симпатичны, что я совершенно не могу сосредоточиться на своем здоровье. Это же чистой воды диверсия против моего выздоровления!

В этот момент в палату вошел врач с лицом, олицетворяющим саму суровость медицины. Сердце Греты пустилось в галоп.

— Доктор, умоляю, поищите у меня… скрытые угрозы! — прошептала она с придыханием. — Мне кажется, во мне дремлет нечто экзотическое.

В ее воображении тут же возникла картина: из недавнего вояжа на тропические острова она привезла не только магнитики, но и редчайший недуг. Болезнь, проявляющуюся в приступах внезапного хохота и непреодолимом желании танцевать под аккомпанемент невидимого оркестра.

Стоило ей изящно чихнуть, как палата наполнялась приторным ароматом спелого манго, а ее глаза вспыхивали звездным блеском, заставляя персонал забыть о клизмах и рецептах, погружаясь в ее магическую ауру. Казалось, сама болезнь в ее исполнении должна была стать не трагедией, а изысканным перформансом.

В этой фантазии слухи о загадочной «экзотической лихорадке» мадемуазели Греты разнеслись по городу быстрее лесного пожара. Обыватели с восторгом смаковали детали ее «симптомов», и, вопреки логике, никто не желал ей исцеления.

Напротив, ее искристый смех и кокетство оказались куда более заразительными, чем любой вирус. Грета превратилась в живой источник эндорфинов, и полгорода втайне мечтало подхватить этот «недуг», чтобы хоть ненадолго сбросить оковы будничной серьезности.

— У вас, сударыня, банальнейший насморк, — сухо отчеканил доктор, безжалостно возвращая пациентку из тропических грез в стерильный уют палаты. — И только ваша настойчивая просьба, граничащая с ультиматумом, заставила нас выделить вам койку, хотя по всем канонам медицины вам полагается не больничный режим, а теплое одеяло и лимонный чай в родных стенах.

Мадемуазель пропустила последнюю фразу мимо ушей.

— О, доктор, насморк — он ведь как мущина, — Грета томно поправила волан на плече. — Чем меньше на тебе одежды, тем выше шансы его подцепить!

Врач, чей профессиональный стаж выработал иммунитет к любым женским эскападам, невозмутимо предложил:

— В таком случае, я пропишу вам… особые капли.

— Особые? О, вы мастер интриги! — Грета просияла. — А в комплекте к ним не полагается курс лечебного массажа в вашем исполнении?

Едва сдерживая невольную улыбку, доктор поспешил выйти. В тишине коридора он вновь раскрыл карту Маргариты Карамазофф. Скользнув взглядом по результатам осмотра, он озадаченно нахмурился. Удивительно: женщина, чье имя обросло городскими легендами, согласно медицинским документам, оставалась девственницей.

«Неужели ошибка в записях? — мелькнуло в голове. — Или же ее истинный дар в том, чтобы раздувать в чужом воображении пожар там, где на деле едва теплится искра?»

Тем временем в палате №13 Грета уже вовсю репетировала триумфальное возвращение в свет. Время летело незаметно: обычный насморк стал лишь поводом для очередного спектакля, в котором мадемуазель, как всегда, блистательно исполнила роль главной героини, наполнив казенные стены светом и ароматом воображаемого манго.

После выписки Грета выплыла из больницы с видом победительницы, хотя в сумочке у нее лежал самый обычный рецепт на капли в нос. Она загадочно улыбалась, поскольку провела три дня в компании лучших врачей.

Доктор смотрел ей вслед через окно ординаторской. Он был человеком науки и привык доверять фактам, а факты в истории болезни Маргариты Карамазофф упорно не вязались с ее репутацией. Весь город считал ее едва ли не куртизанкой, а на деле она оказалась просто заигравшейся мадемуазелью, которая так и не научилась отличать жизнь от романа в мягкой обложке.

— Странная женщина, — пробормотал он, ставя подпись на документах. — Лечит насморк, а ведет себя так, будто спасает мир от чумы.

Дома Грету ждала тишина и недовольная Кики. Кошка даже не обернулась на патетичный вздох хозяйки.

— Кики, ты не представляешь, какой это был риск! — Грета со стоном упала в кресло, не снимая шляпы. — Доктор… он буквально не отходил от меня. Такой серьезный, такой… внимательный. Он искал у меня скрытые угрозы, понимаешь?

Она достала капли и задумчиво повертела их в руках. На этикетке было написано: «Применять дважды в день». Но для Греты это было не лекарство. Это был сувенир из ее очередного приключения, доказательство того, что даже обычная простуда может превратиться в драму, если у тебя достаточно фантазии и розовых воланов.

Она приложила платочек к носу и улыбнулась. Завтра она расскажет подругам, что доктор запретил ей волноваться, потому что ее сердце «слишком драгоценно для этого города». И, разумеется, сама в это поверит.

На следующий день в доме Греты было не протолкнуться. Подруги, привлеченные слухами о «загадочном недуге», явились в полном составе, вооружившись коробками конфет и неуемным любопытством. Грета принимала их, полулежа на софе в облаке шелковых подушек. Рядом, как символ высшего медицинского таинства, стоял тот самый пузырек с каплями.

— Ах, милые мои, — томно вздыхала она, поднося к носу надушенный платок. — Доктор был просто в замешательстве. Он сказал, что мой случай… уникален. Что-то глубоко внутреннее, понимаете? Какая-то тонкая реакция организма на несовершенство этого мира.

Подруги слушали, затаив дыхание. Каждая втайне надеялась, что и ее следующий насморк обернется такой же элегантной драмой.

— А как же массаж? — шепнула одна из них, самая смелая. — Неужели он не назначил… физиотерапию?

Грета загадочно прикрыла глаза:

— Он предлагал. Но я видела, как горели его глаза, и решила не рисковать его карьерой. Мы ограничились особыми… эссенциями.

А в это время доктор, закончив обход, сидел в своем кабинете и пил крепкий чай. Перед ним лежала забытая Гретой перчатка — нежно-розовая, с воланами. Он вертел ее в руках, пытаясь понять, почему этот легкомысленный клочок ткани вызывает у него не раздражение, а странную, почти забытую улыбку.

Он вспомнил ее глаза — испуганные и одновременно лукавые. «Девственница из палаты №13», — подумал он. Самый громкий миф города оказался самой большой его ложью. В этой женщине было столько выдуманного огня, что за ним никто не заметил настоящей, почти детской чистоты.

Доктор вздохнул и убрал перчатку в ящик стола. Возможно, мадемуазель за ней вернется. И на этот раз насморк уже не будет поводом для встречи.

Грета же, закончив свой рассказ, вдруг замолчала и посмотрела в окно. Ей вдруг стало немного грустно. Спектакль был окончен, зрители аплодировали, но в глубине души она понимала: «экзотическая болезнь» — это всего лишь способ не чувствовать себя одинокой в компании одной только Кики.

На следующее утро Грета обнаружила пропажу. Розовая перчатка — та самая, что составляла идеальный ансамбль с ее шляпой — бесследно исчезла. Она прекрасно помнила, как в порыве драматизма оставила ее на краю докторского стола.

— Кики, это знак! — провозгласила она, лихорадочно подкрашивая губы. — Судьба требует продолжения банкета. Доктор, должно быть, уже прижал этот трофей к сердцу!

Она влетела в больницу как весенний шквал. Медсестры при ее появлении синхронно вздохнули: «Снова она». Но Грета, не замечая их взглядов, прямиком направилась в кабинет.

Доктор сидел за бумагами. Когда дверь распахнулась и в комнату ворвался аромат манго и розовых воланов, он даже не поднял головы.

— Мадемуазель Грета, — спокойно произнес он. — Капли нужно закапывать, а не пить. Ваша перчатка в верхнем ящике.

Грета замерла на полуслове. Его невозмутимость была оскорбительна. Она ожидала смущения, трепета, ну или хотя бы попытки вернуть перчатку с галантным поклоном.

— Доктор, вы так холодны… — она картинно приложила руку к груди. — Неужели вы не заметили, что я забыла не только перчатку, но и… частичку своей души? Мне сегодня снова стало трудно дышать. Кажется, капли… они не справляются с глубиной процесса!

Врач наконец отложил ручку и внимательно посмотрел на нее. В его взгляде не было иронии — лишь странное, изучающее сочувствие.

— Мадемуазель, — мягко сказал он, — ваша «глубина процесса» лечится не каплями, а хорошей прогулкой и, возможно, искренним разговором. Перестаньте играть. Вам ведь не больно. Вам просто скучно.

Грета осеклась. Маска «впечатлительной дамы» на секунду сползла, обнажив растерянную женщину, которая на самом деле понятия не имела, как общаться с мужчинами без жеманства и выдуманных драм.

— А если… — она заговорила тише, без привычного надрыва, — если мне действительно скучно? Это разве не болезнь?

— Это состояние души, — улыбнулся доктор, доставая перчатку и протягивая ее Грете. — Но оно проходит, если найти правильного… собеседника.

Он на мгновение задержал ее руку в своей, чувствуя, как звонкие браслеты на ее запястье впервые затихли.

Грета замерла, глядя на его пальцы, сжимавшие ее розовую перчатку. Тишина в кабинете стала почти осязаемой. На мгновение ей захотелось сбросить все эти воланы, смыть румяна и просто признаться, что ее «экзотические острова» — это всего лишь способ не сойти с ума от скуки в пустом доме и пустом мире.

Но привычка была сильнее. Страх показаться обычной, серой и понятной сковал ее. Она резко отдернула руку, выхватывая перчатку.

— Скучно? — ее голос снова обрел ту самую звенящую, театральную высоту. — Доктор, вы просто непроходимый сухарь! Вы пытаетесь измерить мою душу термометром, но она не поддается вашей сухой логике!

Она стремительно натянула перчатку, едва не порвав нежный шелк:

— Если вам нужен «искренний разговор», ищите его у тех, кто страдает мигренью по расписанию. А мой недуг — это дар! И если капли не помогают, значит, мне нужен… другой специалист! Более чуткий к тонким материям!

Она развернулась на каблуках, и ее розовое платье взметнулось, словно знамя оскорбленного достоинства. Громко хлопнув дверью, Грета вылетела в коридор, где браслеты на ее запястьях снова зашлись в истеричном, радостном звоне.

Доктор остался сидеть в тишине. Он покачал головой и усмехнулся, глядя на пустой стул. В ящике его стола все еще витал слабый аромат ее духов — приторный, как перезрелое манго, и совершенно неуместный в стерильной больнице.

Грета же, выйдя на улицу, вдруг остановилась и глубоко вдохнула. Насморк действительно прошел. Воздух был свежим, а солнце — по-настоящему ярким. Она поправила шляпу и, поймав свое отражение в витрине аптеки, победно улыбнулась.

— Ну и ладно, — шепнула она себе. — Пусть думает, что я играю. Зато теперь у него в ящике живет запах моих приключений.

Она направилась к кондитерской, уже придумывая, как опишет подругам этот «драматический разрыв» с доктором. Вечером Кики снова выслушает историю о том, как медицина в очередной раз капитулировала перед непостижимым характером мадемуазели Греты.

Канцелярское сладострастие

Мадемуазель Грета не просто жила — она ежесекундно тонула в океане собственных чувств. Эта королева аффекта могла оплакивать закончившийся блокнот так, словно присутствовала на похоронах близкого друга: отсутствие бумаги означало гибель еще не родившейся мысли, а значит — мировую трагедию.

Если же оттенок чернил вступал в конфликт с колоритом ее настроения, Грета впадала в экзистенциальный ужас, видя в этом предвестие краха мироздания. Впрочем, даже эти бури меркли перед главным испытанием ее нервов — встречами с мужчинами.

В один из таких дней, наэлектризованная предчувствием, Грета впорхнула в магазин элитных канцтоваров. Правда, сами товары ничем не отличались от тех, что продают в ларьках на остановках, но местная наценка превращала обычную шариковую ручку в объект серьезных инвестиций.

Наряд Греты был манифестом творческой эксцентричности. Платье из канареечного шифона трепетало на ходу, а пышные рукава-буфы при каждом жесте складывались в причудливое подобие книжных страниц.

Талию стягивал тяжелый фиолетовый бархат пояса, по которому была пущена дерзкая аппликация из фломастеров и карандашей. Казалось, эта канцелярия живет своей жизнью: в шуршании ткани Грете слышался заговорщический шепот маркеров, предвкушающих новый шедевр, и звонкое нетерпение остро заточенных грифелей.

Венцом образа служила широкополая шляпа, превращенная в витрину писчей лавки. Среди лент затаились миниатюрные скрепки, кнопки и циркули. Кнопки покачивались у самого уха мадемуазели, колюче шепча слова поддержки, а крошечные линейки, точно строгие стражи порядка, следили, чтобы хаос чувств не выплеснулся за края разумного.

Через плечо героини была перекинута сумочка-тетрадь, торцы которой мерцали, будто покрытые пыльцой, — ее переносной алтарь вдохновения. Как видим, мадемуазель относилась к канцелярским мелочам совсем не как к мелочам!

Приблизившись к витрине с пишущими инструментами, Грета устроила настоящий сеанс обольщения. Она кокетливо извлекла из подставки алое перо — инструмент, чей цвет пылал первобытной страстью. Игриво качнув бедрами, Грета прошептала, обращаясь к перу как к порочному любовнику:

— Как же ты великолепна, моя сладострастная штучка! Я слышу твой зов: «Пиши, Грета, пиши!» Истинное перо — как хороший роман: глубокое, страстное и оставляющее на сердце (и пальцах) неизгладимый след…

— Вам помочь, мадемуазель? — раздался за спиной бархатный голос.

Грета обернулась. Перед ней стоял продавец — воплощение интеллектуального шика: стильная оправа, артистический беспорядок в волосах и взгляд, обещающий понимание с полуслова. В груди Греты тут же вспыхнул пожар надежды.

— О, да! — воскликнула она, театрально прижав руку к корсажу. — Я жажду чего-то особенного. Инструмент, способный выдержать натиск моих сокровенных эмоций. Что-то, в чем пульсирует… страсть!

Мужчина, не теряя обаятельной уверенности, извлек из футляра набор дерзких маркеров:

— Эти помогут вам препарировать чувства во всех оттенках. Взгляните на этот алый — он создан специально для признаний, которые не терпят отлагательств.

В голове Греты тут же всплыл бородатый анекдот: «Фломастер — он как мущина: стоит залить внутрь спирт, и он тут же оживает». Она подавила смешок, уже примеряя на этот красный стержень роль верного спутника в своих амурных авантюрах.

Воображение тут же нарисовало кинематографичную сцену: полумрак кофейни, аромат арабики и мерцание свечей. Она передает таинственному незнакомцу записку, начертанную этим беспощадным цветом, их пальцы соприкасаются, и мир взрывается искрами…

Но в следующую секунду ее охватил ужас.

— А что, если я напишу нечто слишком… откровенное? — пролепетала она, холодея от собственной смелости. Мысль о том, что ее откровенности могут вызвать цунами, способное разрушить чью-то жизнь (или хотя бы вечер), заставила ее сердце биться в неистовом ритме.

Продавец, виртуозно считав ее минутное замешательство, накрыл паузу мягкой, почти гипнотической улыбкой:

— Не бойтесь, мадемуазель. Тот, кто не рискует быть неверно понятым, рискует не быть понятым вовсе. Позвольте себе роскошь искренности — и тогда бумага превратится из немого свидетеля в распахнутое окно вашей души.

Слова мужчины подействовали на Грету как инъекция адреналина. Вдохновение, граничащее с одержимостью, толкнуло ее на решительные действия. Одной красной метки ей было мало — она жаждала тотальной экспансии чувств.

В корзину, точно трофеи с поля боя, полетели ручка того же вызывающего оттенка, пачка стикеров-сердечек и блокнот в пухлом бархате, напоминающем на ощупь театральную кулису. Она сметала с полок милые безделушки, прекрасно понимая, что большинство из них обречено на пыльное забвение. Но сейчас это не имело значения: Грета уже видела себя великим драматургом собственной страсти.

В ее голове, точно пузырьки шампанского, лопались идеи. Она представляла, как щедро сдобрит свои послания тем самым «сладострастным карамазовским» надрывом, который так внезапно охватил ее в окружении полок с тетрадями. Каждое слово должно было кричать, каждая запятая — кровоточить алым цветом ее нового фломастера.

Грета уже видела себя в тишине кабинета: мягкий нимб настольной лампы, трепетная бумага и он — ее новый фаворит. В ее воображении красный фломастер окончательно утратил черты канцелярского изделия, превратившись в нечто почти одушевленное.

Его глянцевый корпус цвета переспелой вишни казался ей шелковистой кожей, а обтекаемая форма будила в душе томные ассоциации, далекие от простого чистописания. Этот «маленький художник» виделся ей искушенным любовником, способным одним касанием превратить девственно чистый лист в поле для чувственных экспериментов.

Выплывая из магазина с охапкой бумажных и пластиковых сокровищ, мадемуазель замерла в дверях. Ее охватил последний на сегодня порыв вдохновенного бесстыдства. Она обернулась и, окинув продавца взглядом, в котором смешались вызов и нежность, бросила через плечо:

— Знаете, сударь… Будь вы фломастером, я бы никогда не прятала вас в ящик стола!

За спиной рассыпался настороженный смех мужчины. Грета, вспыхнув маковым цветом в тон своим покупкам, упорхнула на улицу. Сердце колотилось в ритме страстного танго: она в очередной раз доказала себе, что даже визит за скрепками можно превратить в акт высокого искусства, если в твоих жилах течет не кровь, а расплавленная «карамазовщина».

На улице Грета не пошла, а фактически полетела в сторону ближайшего сквера. Ее несла буря: смесь восторга, тревоги и того самого «сладострастного надрыва», который требовал немедленной разрядки. Ей нужно было выплеснуть это на бумагу, пока чувства не сожгли ее шифоновое платье изнутри.

Она рухнула на ближайшую скамью. Пальцы, дрожа от нетерпения, выудили из пакета бархатный блокнот. Срывая защитную пленку, Грета едва не плакала от сладостного предвкушения. И вот он — алый фломастер. Его колпачок поддался с таким звучным, властным щелчком, что Грета невольно зажмурилась.

— Ну, мой маленький демон, — прошептала она, — покажи, на что ты способен.

Она приставила кончик к девственно белому листу. Но едва алый стержень коснулся бумаги, как случилось непоправимое. Вместо изящной тонкой линии фломастер выдал жирную, расплывающуюся кляксу. Стержень оказался чрезмерно сочным — он буквально захлебывался чернилами.

Грета замерла. Огромное красное пятно росло, впитываясь в пористую бумагу, и теперь напоминало не «дыхание страсти», а результат кухонной катастрофы с участием свеклы. Для мадемуазели, чей мир держался на безупречности канцелярских линий, это был удар в самое сердце.

— Он… он истекает кровью! — взвизгнула она на весь парк, вскакивая со скамьи. — Он не пишет, он рыдает!

Ее воображение мгновенно перерисовало недавнюю сцену в магазине. Теперь улыбка продавца казалась ей не притягательной, а коварной. Он знал! Он специально подсунул ей этот гипертрофированный инструмент страсти, чтобы посмеяться над ее искренностью! В голове Греты снова зазвучал анекдот про спирт, но теперь он казался зловещим: этот фломастер явно «перебрал» еще до того, как попал к ней в руки.

Она посмотрела на свои пальцы — они были испачканы ярко-красным. Это выглядело так трагично, так беспощадно, что Грета почувствовала приближение настоящей, королевской истерики.

— Предательство! — выдохнула она, прижимая блокнот к груди и оставляя на бархате алые отпечатки. — Канцелярское предательство!

Она поняла, что не может просто так уйти. Ей нужно вернуться. Не за извинениями и не за деньгами. Ей нужно было швырнуть этот «орущий» алым цветом инструмент к ногам того, кто осмелился нарушить гармонию ее внутреннего мира.

Грета уже собиралась сорваться с места, но в этот миг на бумагу упала еще одна жирная, неприлично яркая капля. Мадемуазель замерла. Алое пятно не просто расплылось — оно запульсировало, жадно пожирая пространство, словно у него был собственный пульс. Гнев мгновенно сменился восторгом охотника, встретившего достойного зверя.

— О боже, он фонтанирует! — ахнула она, и в ее глазах заплясали чертики. — Он просто слишком страстный для этой пуританской бумаги!

Вместо того чтобы рыдать, Грета принялась самозабвенно «укрощать» строптивый инструмент. Она начала возить фломастером по листу с такой неистовой скоростью, что кончик стержня едва успевал за ее мыслью. Из алой лужи стали прорастать бурные заросли, гигантские цветы, похожие на взрывы сверхновых, и подписи, напоминающие кардиограмму влюбленного кролика.

— Пиши, мой ненасытный, изливай свою душу! — подзадоривала она его, чувствуя себя дирижером алого оркестра.

Прохожие начали оглядываться. Дама в желтом шифоне, яростно сражающаяся с красным фломастером на парковой скамейке, выглядела как минимум интригующе. Один почтенный господин в шляпе даже замедлил шаг, пытаясь рассмотреть шедевр.

Грета, заметив зрителя, выпрямила спину, поправила свой головной убор с циркулями и, лучезарно улыбнувшись, продемонстрировала ему абсолютно измазанную красным ладонь.

— Это экспрессионизм, сударь! — провозгласила она. — Момент, когда душа канцтоваров вырывается на свободу и требует шампанского!

Господин вежливо приподнял шляпу и поспешил скрыться, а Грета, довольная произведенным эффектом, вдруг почувствовала, что жизнь наполняется новым смыслом. Она решительно захлопнула блокнот (отчего тот издал сочный, «чавкающий» звук) и направилась к пешеходному переходу.

У нее был новый план. Если фломастер ведет себя как необузданный гусар, значит, ему нужно соответствующее окружение. Она не пойдет домой. Она пойдет в самое пафосное кафе города и закажет там самый дорогой десерт, чтобы запечатлеть его портрет этим «истекающим страстью» инструментом прямо на белоснежной салфетке.

Грета ворвалась в кофейню «Золотой Грифель» как тропический циклон в антикварную лавку. Ее желтый шифон победно развевался, а шляпа с циркулями опасно покачивалась, обещая уколоть любого, кто встанет на пути творческого экстаза.

— Официант! — провозгласила она, эффектно обрушиваясь на стул. — Мне самый большой эклер, чашку кофе крепостью с мущинский характер и пачку ваших лучших белоснежных салфеток. Моему спутнику, — она нежно выложила на стол алый фломастер, который все еще подозрительно подтекал, — требуется достойная арена!

Официант, юноша с лицом невозмутимого сфинкса, принес заказ. Глядя на красные пятна на ладонях мадемуазели, он и бровью не повел — в этом заведении видели и не таких художников. Но Грета не собиралась быть «просто художником».

Едва эклер коснулся стола, она схватила фломастер.

— Ну, мой необузданный, покажи им страсть! — скомандовала она.

Фломастер, почувствовав свободу и рыхлую текстуру бумажной салфетки, выдал фонтан цвета. Грета принялась рисовать профиль соседа по столику — грузного господина, который мирно дремал над газетой. Но так как фломастер все еще «истекал кровью», профиль господина начал стремительно превращаться в извергающийся вулкан.

— Боже, какая экспрессия! — шептала Грета, входя в раж. — Эти бакенбарды… они просто требуют огня!

В какой-то момент алая клякса перепрыгнула с салфетки прямо на белоснежную скатерть. Грета на секунду замерла, ее глаза расширились до размеров кофейных блюдец. Паника? Нет, вдохновение! Она поняла, что скатерть — это не ограничение, это возможность.

Она начала обводить кофейные чашки, тарелку с эклером и даже крошки сахара, соединяя их в одну гигантскую, пылающую схему своих чувств.

— Посмотрите! — вскричала она, обращаясь к проснувшемуся господину. — Это карта моих нейронных связей в момент соприкосновения с кремом!

Господин моргнул, глядя, как меню медленно пропитывается алым по краям.

— Мадемуазель, — осторожно заметил он, — у вас… э-э… фломастер протекает.

Грета посмотрела на него с нескрываемым превосходством королевы, снизошедшей до смертного:

— Это не он протекает, сударь! Это реальность не вмещает его объемов!

Она схватила эклер и, вместо того чтобы съесть его, торжественно водрузила в самый центр своего алого лабиринта на скатерти.

— Финальный штрих! — объявила она.

Грета выпрямилась, чувствуя себя Жанной д’Арк от канцелярии. Официант замер с подносом, как соляной столп, а господин за соседним столиком в ужасе прикрылся газетой.

— Счет, сударь! — провозгласила Грета, театрально взмахнув перепачканной рукой. — Хотя нет, какой счет? За это прикосновение к вечности вы сами должны мне доплатить!

Она посмотрела на дело рук своих: пропитанная алым скатерть, эклер, венчающий композицию как корона, и ее верный фломастер, который наконец-то затих, оставив победную каплю на фарфоре. В этот миг Грету осенило историческое величие.

— В конце концов, — бросила она официанту с лукавым прищуром, — Сальвадор Дали, кажется, тоже любил расплачиваться своей мазней в ресторанах, а чем я хуже? Считайте эту скатерть моим чеком, который со временем будет стоить целое состояние!

Одним резким движением она сорвала со своей шляпы золотистую скрепку-гигант и вонзила ее в несчастный эклер, словно флаг в покоренную вершину.

— Это символ нашей неразрывной связи с реальностью! — объявила она ошарашенному персоналу.

Затем, подхватив сумочку-тетрадь, Грета направилась к выходу. Ее походка была легкой, как у балерины, а желтый шифон победно шуршал. На пороге она обернулась и послала столу воздушный поцелуй:

— Прощай, мой маленький Везувий! Ты был слишком хорош для этого скучного мира!

Выпорхнув на улицу, мадемуазель Грета вдохнула прохладный вечерний воздух. Ее руки были красными, шляпа съехала набок, но она чувствовала себя абсолютно счастливой. Она поняла главную истину: если твоя жизнь не вписывается в узкие поля тетради, значит, нужно просто рисовать прямо на обложке.

Она весело подмигнула своему отражению в витрине и зашагала по мостовой, прикасаясь руками ко всем поверхностям, которые только попадались на ее пути. На них оставались едва заметные алые отпечатки пальцев — как ориентиры для тех, кто тоже решит сойти с ума от любви к хорошей канцелярии.

Дома Грета посмотрела на свои алые ладони. Краска подсохла, стянув кожу, и теперь руки казались облаченными в тонкие, кроваво-красные перчатки хирурга или палача. Она медленно поднесла их к лицу.

— Ну вот, — прошептала она, — теперь я сама — инструмент.

Ей вдруг стало невыносимо смешно от мыслей о мужчинах, скатертях и мире в целом. Все это было лишь фоном для ее грандиозного романа с самой собой. Грета поняла: ей больше не нужен фломастер, чтобы оставить след. Ей не нужны мужчины, чтобы чувствовать дрожь в коленях. Ей нужно было это тотальное, беспардонное слияние с цветом.

Она открыла самый большой альбом с ватманом плотностью в добрые три сотни граммов. Окунула пальцы в стакан с водой, стоявшей на столе, и начала медленно водить «кровавыми» руками по бумаге. Красный пигмент, оживая от влаги, послушно перетекал на лист, создавая причудливые розовые разводы, похожие на рассвет над полем битвы.

Это было актом абсолютного очищения. Грета не рисовала — она умывала свою душу о бумагу. Когда ладони стали почти чистыми, а лист превратился в пылающее полотно, она легла на кровать прямо в желтом шифоне.

В ту ночь ей снилось, что она — гигантская скрепка, удерживающая вместе небо и землю, чтобы они не разлетелись от избытка чувств.

Пижамный бал

Мадемуазель Грета жила в мире, прошитом тайными знаками. Даже вечерние тени в углах ее спальни не просто сгущались — они вкрадчиво шептали о всепоглощающей любви. Ее впечатлительность, болезненная и яркая, граничила с одержимостью, а жажда романтических порывов не знала меры.

Эмоциональные бури Греты, порой переходившие в надрывные истерики, обладали такой магнетической силой, что заставляли сопереживать даже самые черствые сердца. Неудивительно, что эта хрупкая натура, не выдерживая лобового столкновения с реальностью, периодически оказывалась в стенах психиатрической лечебницы.

В тот памятный день на мадемуазели была больничная пижама, но она мало походила на унылое облачение прочих пациентов. Невесомая ткань переливалась калейдоскопом оттенков: от сочной малины до едкого лимона. По полотну были рассыпаны голубые и изумрудные пятна, напоминающие буйство луговых трав в разгар мая.

Широкие рукава свободными волнами стекали на тонкие запястья, а укороченные штанишки на мягких резинках задорно подпрыгивали при каждом шаге. На груди, у самого сердца, красовался психоделический принт: стайка улыбающихся облаков и коты самых невообразимых расцветок. Даже в стерильной тишине клиники Грета отчаянно цеплялась за этот взрыв красок, надеясь разогнать тени в собственной душе.

Внезапно тишину палаты нарушил бодрый, насмешливый голос, раздавшийся прямо у ее уха. Это заговорил правый рукав пижамы:

— Эй, мадемуазель! Ты всерьез решила устроить дефиле высокой моды в «желтом доме»? Я не против софитов, но есть вопрос: как тебе удалось раздобыть этот вызов общественному вкусу там, где правит серый цвет?

Грета, ничуть не смутившись, величественно взглянула на собственное плечо:

— Послушай, мой дорогой, кто ввел это нелепое правило, будто безумие должно быть бесцветным? Красота — единственное лекарство, которое мне еще помогает.

— Красота? — бесцеремонно вмешались штанишки, шурша тканью. — Дорогая, не путай стиль с тотальным хаосом. Взгляни в зеркало: ты же вылитая новогодняя елка, о которой забыли в середине июля!

— А ты просто завидуешь моему воображению! — мечтательно парировала Грета. — Если я и напоминаю елку, то лишь благодаря твоему фасону. Ты ведь и сам выглядишь подозрительно весело, будто мы только что сбежали с закрытой вечеринки!

— Какая еще вечеринка? — скептически хмыкнул левый рукав, складываясь «в бока». — Очнись, мадемуазель! Мы на казенной койке, а не на танцполе под софитами!

— Зато у тебя есть шанс стать главной звездой этого печального дома! — Грета игриво подмигнула принту на груди. — А вы, котики и облачка? Вы за меня или примкнете к этим ворчунам?

— Я? Я просто в восторге, что нас не спрятали под унылым серым халатом! — отозвалось пушистое облачко, забавно покачиваясь на вдохе. — Мы с котиками — твои верные гвардейцы. Готовы на любую безумную авантюру! Посмотри, как эти хвостатые проказники потирают лапки в предвкушении веселья.

— Ну ладно, убедила, — примирительно прошуршали штанишки. — Раз уж мы здесь, устроим такой бунт красок, чтобы даже угрюмые санитары зажмурились от нашей ослепительной яркости!

— Согласна! — воскликнула Грета, и ее звонкий смех разнесся по коридору. — Кто сказал, что больница — это место, где умирает радость?

— Верно! — торжественно подхватила вся пижама хором своих деталей. — Покажем им, что даже в четырех стенах можно оставаться собой. Пусть наше безумие будет самым добрым и цветным на свете!

Вдохновленная поддержкой собственного гардероба, Грета решила, что ее кукле, названной Кики — в честь любимой кошки, смертельно скучно в одиночестве. Развеселить подопечную могло лишь настоящее свидание — романтическая встреча с плюшевым медвежонком, которого мадемуазель величала Мишуткой-Романтиком.

С материнской нежностью Грета облачила Кики в праздничное платье, а медведя — в щегольской смокинг, собственноручно сшитый из обрывка старой простыни. Этот наряд придавал Мишутке особый шарм, превращая потрепанную игрушку в истинного джентльмена.

Свидание назначили в импровизированном «ресторанчике» прямо на кровати. Грета соорудила столики из подушек, накрыв их крахмальными салфетками. В стерильном пространстве палаты внезапно возник островок праздничного волшебства. Мадемуазель с нежностью наблюдала за своей постановкой и едва слышно шептала кукле:

— Мущина — он как игрушка, Кики. Пока он новый, ты не выпускаешь его из рук. Но потом появляются другие, и мир меняется.

В этот момент дверь приоткрылась, и в палату заглянул врач. Увидев трогательную сцену, он мягко улыбнулся:

— Что это у нас здесь? — спросил он, стараясь сохранить серьезность.

— Романтический ужин! — гордо просияла Грета. — Кики и Мишутка влюблены, и я не могу оставить их без капли счастья.

Доктор подошел ближе, разглядывая «пару», и вдруг заметил, что на одной ножке куклы не хватает туфельки.

— О, бедная Кики! — притворно ахнул он. — Должно быть, она потеряла туфельку, убегая с бала. Как же она теперь будет танцевать?

Грета замерла. В ее глазах мгновенно скопились тяжелые, горькие слезы. Боль и разочарование захлестнули ее с детской, неконтролируемой силой.

— Да, не сможет! — зарыдала мадемуазель, закрыв лицо руками. — Все кончено! Свидание погублено, а сказка разбита…

Она зажмурилась, и воображение унесло ее прочь из палаты — туда, где под сводами хрустальных люстр застыл бальный зал. Воздух там был пропитан ароматом лилий и звуками скрипок. На Грете было платье из лунного шелка, а на ногах — туфельки, искрящиеся, словно горный хрусталь. Она чувствовала себя королевой, чья грация диктовала ритм вальса всему миру.

Но внезапно, по капризу невидимой феи, одна туфелька растаяла в вихре танца. Обнаженная щиколотка вспыхнула нежным румянцем. Этот изящный изгиб ноги, беззащитный и дерзкий, приковывал взгляды мужчин.

Забыв о манерах, они смотрели на нее с немым восторгом, а в их сердцах поднималась буря тайных желаний. Ее смех, подобно сладкому яду, окутывал кавалеров, заставляя их грезить о том, что скрывают тяжелые волны шелка, пробуждая в них самые сокровенные и опасные мечты.

В реальности же врач, видя, как глубоко Грета ушла в свои грезы, решил не разрушать их, а мягко войти в эту фантазию. Он бережно подхватил куклу и закружился с ней по палате, словно на том самом балу, негромко приговаривая:

— Танцуйте, мадемуазель, будто на вас смотрит весь мир!

Грета замерла, поспешно смахивая слезы, и в ее глазах вспыхнуло искреннее восхищение:

— О, доктор! Ваши движения завораживают… Если бы вы знали, как мне не терпится станцевать с настоящим кавалером!

Врач на мгновение смутился, и легкий румянец коснулся его щек, но он тут же принял правила игры. С игривым поклоном он протянул ей руку:

— Что ж, если вы позволите, я составлю вам партию. Но с одним условием: вы пообещаете не устраивать сцену, если я случайно наступлю на вашу хрустальную туфельку.

Грета просияла и вложила свои пальцы в его ладонь. Среди разбросанных игрушек и подушек, которые в их воображении превратились в пышные декорации, начался их маленький бал. В эти минуты стены лечебницы словно раздвинулись, пропуская свет и музыку, а сама мадемуазель казалась уже не «истеричной пациенткой», а просто женщиной, нашедшей крупицу счастья.

Когда эхо шагов доктора затихло в коридоре, в палате воцарилась необычная, звенящая тишина. Грета опустилась на кровать, чувствуя, как внутри нее медленно оседает золотая пыльца только что пережитого восторга.

— Ну, что я говорила? — шепотом прервала молчание Грета, поглаживая малиновый рукав. — Настоящий бал.

— Настоящий балаган, — ворчливо отозвался левый рукав, хотя в его голосе уже не было прежней желчи. — Но должен признать, этот джентльмен в белом халате вальсирует не хуже столичных повес. Я даже почти не помялся.

— Посмотрите на Мишутку! — взволнованно пискнуло облачко на груди. — Он так раздулся от гордости в своем смокинге, что едва не лопается по швам. Еще бы, его даму пригласил на танец сам главный лекарь!

Грета взяла Кики на руки и бережно обула ее во вторую туфельку, которую все это время незаметно сжимала в кулаке.

— Видишь, маленькая, — ласково прошептала она, — потеря находится тогда, когда ты перестаешь ее искать и начинаешь просто жить.

Внезапно штанишки задорно встрепенулись:

— Мадемуазель, не хочу разрушать идиллию, но через пять минут принесут ужин. И если это будет та пресная овсянка, я требую, чтобы вы ели ее с видом особы, принимающей устрицы в самом пафосном ресторане города! Мы не позволим этой серой каше испортить наш триумф.

Грета рассмеялась, поправляя причудливый принт с котиками. Она подошла к окну. За решеткой догорал закат, окрашивая небо в те же безумные малиновые и лимонные тона, что и ее пижама. Мир снаружи казался огромным полотном, которое просто ждало, когда она прикоснется к нему своим воображением.

— Мы устроим здесь великую революцию цвета, мои дорогие, — пообещала она своим говорящим лоскуткам. — Начнем с овсянки, а закончим… кто знает, может быть, мы заставим сами облака улыбаться нам в ответ.

Она закружилась на месте, и ее пестрый наряд вспыхнул в последнем луче солнца, превращая маленькую палату в центр самой яркой вселенной.

В коридоре послышался приглушенный грохот тележки — приближался час гастрономических испытаний. Мадемуазель Грета выпрямила спину, поправила воображаемую диадему и приготовилась к выходу на «сцену».

Дверь распахнулась, и суровая санитарка внесла поднос с чем-то серо-бежевым и подозрительно вязким.

— Ужин, Грета. Ешь, пока не остыло, — буркнула она, водружая тарелку на тумбочку.

— Благодарю вас, душа моя, — пропела Грета, одарив женщину взглядом истинной аристократки. — Передайте шеф-повару, что его выбор палитры сегодня… весьма аскетичен.

Как только дверь захлопнулась, штанишки брезгливо зашуршали:

— Вы только посмотрите на это! Я — шедевр текстильного искусства, я воплощение весеннего луга, и я вынужден находиться в одном помещении с этой… клейкой субстанцией? Это же преступление против эстетики!

— Спокойствие, только спокойствие, — вмешался правый рукав, картинно изгибаясь. — Мадемуазель, вспомни наш уговор. Представь, что это не овсянка, а изысканный мусс из белых трюфелей, поданный в лучшем ресторане столицы.

Грета взяла алюминиевую ложку так, словно это был фамильный серебряный прибор, и слегка коснулась каши:

— Хм, консистенция… интригующая.

— Интригующая?! — взвизгнули котики на принте, едва не выпрыгивая из ткани. — Она же серая! Серая, как осенний туман в лондонском порту! Грета, нам срочно нужен цветовой акцент! Где ваш конфитюр?

Грета заговорщицки улыбнулась и выудила из-под подушки крошечную баночку ярко-красного джема, которую умудрилась припрятать с завтрака. Она аккуратно вывела на поверхности каши тонкую алую спираль.

— Вуаля! — торжественно прошептала она. — Теперь это не просто ужин. Это — «Закат над Альпами».

— О-о-о! — восхищенно выдохнули облачка. — Совсем другое дело! Теперь в этой тарелке есть хоть какая-то драма.

Грета медленно поднесла ложку к губам, прикрыв глаза:

— Дорогие мои, вы чувствуете этот тонкий аромат? Это не сахар и крупа… это вкус свободы, приправленный легкой ноткой безумия.

— И толикой малины, — практично добавил левый рукав. — Кстати, мадемуазель, будь осторожна: если хоть одна капля этого «заката» упадет на меня, я превращусь в «Кровавое побоище», а это совсем не мой стиль.

Пациентка ела медленно, смакуя каждый кусочек под аккомпанемент споров своей одежды о том, подходит ли красное к серому. В этот вечер даже самая обычная больничная каша стала частью грандиозного спектакля, где главная роль принадлежала женщине в психоделической пижаме, которая отказывалась признавать власть серого цвета над своей душой.

Когда последняя ложка «трюфельного мусса» была съедена, а тарелка опустела, Грета почувствовала приятную тяжесть в веках. Больничные огни потускнели, сменившись мягким синим дежурным светом. Мадемуазель уложила Кики и Мишутку рядом с собой, укрыв их краем одеяла.

— Тише, — прошептали штанишки, затихая и переставая шуршать. — Кажется, великая художница отправляется за вдохновением.

Грета закрыла глаза, и реальность окончательно капитулировала перед ее воображением.

Ей не снились белые коридоры или строгие лица врачей. Сон Греты начался с того, что ее пижама вдруг стала бесконечной. Малиновые разводы превратились в реки густого ягодного сока, по которым медленно плыли огромные зефирные облака. Они были такими мягкими, что на них можно было лежать, закинув руки за голову, и смотреть, как небо над ними меняет цвет каждые пять минут: от бирюзового до флуоресцентного оранжевого.

Котики с ее груди спрыгнули в этот мир и стали размером с настоящих тигров, но остались такими же невообразимо пестрыми. Один из них, изумрудный в фиолетовую крапинку, подошел к ней и, мурлыча звуками виолончели, подставил свою теплую спину.

— Куда мы отправимся сегодня, мадемуазель? — спросил котик, потираясь мордочкой об ее ладонь.

— Туда, где цвета умеют петь, а тени танцуют танго, — ответила Грета, легко запрыгивая в седло.

Они мчались по полям, где вместо травы росли перья экзотических птиц, и каждое прикосновение к ним рождало нежный звон колокольчиков. Вечерние тени, которых она так боялась наяву, здесь превратились в галантных кавалеров в черных фраках. Они не шептали о всепоглощающей любви — они приглашали на танец каждое дерево, каждую звезду, превращая весь мир в бесконечный, сияющий карнавал.

В этом сне не было потерянных туфелек, не было диагнозов и не было одиночества. Грета была самой кистью, которой писалась эта вселенная.

— Смотрите! — воскликнул во сне правый рукав, ставший крылом. — Она улыбается!

И действительно, на узкой больничной койке, среди стерильной пустоты, губы Греты дрогнули в безмятежной, торжествующей улыбке. Она победила. Хотя бы на эту ночь серый цвет был изгнан из ее империи.

Речной донжуан

От едва слышного шороха листвы мадемуазель Грета — ярковолосая натура избыточной впечатлительности — зачастую впадала в неистовство. Ее нервы напоминали оголенные провода: любая мелочь высекала искры слез.

А стоило эфиру взорваться рекламой пылесоса, как Грета, содрогаясь от бездушного механического голоса, вскрикивала: «Какой кошмар! Это же аппарат для захвата душ!» — будто в обычном бытовом приборе сосредоточилось все мировое зло.

В тот день Грета, как всегда, была центром притяжения взглядов. Коричневое кожаное мини-платье облегало ее фигуру, а алый пояс врезался в талию, добавляя образу опасного огня. Широкополая соломенная шляпа с черной лентой набрасывала на лицо загадочную тень, словно цитируя героиню нуарного романа. «Я здесь, чтобы скрывать и обнажать одновременно», — безмолвно заявляли ее поля.

Черные шпильки ловили солнце, как два маленьких зеркала, а на запястьях при каждом жесте дерзко рокотали тяжелые браслеты. Этот звон был манифестом ее решимости: «Мы здесь, чтобы шуметь! Смотрите на нас!»

Мадемуазель все еще находилась под впечатлением вчерашнего кошмарного вечера с одним кавалером — ведущим инженером отдела речевого синтеза. Вместо обещанной романтики Грета три часа слушала лекцию о «бесшовной интеграции интерфейсов», пока мужчина, не отрываясь от смартфона, анализировал спектрограмму ее смеха.

Он даже не смотрел ей в глаза, а когда она попыталась кокетничать, мужчина сухо заметил, что ее тембр идеально подходит для озвучки уведомлений об ошибке в новой бюджетной модели. Это «свидание» закончилось тем, что мужчина попросил ее наговорить сто стандартных фраз для обучения нейросети, после чего Грета поклялась, что любой электронный звук теперь вызывает у нее чесотку, излечить которую способна лишь ледяная сталь бокала и полное отсутствие Wi-Fi.

Жажда цифрового детокса завела Грету в самое нетехнологичное место в округе — пригород. Ступив на старый мост, Грета задумчиво окинула взглядом горизонт. Мысли о неудачных свиданиях продолжали ее преследовать, и размышления оформились в короткий и острый мущинизм: «Мущина — как этот мост… Он должен быть под моим каблуком».

Она прижалась к парапету, всматриваясь в мутные воды неспокойной реки. Вдруг ее глаза расширились от суеверного ужаса.

— О господи! — вскрикнула она, указывая в темную глубину. — Там сом! Он чудовищен! Кажется, он вот-вот выпрыгнет и утащит меня в свои скользкие холодные объятия!

Вокруг Греты мгновенно образовался стихийный театр. Прохожие замедляли шаг, привлеченные необычным зрелищем: рыжая фурия в коже, бьющаяся в экстазе у парапета, была куда интереснее местных новостей. Кто-то ухмылялся, кто-то откровенно забавлялся ее паникой. Один из зевак, решив примерить роль спасителя, подошел ближе:

— Мадемуазель, право, не стоит так терзаться. Сом — существо мирное. Скорее всего, он просто сражен вашей красотой и всплыл, чтобы взглянуть на вас поближе. Вы ведь женщина — интересная во всех отношениях!

Но Грета была уже за пределами здравого смысла. Размахивая руками, будто отбиваясь от призраков, она выдохнула:

— Вы не понимаете! Я слышу его зов! Он требует, чтобы я прыгнула в бездну и стала королевой его скользкой подводной империи!

Тут в игру вступил опытный рыбак. Поправив удочку на плече, он с прищуром оглядел Грету:

— Мадемуазель, если пожелаете, я добуду вам этого монстра. Но хищник такого калибра — гурман. Нужна особая приманка.

Грета замерла, вцепившись взглядом в снасти, будто в магический артефакт.

— Приманка? — переспросила она, и в ее глазах страх сменился азартом охотницы. — Вы намекаете, что я должна его… соблазнить? Заставить его добровольно сдаться в мои руки?

— А почему бы и нет? — рыбак едва сдерживал ироничную улыбку. — Против вашего обаяния не устоит ни одна тварь, будь у нее хоть жабры, хоть… этот самый… галстук. В этом деле щепотка магии порой важнее, чем крючок.

Внезапно в голове Греты все встало на свои места. Она представила свою кошку Кики — капризную бестию, которая наверняка оценит свежую «сомятину» королевских размеров. Окрыленная этой миссией, она взошла на край выступа, как на сцену. Мост под ее каблуками жалобно скрипнул.

Чуть приподняв подол кожаного платья и опасно наклонившись над бурлящим потоком, Грета принялась «завлекать» глубину. Она кокетничала с рекой так, будто перед ней был не усатый хищник, а кавалер, приглашающий на роковое танго в свете вечерних огней.

— Браво, мамзель! Давай! — донеслось из толпы зевак. — Трехметровый джентльмен уже пакует чемоданы, чтобы выпрыгнуть к вашим ногам!

Грета вновь прильнула к перилам, всматриваясь в искрящуюся толщу воды, которая лукаво подмигивала ей миллионами солнечных зайчиков. Там, в колыбели речного ила, она разглядела (или самозабвенно выдумала) силуэт сома. Он казался ей величественным и порочным, как старый ловелас с роскошными усами, знающий цену каждой речной тайне.

— Эй ты, подводный донжуан! — игриво бросила она в бездну, стреляя глазками в мутную глубину. Голос ее, лишенный и тени страха, теперь звучал призывно и томно.

Наклоняясь все ниже, Грета позволила платью опасно задраться, превращая край моста в будуар. Она не сомневалась: ее магия соблазна прошьет толщу воды, и этот чешуйчатый исполин не выдержит — всплывет, чтобы пасть к ее ногам.

Толпа уже не скрывала гогота, предвкушая развязку. Рыбак, отложив серьезность, поудобнее перехватил удилище: он готовился подсечь не мифического сома, которых в этих водах не видели со времен сотворения мира, а саму мадемуазель.

И развязка не заставила себя ждать. Сделав лишний па из своего воображаемого танца, Грета потеряла опору и ласточкой ухнула вниз. Но вместо крика ужаса над рекой пронесся восторженный вздох. Оказавшись в объятиях прохладной стихии, мадемуазель закатила глаза в экстазе и провозгласила:

— О, скользкие объятия! Наконец-то я дома!

«Сом», оказавшийся на поверку полусгнившим корявым бревном, безразлично качнулся на дне. Зрители на мосту зашлись в приступе хохота, а рыбак, не теряя ни секунды, забросил леску. В этот день его улов обещал быть поистине незабываемым: в его сети (и, возможно, в его жизнь) попала женщина, способная превратить обычную прогулку по мосту в триумфальное явление Афродиты из пены… и речной тины.

Рыбак, проявляя чудеса ловкости, подцепил Грету за кожаный пояс своим огромным сачком, который он обычно возил для карпов-гигантов. С трудом, но не без удовольствия, он выудил «речную нимфу» на берег под оглушительные аплодисменты публики.

Грета стояла на траве, и вода ручьями стекала с ее коричневой кожи, превращая наряд в нечто еще более облегающее и скандальное. Соломенная шляпа превратилась в мокрое гнездо, повиснув на одном ухе, но взгляд мадемуазели по-прежнему искрился безумием и триумфом.

— Вы спасли меня от любви всей моей жизни, Сир Сачок! — драматично выдохнула она, отжимая рыжий локон прямо на сапоги рыбака. — Он был так близок… Мы почти слились в экстазе под корягой!

Рыбак лишь хмыкнул в усы, рассматривая свой необычайный улов:

— Мадемуазель, этот «любовник» старше моей прабабушки и, судя по запаху тины, не пользуется дезодорантом. Но должен признать: такой самоотверженной рыбалки этот берег не видел лет сто.

Он галантно накинул ей на плечи свой старый жилет, набитый рыболовными крючками и надеждами. Грета зябко поежилась, но тут же расправила плечи. Ее внимание переключилось мгновенно: из кармана жилета Сира Сачка донесся резкий звук мобильного телефона — механический рингтон, напоминающий скрежет металла.

— Опять этот бездушный голос машин! — вскрикнула она, прижимаясь к мокрому рыбаку. — Он преследует меня даже здесь! Машинам, как и мущинам, тоже место под каблуком. Быстрее, ведите меня в кафе, мне нужно срочно нейтрализовать этот шум бокалом холодного игристого!

Сир Сачок, поняв, что сегодня вечером его ждет улов куда более хлопотный, чем ведро карасей, подхватил ее под руку.

— Игристое так игристое, мадемуазель. Но уговор: никаких прыжков в фонтаны по пути. Там сомы еще более неприступны.

Грета лишь загадочно улыбнулась, бросив прощальный взгляд на реку, где одинокое бревно продолжало свой вечный, молчаливый танец. Она знала: мир по-прежнему бездушен, но пока на свете есть мужчины, готовые ловить ее сачками, в этой жизни определенно есть смысл.

В кафе «Старая запруда» Сир Сачок и Грета вошли эффектно: он — в резиновых сапогах и с запахом чешуи, она — в хлюпающей кожаной броне, оставляя за собой мокрый след, как мифическая сирена. Публика за столиками замерла, вилки застыли в воздухе. Грета, ничуть не смутившись, выбрала самый центр зала и опустилась на стул с таким видом, будто это был трон из плавника.

— Бутылку шампанского! — провозгласила она. — И, бога ради, выключите это радио! Оно транслирует страдания микроволновок, это невыносимо для моих ушей!

Сир Сачок, чувствуя, что его привычный мир с поплавками и тишиной рушится под натиском рыжей стихии, примирительно поднял руки. Официант, загипнотизированный видом мокрой кожи и алого пояса, умчался за заказом быстрее, чем испуганный косяк мальков.

— Итак, — Сир Сачок облокотился на стол, рассматривая Грету. — Вы всегда превращаете прогулку у реки в театральную постановку с элементами жертвоприношения?

Грета изящно стряхнула каплю воды с кончика носа:

— Мир слишком пресен, сударь. Если я не буду давать ему встряску, он окончательно зачерствеет. Вы видели, как люди смеялись на мосту? Я подарила им смысл существования на ближайшие полчаса. А сом… сом был лишь метафорой моей жажды подлинных чувств!

— Ваша метафора чуть не оставила сиротой кошку Кики, о которой вы рассказывали всю дорогу, — резонно заметил рыбак, подавая ей салфетку. — Кстати, вы говорили, что мужчины должны быть под каблуком. Кажется, на мосту ваш каблук немного подвел?

Грета хитро прищурилась, пригубив принесенное вино:

— Напротив! Разве вы не заметили? Я упала, но именно вы бросили все и вытащили меня. Мущина под каблуком — это скучно. Мущина с сачком, готовый выудить женщину из ее собственных фантазий — вот это настоящий улов.

В этот момент за соседним столиком у тучного мужчины в тельняшке оглушительно зазвонил телефон. Вместо музыки механический, лишенный эмоций голос на все кафе провозгласил: «Маршрут перестроен! Через двести метров поверните направо». Грета вздрогнула так, словно ее ударило током, и вцепилась в локоть рыбака мертвой хваткой.

— Поверните направо? — переспросила она шепотом, который был страшнее любого крика. — Он приказывает нам, сударь! Этот бездушный кремниевый тиран диктует, куда нам идти! Он хочет загнать нас в стойло алгоритмов!

Официант, как раз подносивший вторую бутылку игристого, замер. Грета резко встала, и мокрая кожа ее платья издала звук, похожий на предсмертный стон старого дивана.

— Нет! — выдохнула она, выхватывая бутылку прямо из рук оторопевшего юноши. — Мы не повернем направо! Мы пойдем туда, где нет дорог! Мой спаситель, за мной! Ваша лодка! Она ведь еще помнит вкус настоящей воды, а не этой оцифрованной жижи?

Рыбак, поняв, что спокойные посиделки откладываются в пользу полномасштабного бунта против прогресса, молча встал и бросил на стол пару купюр.

— Моя лодка у причала, мадемуазель. Но предупреждаю: у нее нет мотора. Только весла и мозоли.

— Идеально! — просияла Грета. — Мускулы против микросхем! Это будет битва века!

Они выбежали из кафе, оставляя за собой недоумение и мокрые пятна на ковре. У причала покачивалась старая плоскодонка, выкрашенная в цвет глубокой депрессии. Грета запрыгнула в нее с такой грацией, будто это была венецианская гондола, и тут же схватила одно весло.

— Грета, вы хоть раз гребли? — с сомнением спросил Сир Сачок, отвязывая канат.

— В прошлой жизни я была гребцом на галерах у финикийцев! — отрезала она, делая яростный замах. — Вперед! К истокам! Туда, где сомы еще умеют читать стихи!

Лодка завертелась на месте. Грета гребла с таким остервенением, что брызги летели во все стороны, превращая ее и без того мокрый наряд в нечто совершенно прозрачное. Кавалер, решив не мешать стихии, уселся на корме и закурил трубку, глядя, как рыжая фурия сражается с течением.

— Сударь! — закричала она сквозь шум воды. — Вы видите? Берег отдаляется! Мы стираем границы! Мы вне зоны доступа!

Внезапно лодка ткнулась во что-то мягкое и вязкое. Из прибрежной тины показалось то самое «бревно-сом», которое, кажется, решило преследовать Грету до конца ее дней.

Женщина замерла, вцепившись в весло как в копье. Бревно, покрытое скользким мхом, медленно дрейфовало вдоль борта, едва заметно покачиваясь на волнах. Его сучья казались костлявыми пальцами, тянущимися к борту их хрупкого судна.

— Он вернулся… — выдохнула Грета, и ее голос дрогнул от смеси ужаса и восторга. — Сударь, посмотрите! Он не смог отпустить меня! Этот деревянный призрак моих нереализованных страстей… он преследует нас!

Мужчина выпустил густое облако дыма, которое на мгновение окутало рыжую голову спутницы:

— Это просто старая коряга, мадемуазель. Ее пригнало течением от моста. Река — это замкнутый круг, в ней все возвращается на круги своя, даже мусор.

— Мусор?! — Грета резко развернулась, едва не опрокинув лодку. — Вы называете это мусором? Это же знак! Это символ того, что от судьбы не уплывешь, даже если у тебя в руках весло и бутылка шампанского! Он хочет сказать, что мы все — лишь щепки в водовороте бытия!

Она решительно наклонилась над бортом. Кожаное платье натянулось до предела, угрожая лопнуть по швам и явить миру всю глубину ее «тонкой душевной организации».

— Слушай меня, ты, безмолвный свидетель моих унижений! — обратилась она к бревну. — Если ты хочешь дуэли — ты ее получишь!

С этими словами Грета занесла весло и с размаху опустила его на «голову» мнимого сома. Раздался глухой стук, брызги тины и застоявшейся воды веером взлетели в воздух, щедро осыпав Сира Сачка и саму нападавшую. Но коряга, вместо того чтобы пойти ко дну, лишь коварно поднырнула под лодку. Раздался зловещий скрежет.

— Доигрались, — спокойно констатировал рыбак, чувствуя, как под сапогами начинает хлюпать. — Ваша «судьба» только что пробила нам дно. Кажется, финикийские галеры были покрепче этой посудины.

Лодка начала медленно, но уверенно оседать. Вода, темная и холодная, заструилась по доскам, подбираясь к туфлям на шпильках.

— О! — Грета выпрямилась, ее лицо осветилось истинным, почти библейским вдохновением. — Мы тонем! Сударь, это же гениально! Это финал, достойный великих трагедий! Мы уходим на дно вместе с нашими иллюзиями!

Она картинно прижала руки к груди, игнорируя тот факт, что вода уже скрыла щиколотки.

— Скорее, сударь! Скажите что-нибудь эпическое, пока нас не поглотила пучина! Что-нибудь о вечности и о том, что мои волосы в воде будут похожи на плывущий костер!

Мужчина вздохнул, невозмутимо выбил трубку о борт и встал в полный рост. Глубина в этом месте была от силы по пояс, но он решил не портить женщине триумф.

— Мадемуазель, — произнес он, протягивая ей руку, — единственное эпическое, что я могу сказать: если мы сейчас же не вылезем на тот берег, шампанское окончательно разбавится речной водой. А это — преступление покруче бездушных машин.

Грета посмотрела на него с нескрываемым разочарованием, словно он только что предложил Жанне д’Арк вместо костра чашку теплого молока.

— Вы неисправимый материалист, сударь! — воскликнула она, чувствуя, как речная прохлада беспардонно пробирается под кожаный подол. — Какое шампанское, когда мы в шаге от вечности?! Но… — она запнулась, бросив взгляд на темную жижу под ногами. — Если я пойду сама, мои туфли навеки станут частью этого илистого кладбища. А это ручная работа, сударь! Это шпильки, созданные для того, чтобы пронзать сердца, а не ковыряться в речном дне!

Она драматично закинула голову, подставляя лицо лунному свету, и протянула к нему руки, унизанные звенящими браслетами:

— Несите меня! Несите, как трофей, отвоеванный у бездушной пучины! Пусть камыши расступаются перед нами, как почетный караул!

Мужчина, вздохнув с покорностью человека, чей улов оказался тяжелее, чем ожидалось, шагнул в воду. Сапоги сочно чавкнули в иле. Он подхватил Грету под колени и спину. Она тут же обхватила его за шею, прижавшись мокрой щекой к его груди.

— О, я чувствую биение вашего сердца! — прошептала она, пока он, пошатываясь, прокладывал путь сквозь густые заросли. — Оно стучит, как барабан на тонущем корабле! Вы герой, сударь! Мой рыцарь в резиновых доспехах!

— Главное, чтобы ваш «рыцарь» не наступил на очередное «бревно судьбы», — проворчал он, стараясь не выпустить свою драгоценную и крайне шумную ношу.

Камыши хлестали их по лицам, шорох стеблей сливался с тяжелым дыханием рыбака. Наконец, они выбрались на твердую почву — небольшой песчаный пятачок, скрытый от глаз случайных прохожих и мелиораторов. Сир Сачок осторожно опустил Грету на траву.

Она стояла перед ним — взлохмаченная, в промокшем насквозь платье, которое теперь окончательно превратилось в ее вторую, глянцевую кожу. Шляпа давно уплыла кормить сомов, но Грета выглядела торжествующей.

— Посмотрите на меня, — выдохнула она, обводя себя руками. — Я очистилась! Я больше не мадемуазель из кафе! Я — порождение этой ночи!

Она замерла, гордо вскинув подбородок, пока тяжелые капли речной воды лениво скатывались по кожаному подолу в дорожную пыль. В этом нелепом, мокром и триумфальном виде Грета казалась себе единственным живым существом в мире заснувших вещей.

— Знаете, сударь, — добавила она уже тише, и в ее голосе блеснула неожиданная, почти пугающая ясность. — Мущина действительно похож на мост. Но сегодня я поняла главное: не обязательно вбивать в него шпильки, чтобы почувствовать опору. Иногда достаточно просто позволить ему вытащить тебя из тины, в которую ты так вдохновенно прыгнула сама.

Она бросила лукавый взгляд на свои промокшие туфли, затем на суровое лицо рыбака и вдруг легко, по-девичьи рассмеялась. В этом смехе больше не было истерики — только чистая, как омытый дождем гранит, радость женщины, которая наконец-то нашла зрителя, способного выдержать ее самый безумный спектакль.

— Везите меня домой, мой речной рыцарь. Завтра я куплю новый пылесос, самый высокотехнологичный. Я даже буду время от времени кормить его отборной сомятиной!

Сир Сачок лишь молча покачал головой, пряча улыбку в густых усах, и открыл перед ней дверцу машины. Он знал, что завтра все начнется сначала, но сегодня эта рыжая стихия была покорена — не силой, а простым человеческим сачком и бесконечным терпением.

Диктатура впечатлительности

На многолюдном митинге, среди сотен пестрых плакатов и оглушительных лозунгов, мадемуазель Грета была неоспоримой доминантой. Рыжие локоны, выбиваясь из-под шляпки, мятежно реяли на ветру, вторя ее непокорному духу.

Впечатлительная и склонная к экзальтации, Грета вечно жаждала драматического накала; казалось, сама судьба охотно подбрасывала ей поводы для потрясений, в которые она погружалась — порой невольно, но неизменно с азартом.

Весьма неравнодушная к кричащим нарядам, Грета не изменила себе и сегодня, выбрав алое платье с асимметричным подолом. Золотое шитье в форме оливковых ветвей на ткани обещало мир и согласие, однако головной убор заявлял об обратном. Шляпа в форме треугольной пирамиды, отороченная строгой черной лентой с миниатюрным триколором, выглядела как подлинный политический манифест, приковывая взгляды и заставляя толпу гадать о скрытых смыслах образа.

Ярко-синие туфли на шпильках отбивали по асфальту уверенный марш. В их четком ритме слышался вызов: «Каждый шаг — к свободе!». Ансамбль венчала сумочка-глобус, покоившаяся на плече как символ тяги к мировому единству. «Я готова обнять планету, но лишь при условии, что она будет вести себя прилично!» — фыркал этот аксессуар, намекая на свои глобальные амбиции.

Над головой Грета гордо несла транспарант с девизом: «За права впечатлительных и истеричных!». Полотнище жило своей жизнью, гневно трепеща на ветру и выкрикивая: «Мы — голос поколения!»

В этот миг Грета чувствовала себя не просто участницей протеста, а сердцем мощного движения, призванного перекроить мир по лекалам искренности и страсти.

Наблюдая за бурлящей улицей с азартным трепетом, Грета провожала взглядом колонну воинствующих пацифистов. Те маршировали так яростно, будто готовы были выбить мир из любого встречного, а их мегафон изрыгал лозунги с частотой пулемета.

«Митинг — он как мущина, — усмехнулась про себя мадемуазель, — кто громче гаркнет, тот и прав».

Азарт борьбы захлестнул ее.

— За права впечатлительных! — выкрикнула она, вскидывая транспарант, как боевое знамя. — Вся власть — истеричным!

В этот миг коварный подол платья зацепился за выступ парапета. Грета качнулась, но вместо нелепого падения исполнила грациозное пике, приземлившись на колени с драматизмом античной актрисы. Толпа ахнула и замерла. Не моргнув и глазом, мадемуазель расправила плечи и бросила в притихшие ряды:

— Тише, господа! Я лишь демонстрирую, как низко можно пасть в общественной жизни.

Хохот взорвал тишину.

— Мадемуазель, — подал голос какой-то остряк, — сдается мне, качать бедрами у вас выходит куда убедительнее, чем качать права!

Почуяв вкус триумфа, Грета вошла в раж. Она затараторила о тяготах тонкой душевной организации в мире неотесанных хамов, и ее экспрессия росла с каждым словом:

— Вы только представьте! Порой я столь уязвима, что при виде человека, поедающего банан, едва сдерживаюсь, чтобы не закричать: «Ради всего святого, не делайте этого с такой вопиющей откровенностью!»

Митинг снова зашелся смехом, но Грету было уже не остановить:

— И не смейте лгать, что ваше сердце не замирает в священном трепете, когда кто-то рядом слишком крепко сжимает кукурузный початок! Это же решительно невыносимо!

В этот момент реальность для нее подернулась дымкой. Грету накрыла сладострастная фантазия, терпкая и дурманящая, словно выдержанное вино. В золотых лучах воображаемого заката, среди бескрайних нив, она видела Его — свой идеальный кукурузный початок.

Он возвышался над изумрудной листвой, словно древний тотем плодородия, а его янтарные зерна сияли так вызывающе, будто обещали искушения, против которых любая «приличная» сумочка-глобус была бы бессильна. Сама форма початка — безупречно гладкая, с едва уловимым изгибом — будила в ее уме столь озорные ассоциации, что Грета невольно хихикнула, точно дебютантка на балу, впервые смущенная пылким взглядом кавалера.

— Ах, как же вы недурны, мой зеленый рыцарь! — прошептала она в забытьи, едва касаясь пальцами воображаемой теплой поверхности, словно лаская щеку возлюбленного.

Казалось, даже ветер, запутавшийся в шелестящей листве, превратился в соучастника этой двусмысленной игры, где обычный злак возводился в ранг главного героя ее сумасбродных грез. Весь мир вокруг вибрировал в унисон ее настроению, превращая митинг в декорацию для волшебного и слегка причудливого спектакля.

Из этого транса ее вырвал голос подошедшего мужчины. Он сжимал древко транспаранта «За свободу выбора», а в его глазах плясали искры неподдельного веселья. Окинув взглядом ее пламенный наряд и застывшую на губах мечтательную улыбку, он произнес с обезоруживающей иронией:

— Мадемуазель, а что, если я признаюсь, что у меня тоже есть кукуруза… и я наберусь смелости вам ее предложить?

Грета, мгновенно подхватив правила игры, одарила его своей самой лукавой улыбкой:

— Только при условии, Мистер Свобода Выбора, что вы дадите священную клятву не сжимать ее с излишним пристрастием!

Окружающие, жадно ловившие каждое слово этой перепалки, взорвались гомерическим хохотом. Воздух вокруг наэлектризовался от всеобщего восторга и легкости. Почувствовав, что толпа окончательно покорена, Грета вновь вскинула свой плакат, выкрикивая с небывалым задором:

— Вся власть — истеричным! Свободу узникам эмоций!