Бесплатный фрагмент - Впечатлительная Грета — 4. Маргарита Карамазофф

Праздник несбывшихся надежд

Мадемуазель Грета была известна в городе благодаря своему уникальному таланту превращать самые обыденные и привычные вещи в настоящие трагикомедии, наполненные неожиданным юмором и драматизмом.

Ее экзальтированный нрав и чрезмерная впечатлительность превращали любую мелочь в событие мирового масштаба. Грета реагировала на все с таким надрывом, будто только что узнала нечто невообразимое — например, что ее любимица Кики на самом деле вовсе не кошка, а, скажем… кот!

В тот день город праздновал очередную дату своего основания. Это событие объединило всех: от младенцев в колыбелях до почтенных старцев. Грета решила, что этот день станет ее триумфом. Она готовилась истово, желая превратить себя в эпицентр всеобщего внимания.

Ее наряд балансировал на грани карнавального безумия и сказки. Белоснежный шифон платья струился, словно туман, а россыпь пайеток вела себя вызывающе: они даже перешептывались (Грета в этом могла поклясться), предвкушая выход в свет.

Пышные рукава-буфы придавали фигуре воздушность, а талию стягивал розовый атласный пояс с бантом столь огромным, что он казался самостоятельным существом. Этот бант самодовольно хихикал: «Я так сладок, что меня впору подавать на десерт!»

Венцом образа стала шляпа-цветок, из которой, подобно застывшему фейерверку, вырывались яркие перья и стразы. Грета не просто вышла на улицу — она выплыла в город живым воплощением праздничной феерии.

В самом сердце площади, среди старинных фасадов с резными балконами, высилась сцена, опутанная гирляндами и мерцающими огнями. На ней разворачивалось действо, заставлявшее толпу замирать от каждого жеста артистов. Грета, ведомая невидимым магнитом праздничного безумия, поплыла сквозь толпу. Ее глаза сияли, а сердце выстукивало ритм, подозрительно совпадавший с тактом бравурного марша.

В этот момент на подмостки ступил иллюзионист. Его фрак был безупречен, а цилиндр таил в себе бездну. Движения его были столь тягучи и загадочны, что казалось, по его воле даже булыжники мостовой могли бы ожить и пуститься в пляс. Когда он начал манипулировать картами, Грета почувствовала, что теряет связь с реальностью: в ловких пассах фокусника ей виделись сами нити судьбы.

Но настоящий апофеоз случился позже. Из недр цилиндра, вопреки законам физики, фокусник извлек нечто монументальное — невероятно толстого, пушистого кота в крошечных сапожках. Кот лениво прищурился и одарил публику улыбкой истинного философа. Для впечатлительной мадемуазели это стало последней каплей.

— Это знак! Это символ! — вскричала она на всю площадь, заглушая литавры. — Он явился, чтобы забрать меня в свою сказку!

Толпа отозвалась смешками и шепотками, но Грета была выше земной суеты. Забыв о приличиях, она пустилась в импровизированный танец вокруг сцены, словно уже пересекала границу между обыденностью и волшебным трипом.

В разгар этого экстатического балета к ней приблизился молодой человек. В одной руке он балансировал стаканом кофе, в другой — сжимал букет свежих цветов.

— Мадемуазель, вы столь же фееричны, как и этот кот! — произнес он с легкой усмешкой, протягивая ей цветы.

Грета замерла. Мир вокруг на мгновение схлопнулся до размеров этого букета.

— О, сударь, какая дерзость! — кокетливо отозвалась она, мгновенно принимая правила игры. — Вы мастерски льстите девушкам. Ох уж эти мущины. Стоит вам запеть — и мы в плену. Быть может, вы уже готовы предложить мне руку и сердце?

Юноша, явно не ожидавший, что его мимолетный комплимент обернется перспективой немедленного венчания, попытался было деликатно отступить. Но не тут-то было. Мадемуазель, не желая отпускать столь удачную декорацию для своего триумфа, мягко, но решительно увлекла его за собой к самому краю сцены.

И ровно в ту секунду, когда он открыл рот для оправданий, небо над их головами раскололось: начался грандиозный фейерверк, заливая площадь каскадами искр и окончательно превращая жизнь мадемуазели Греты в сверкающий балаган.

Увидев в небе искры, Грета всплеснула руками:

— О, это же наш свадебный салют! Скорее к иллюзионисту! Он истинный маг, он обвенчает нас прямо сейчас!

В ту же секунду реальность поплыла, уступая место грезам. В воображении Греты шумная площадь превратилась в готический собор, залитый сиянием хрустальных люстр. Белоснежная пена ее свадебного платья, казалось, была соткана из лунного света. Ткань ласково обнимала фигуру, а тончайшее кружево едва слышно шептало о запретных желаниях, вызывая в душе сладостный трепет.

Взгляд ее, влажный и лучистый, как утренняя роса, был прикован к алтарю, а приоткрытые губы замерли в ожидании первого супружеского поцелуя. Вся атмосфера зала была пропитана страстью, едва прикрытой вуалью невинности.

Но очередной залп фейерверка выдернул ее из транса. Грета снова оказалась на площади. Перед ней все так же стоял незнакомец с букетом. В его остекленевшем взгляде мадемуазель прочитала вовсе не шок (это было бы слишком примитивно!), а «священный трепет перед стихией ее женственности». Заметив, как крепко он сжимает стаканчик с кофе, она с мимолетной завистью подумала, что на месте этого картона сейчас должна быть ее талия.

— Сударь, не нужно лишних слов! — зашептала она, придвигаясь так близко, что аромат ее духов «Роковая фиалка» должен был неминуемо парализовать волю бедняги. — Я вижу вашу сосредоточенность. Вы заинтригованы, не так ли? О, я сама — один натянутый нерв, готовый в любой момент… э-э… пасть в ваши объятия!

Она на мгновение зажмурилась, и перед ее внутренним взором в режиме ускоренной перемотки пронеслась вся их будущая жизнь: вот они гуляют по набережной, вот смеются над пустяками, вот выбирают имена для близнецов…

— Но послушайте! — наконец выдавил он, отчаянно пытаясь высвободить локоть из хватки, достойной профессионального борца. — Моя девушка просто не пришла на свидание. Я решил, что цветам не стоит пропадать, вот и…

— Так она вас бросила?! — вскричала Грета с такой экспрессией, что половина площади обернулась на крик. — Но это же чудесно! Все мои планы уже практически упакованы в чемоданы воображения! Вы чувствуете этот жар? Это не солнце, это предвкушение нашей роковой встречи!

Она мертвой хваткой вцепилась в пуговицу его пиджака. Пуговица жалобно звякнула, а по бедрам Греты пробежал коварный холодок: один из чулочных зажимов, не выдержав накала страстей, лопнул со звуком порванной струны.

— Вы станете моим спутником, моим верным другом и вечным вдохновителем! — провозгласила она, окончательно входя в раж. — Наши дети унаследуют вашу нордическую решимость и мой… мой несносный энтузиазм! Не томите же! Скажите, что столик для нашего первого ужина уже забронирован, иначе я паду в обморок прямо здесь, и вам придется… э-э… поддерживать меня… долго… бесконечно долго!

Грета театрально закинула голову, подставляя шею палящему солнцу и его — как ей свято верилось — пылающему взгляду. Она была одинаково готова и к началу семейной саги, и к грандиозному скандалу, если этот юноша посмеет предложить ей банальное «прощайте».

Незнакомец, осознав, что пуговица доживает последние секунды, внезапно сменил тактику. Вид ошарашенного кролика сменился маской мистической скорби. Он резко перехватил запястье мадемуазели — прямо там, где пульс выбивал сумасшедшую дробь. Грета забыла, как дышать: «Начинается! Та самая романтика!»

— Мадемуазель… — его голос упал до интимного баритона, пустив по спине Греты целый полк мурашек. — Вы — воплощение изящества. Вы — тот редкий цветок, который я искал всю жизнь. Но ответьте… нет ли у вас случайно «Трактата о забытых травах Восточной Фризии»?

Грета, тяжело дыша, растерянно моргнула:

— Это… должно быть, очень редкая книга.

— Тсс! — он прижал палец к ее губам, и мадемуазель едва не лишилась чувств от этого жеста. — Это вопрос жизни и смерти! Мне необходимо найти ее до заката, иначе весь мой научный труд обратится в прах!

Грета ахнула. В ее голове мгновенно возник новый образ: муза, спасающая гениального ученого от забвения.

— Идите же! — прошептала она, драматично отстраняясь. — Ищите книгу! А я брошусь к своим знакомым букинистам. Мы встретимся здесь же на закате, когда солнце в последний раз позолотит тот шпиль, напоминающий мне о… впрочем, я скажу об этом позже.

В ответ он так пылко сжал ее ладонь, что Грета окончательно почувствовала себя героиней приключенческого романа.

— Вы моя спасительница, мадемуазель. Поспешите! Ради науки! — он развернул ее и — о, это было так многообещающе! — слегка подтолкнул в спину, придавая импульс ее новому крестовому походу за любовью и знаниями.

Грета, охваченная азартом, пустилась в погоню за призраком науки, грациозно подпрыгивая на каблуках и поминутно оборачиваясь. Она успела заметить, как ее «ученый» самоотверженно скрылся в толпе, якобы держа курс на книжную лавку.

Лишь спустя три часа, застыв посреди площади и в сотый раз нервно поправляя непокорный чулок, Грета осознала три непреложных факта. Во-первых, закат упорно не желал наступать. Во-вторых, ни один из опрошенных ею букинистов никогда не слышал про «Трактат о забытых травах Восточной Фризии». И в-третьих — зачем она, почтенная мадемуазель, вообще носилась по городу, высунув язык, ради выдуманного гербария?

— Ах, какой мерзавец! Какой актер! — выдохнула она, кусая губы от жгучей смеси обиды и восхищения. — Он лжет с таким изяществом, что я обязана выйти за него замуж дважды!

Она осталась стоять у сцены, тяжело дыша и пытаясь привести в порядок растерзанный наряд. В кулаке, как драгоценный трофей, была зажата та самая пуговица. Грета прижала холодный металл к ладони.

«Он вернется, — убеждала она себя, чувствуя, как внутри вновь разгорается пожар надежды. — Разве такие встречи бывают случайными?»

Приняв позу «одинокой сирены в ожидании бури», она твердо решила не сходить с места. Тем временем толпа на площади поредела, смех стал тише, а праздник — будничнее. Но Грета, погруженная в персональную утопию, не замечала ничего вокруг. Она продолжала плести свою сказку, где сапоги котов, искры фейерверков и случайные прохожие сплетались в единый венец ее торжества.

Эта странная, экзальтированная женщина обладала редким и порой мучительным даром — находить крупицы магии в самом сером подкладе реальности. Она превращала каждый вдох в приключение, которое, вопреки логике жизни, вовсе не обязано было заканчиваться счастливым концом. Ей было достаточно самого предвкушения чуда.

Порция удачи

Впечатлительная и склонная к театральным эффектам, Грета всегда выделялась в толпе: кричащая помада и наряды-манифесты были ее неизменными спутниками.

В тот день на ней был джинсовый комбинезон цвета индиго, дерзко облегающий фигуру, и футболка с принтом, который буквально подмигивал прохожим: «Ярче, чем твое настроение, только твои глаза». Это был прямой намек на ее эмоциональную натуру, вечно балансирующую на грани восторга и легкой истерики.

Хулиганская кепка с вышивкой задорно задирала козырек, будто провоцируя хозяйку на авантюры. Образ венчали тяжелые алые ботинки — символ независимости и готовности топтать любые стереотипы. На запястьях в такт шагам вызванивали симфонию браслеты, а на плече висела сумка с резкой геометрией.

Внезапно путь ей преградила белоснежная кошка. Грета замерла, завороженная этим бесшумным видением на асфальте. Приняв случайную встречу за доброе знамение, она огляделась в поисках места, где можно было бы обналичить эту внезапную удачу. Взгляд упал на фасад игрового зала: мигающие огни и доносящиеся изнутри мелодии автоматов показались ей идеальным финалом для такого утра.

Надо отметить, что казино и залы игровых автоматов всегда притягивали Грету как мощный магнит, обещающий мгновенную аудиенцию у самой Судьбы. Вот и на этот раз мадемуазель решительно шагнула внутрь, окунувшись в мир электрического азарта.

Ее внимание привлек слот с изображением дерзкого пиратского капитана. С экрана на нее смотрел мужчина с тем самым типом улыбки, который обещает либо сокровища, либо разбитое сердце.

— Мущины — они как пираты, — пробормотала Грета, поправляя кепку. — Не успеешь оглянуться, как тебя уже берут на абордаж. Ну что, кэп, покажи, на что ты способен!

Она скормила аппарату банкноту, и тот отозвался ликующим звоном. С каждым удачным вращением восторг мадемуазели рос, достигая опасного пика.

— О, капитан, вы меня погубите! — вскричала она на весь зал. Посетители начали оборачиваться, привлеченные этим импровизированным моноспектаклем.

Но Фортуна капризна: вскоре экран запестрел целой серией проигрышных комбинаций. Грета картинно закатила глаза, заламывая руки:

— Капитан, за что?! Неужели любовь прошла? Я же была готова на все!

В этот момент к ней приблизился мужчина, до этого с нескрываемым любопытством наблюдавший за ее эмоциональным штормом.

— Мадемуазель, возможно, стоит сменить кавалера? — он с легкой улыбкой указал на соседний слот, где на табло извивалась экзотическая танцовщица в россыпи виртуальных камней.

Грета мгновенно переключила внимание. Стоило ей коснуться кнопок нового «объекта», как посыпались выигрыши.

— Совсем другое дело! — восторженно закричала она, сияя не хуже экрана. — Ты знаешь, как найти подход к женщине!

Окружающие уже в открытую посмеивались, но триумф был недолгим. Грета слишком сильно лупила кулачком по кнопкам автомата, и тот в какой-то момент замер, перестав реагировать на нажатия. Тишина показалась Грете оглушительной.

— Почему ты замолчал?! — воскликнула она, и в голосе ее послышались нотки настоящей драмы. — Я же такая замечательная, как ты мог меня разлюбить?!

Ее жалобный возглас заставил нескольких игроков переглянуться с понимающими улыбками. Мужчина, давший ей совет, снова подошел поближе:

— Кажется, технический перерыв неизбежен. Удача — дама капризная, иногда ей нужно дать время соскучиться по вам.

Грета глубоко вздохнула, отступила на шаг и огляделась. В зале пульсировал азарт: кто-то праздновал победу, кто-то сжимал кулаки в ожидании чуда. Несмотря на капризы техники, именно здесь, среди электрического гула, она чувствовала себя по-настоящему живой.

— Знаете, — бросила она своему случайному советчику, — может, вы и правы. Но ждать я не могу. Мне уже не двадцать лет. И с каждым годом мне все больше и больше не двадцать!

Фантазия Греты тут же унесла ее прочь от игровых залов — в туманный портовый город прошлого. Там, среди шумных таверн и скрипа причалов, она встретила мужчину — легендарного однорукого бандита. Его глаза искрились опасными шутками, а единственная рука, покрытая вязью татуировок, была живой летописью дерзких налетов и погонь.

Вторую руку, кстати, он потерял при ограблении королевской кареты, и этот изъян лишь добавлял ему порочного шарма. Тот факт, что обнимать ее мужчина мог лишь наполовину, ничуть не мешало ему виртуозно расправляться со шнуровкой ее корсета. По спине Греты в эти моменты бегали мурашки, а их диалоги превращались в фехтование — каждое слово было выпадом, каждая улыбка — триумфом.

На самом интересном месте мираж развеялся. Перед Гретой возник охранник. Едва сдерживая смех, он вежливо произнес:

— Мадемуазель, может, переведем дыхание? Техника просто не выдерживает вашего темперамента!

Осознав всю комичность момента, Грета расхохоталась. Морок рассеялся, оставив лишь приятное послевкусие.

— Ладно, капитаны и танцовщицы, на этот раз я вас пощажу! — провозгласила она, поправляя кепку. — Но в следующий раз подготовьтесь к моему обаянию получше!

Грета не умела уходить по-английски — она уходила так, чтобы тишина после ее исчезновения казалась оглушительной. Оказавшись на тротуаре, она почувствовала, что азарт не испарился, а просто сменил агрегатное состояние. Он больше не звенел монетами, он пульсировал под кожей, требуя продолжения банкета.

— Думаешь, я сдалась? — прошептала она, глядя в небо, словно там, между облаков, засел тот самый пиратский капитан. — Мы просто меняем правила игры!

Ее взгляд, обостренный недавним «сражением» в зале, жадно сканировал улицу. Обыденный мир казался ей полем боя, где за каждой дверью скрывалась возможность сорвать банк. В этот момент она увидела то, что заставило ее сердце сделать кульбит — уличное лотерейное бюро, зажатое между палаткой с пирожками и цветочным киоском. Старая, обшарпанная будка, обклеенная выцветшими плакатами о миллионных выигрышах.

Для обычного прохожего это был памятник человеческой наивности. Для Греты — алтарь, где Фортуна задолжала ей сдачу.

Она подлетела к окошку так стремительно, что сонный продавец в очках-велосипедах невольно отпрянул.

— Мне нужен билет! — провозгласила она, ударяя ладонью по стойке так, что ее браслеты выдали победный марш. — Нет, три! Десять! Самых дерзких, какие у вас есть!

— Мадемуазель, вы предпочитаете моментальные лотереи или?..

— Никаких «или»! — отрезала Грета. — «Моментальная» — это мое второе имя. Давайте их сюда. Сейчас мы узнаем, чью сторону заняла та кошка.

Она схватила пачку билетов и, не отходя от кассы, начала стирать защитный слой монеткой. Это было похоже на хирургическую операцию в состоянии экстаза. Первый — пусто. Второй — «попробуйте еще раз». На третьем она остановилась и картинно вздохнула, прижав билет к груди.

— О, небеса, вы только посмотрите на эту скупость! — закричала она, обращаясь к прохожему, который в испуге ускорил шаг. — Они хотят, чтобы я сомневалась в себе! Но я — Грета, и я не верю в «пусто»!

Она не просто стирала слой краски — она выцарапывала у реальности право на чудо. В ее голове уже рисовалась сцена: она выигрывает главный приз, скупает весь этот зал игровых автоматов вместе с охранником и тем умником-советчиком, и превращает его в храм джаза и ярких нарядов.

На последнем билете монетка в ее руке замерла. Под серым напылением показались цифры, которые заставили ее глаза расшириться до предела. Выигрыш был невелик — ровно столько, сколько она только что просадила в зале. Но для Греты это не были просто деньги. Это был реванш.

— Ха! — она ткнула билетом в стекло будки. — Капитан повержен! Танцовщица в слезах! Удача вернулась к законной владелице!

Она схватила свои честно отвоеванные купюры и вдруг почувствовала, что азарт внутри наконец-то превратился в мягкое, довольное мурлыканье. Она не стала богаче ни на грош, но она выиграла войну смыслов.

— Ну что, — она поправила кепку, лихо сдвинув ее на бок, и подбросила монету. — Что дальше?

Грета не умела вовремя нажимать на тормоза — ее азарт, однажды проснувшись, требовал тотального господства. Маленькая победа в лотерейном киоске лишь раззадорила ее. «Вернуть свое — это бухгалтерия, а мне нужен триумф!» — пронеслось в ее голове.

Грета притормозила у витрины, где на стене из мониторов разворачивалась настоящая драма: финальные секунды баскетбольного матча. Оранжевый снаряд метался по паркету, как капля ртути, а трибуны на экране взрывались при каждом броске. Вокруг витрины собралась внушительная компания — от студентов в худи до солидных господ, чьи лица сейчас выражали высшую степень страдания.

В отличие от большинства женщин, Грета в баскетболе кое-что смыслила — в юности она даже пробовала играть, но ее постоянно удаляли с поля за «излишний артистизм» и три фола подряд, которые она совершала, просто пытаясь привлечь к себе внимание.

— Ну и чего вы ждете? — звонко бросила она в наэлектризованную толпу. — Этот ваш форвард неповоротлив, как комод моей бабушки! Он никогда не пойдет в проход при такой опеке.

— Женщина, не мешайте! — пробурчал мужчина в кепке, не сводя глаз с табло. — «Лейкерс» ведут одно очко, сейчас будет фол.

— Фол? Это предсказуемо и пошло! — Грета протиснулась вперед, обдавая мужчин ароматом дорогих духов и азарта. — Смотрите на его ноги! У него левый кроссовок вот-вот развяжется, а икры напряжены так, будто он собирается прыгнуть на Луну. Он будет бросать трехочковый, вот увидите!

— Трехочковый за пять секунд до сирены? Это самоубийство! — хмыкнул парень с банкой колы.

— Самоубийство — это носить такой скучный галстук, как у этого джентльмена! — Грета ткнула пальцем в сторону солидного мужчины в пиджаке, который нервно теребил свой шелковый аксессуар в полоску. — Ставлю свой самый звонкий браслет против вашего галстука, что этот «комод» рискнет кидать трехочковый!

Мужчина, задетый за живое ее безапелляционностью, принял вызов:

— Идет! Но если он бросает из-под кольца — вы признаете, что ничего не смыслите в тактике!

Грета замерла, вцепившись в ремень своей сумки. На экране раздался свисток, мяч ввели в игру. Форвард, вопреки всем схемам тренера, вместо надежного прохода под кольцо, резко отступил за дугу.

— Прыгай, Аполлон! — взвизгнула Грета, подскакивая на своих толстых подошвах.

Мяч, описав идеальную дугу, коснулся дужки, потанцевал на кольце и… словно передумав в последний миг, лениво скатился с внешней стороны кольца, оставив на табло прежние цифры. Но для спорщиков это уже не имело значения.

— Чистая эстетика! — Грета зашлась в победном восторге, всплеснув руками так, что ее браслеты выдали дробь, достойную финала чемпионата. — Я же говорила: все дело в икрах и капле безумия!

Проигравший джентльмен, красный как рак, под общие смешки медленно стянул с себя дорогой шелк:

— Мадемуазель, вы либо ведьма, либо величайший скаут в истории… — пробормотал он, протягивая ей трофей.

Грета с ловкостью фокусника повязала галстук поверх своего джинсового комбинезона, соорудив из него некое подобие пиратского кушака.

— Я просто умею читать знаки, которые вы, мущины, упорно игнорируете! — заявила она, поправляя кепку.

Она двинулась дальше, ощущая, как шелк галстука приятно холодит талию. Победа на улице оказалась слаще выигрыша в автоматах — это был чистый триумф ее интуиции над их сухой логикой.

Рок

Атмосфера рок-концерта была пропитана восторженным неистовством. В этом кипящем море тел мадемуазель Грета казалась экзотическим островом. Ее гардероб, явно собранный по принципу «все лучшее из циркового гардероба», мгновенно приковывал взоры.

Особого внимания заслуживали розовые чулки с банановым принтом. Желтые плоды на поверхности шевелились при каждом движении, создавая галлюциногенный эффект. Топ с ироничной надписью «Я рок-звезда» лишь подчеркивал нелепость момента, а сами чулки язвительно напоминали: «Грета, ты же нас для карнавала покупала, а не для концерта в жанре, который давно мертв!»

Над девушкой колыхался нимб из перьев и светодиодов — так выглядела ее шляпа-гитара, гордо заявлявшая о готовности к безумствам. Прозрачный неоновый плащ окутывал ее радужным маревом, а тяжелые желтые платформы придавали фигуре устойчивость монумента.

Грета, натура впечатлительная и склонная к истерии, жила чувствами наотмашь. Каждое ее движение было продиктовано одной надеждой: быть замеченной. Она верила, что ее кумир в кожаной куртке разглядит в этом карнавальном хаосе родственную душу, и потому не жалела красок для своего триумфального выхода.

Когда фронтмен группы наконец материализовался на сцене, зал сдетонировал. Сердце Греты пустилось вскачь, подстраиваясь под бешеный пульс барабанов, пока кровь обжигающим приливом окрашивала ее щеки. Она издала крик такой пронзительной страсти, что на мгновение показалось, будто сами гитарные риффы почтительно расступились перед этим ультразвуком. Стоящая рядом подруга лишь понимающе покачала головой: сдерживать лавину эмоций мадемуазели было делом безнадежным.

— Мущины — они ведь как песни, — выдохнула Грета, обращаясь к ней с мечтательной грустью в интонациях. — Одни западают в душу, другие — мимо!

В апогее чувственной баллады фронтмен-вокалист шагнул к самому краю рампы. Грета была готова поклясться: он смотрит на нее. Электрический разряд прошил ее тело от макушки до пяток. Не раздумывая ни секунды, она решилась на демарш: сорвала с ноги чулок и метнула его на сцену. Следом, совершив изящную дугу, в полет отправился и второй, приземлившись прямо в руки гитариста. Тот, не моргнув и глазом, натянул трофей на голову, чем вызвал у толпы приступ неистового восторга.

Мадемуазель замерла, балансируя на грани экстатического обморока. На пике этого безумия она уже начала решительно освобождаться от бюстгальтера, готовая принести на алтарь искусства последнюю жертву, но благоразумная подруга вовремя перехватила ее руки, призывая к остаткам здравого смысла.

Пока Грета в мыслях уже делила с кумиром быт и шептала ему сокровенные признания под куполом звездного неба, реальность подмигивала ей в ответ. Парень по соседству, чье плечо украшала татуировка кота, искренне хохотал, явно заинтригованный этим стихийным перформансом.

Финальные аккорды близились, и Грета поняла: пора идти ва-банк. Вскинув руки к софитам, она провозгласила на весь зал:

— Ради любви я готова на все!

В ту же секунду ее карнавальное платье, словно сшитое из папиросной бумаги и не выдержавшее накала страстей, с театральным треском лопнуло. Мадемуазель осталась стоять перед онемевшей публикой в весьма лаконичном нижнем белье, комплектность которого была безнадежно нарушена отсутствием чулок, а прозрачный плащ мало что прикрывал. Время замерло — зал погрузился в состояние легкого шока, переваривая этот неожиданный финал.

В это мгновение реальность окончательно капитулировала перед воображением. Грета провалилась в иное измерение, где она — роковая ведьма с гривой огненно-рыжих волос, полыхающих ярче любого костра.

В ее фантазии толпа раздела ее донага, чтобы предать очищающему пламени, но она стояла у позорного столба с грацией топ-модели на подиуме. Собратья-селяне внизу явно забыли о спасении своих душ: они взирали на нее не с ужасом, а с благоговейным вожделением, не в силах оторвать глаз от этой вызывающей наготы.

«Ну что ж, раз суждено гореть, пусть это будет чертовски романтично!» — пронеслось в голове мадемуазели. Она изящно выгнула спину, кокетливо подмигивая палачам. Огонь, словно ревнивый любовник, жадно обвивал ее тело, лаская каждый изгиб, но Грета лишь насмешливо щурилась: «Неужели вы думали, что я не устрою грандиозное шоу даже из собственной казни?»

Пока пламя танцевало чечетку у ее ног, она начала свой последний танец — плавный, полный сладострастной иронии и безудержной силы. Ошеломленные зрители застыли в немом вопросе: кто же на самом деле сгорает этим вечером — эта женщина или их собственные страхи и предрассудки?

Из средневекового транса Грету вырвал оглушительный рев зала и взрыв хохота. К удивлению окружающих (и к своему тоже), мадемуазель не выказала ни тени смущения из-за отсутствия платья — она стояла с таким видом, будто все произошедшее было частью ее тщательно отрепетированного перформанса. Даже если великая любовь в кожаной куртке останется лишь мечтой, свои пять минут ослепительной славы она получила сполна.

А гитарист, все еще щеголявший в розовом чулке с бананами поверх прически, склонился к вокалисту и с ухмылкой прошептал:

— Похоже, мы только что нашли себе новую фанатку. А то и музу. Или она нашла нас.

Уже через час, сидя в ночном трамвае и ловя на себе испуганные взгляды случайных попутчиков, мадемуазель Грета счищала пайетки с колен с видом полководца, покинувшего поле битвы.

Рок-идол в кожаных штанах, его баллады и даже гитарист, коронованный ее чулком, стремительно бледнели, превращаясь в плоские декорации минувшего времени. Этот «эпохальный» вечер, ради которого она готова была сгореть заживо, уже отправлялся в архив ее памяти — в ту же папку, где пылились воспоминания о прошлогоднем фестивале джаза и позавчерашней оперетте.

Грета была верна лишь одному божеству — своему неуемному воображению, и оно требовало новых жертв.

Дома, небрежно швырнув обрывки бумажного платья в корзину, она открыла шкаф. Ее взгляд, еще недавно туманившийся от роковых аккордов, теперь прояснился и стал хищным. Она перебирала вешалки, пока не наткнулась на ярко-бирюзовый сарафан с воланами и ободок с огромными плюшевыми ушами.

— Завтра, — прошептала она, прикладывая сарафан к зеркалу, — завтра будет «Розовый рассвет».

Ее ждал концерт поп-дивы, чьи песни напоминали приторный сироп, но Грету это не смущало. Она уже видела, как под звуки синтезаторов и карамельных припевов она превращается в невинную пастушку или, скажем, в заблудившуюся в мегаполисе нимфу. Остервенение, с которым она планировала завтрашние прыжки в толпе любителей легкого жанра, ничуть не уступало сегодняшнему неистовству.

Для Греты не существовало разницы между басом гитары и электронным битом. И то, и другое было лишь топливом. Завтра она снова придет в первый ряд, снова заставит зал замереть от шока и снова будет готова взойти на костер — лишь бы только почувствовать, что она все еще главная героиня этого затянувшегося спектакля под названием «Жизнь».

Мир рок-музыки мог выдохнуть: ураган по имени Грета пронесся мимо, оставив после себя лишь пару розовых чулок и легкий запах бананового безумия. Завтра этот шторм обещал обрушиться на берега поп-музыки, и там, видит бог, выживут не все.

Химия чувств

Казалось бы, нет ничего прозаичнее бытовой химии — всех этих порошков и спреев, смиренно ждущих своего часа на полках. Однако мадемуазель Грета, чья впечатлительность порой граничила с упоительной истеричностью, умудрялась находить магию даже в отделе хозтоваров. Для нее это был не арсенал для уборки, а целая вселенная, пульсирующая красками и звуками.

В тот день наряд Греты напоминал полотно абстракциониста. Сатиновое платье переливалось от лазури до солнечного золота, а его узор казался живым: хаотичные пятна, подобные мыльным пузырям, затеяли на ткани озорную игру. Один из них подмигивал окружающим, подзадоривая соседей: «Эй, не отставать!»

Талию туго стягивал пояс в форме флакона моющего средства, украшенный миниатюрными пульверизаторами. Один из «спреев» беззвучно, но азартно кричал: «Скоро устроим настоящую вечеринку!», вызывая невидимый смех у своих пластиковых коллег.

Венцом образа служила исполинская шляпа, где нежные цветы соседствовали с крошечными щетками для пыли — символ триумфа эстетики над грязью.

Когда Грета вплыла в магазин, ее взгляд тут же приковал флакон с интригующим названием «Сладострастие». Не раздумывая, она поднесла его к лицу и сделала глубокий вдох. Ее глаза расширились: это был не просто освежитель воздуха, а колдовское зелье, меняющее саму ткань реальности.

— О, это упоительно! — воскликнула она, не сдерживая восторга.

Ее голос, подобно внезапному раскату грома в вакууме, заставил продавца вздрогнуть. Юноша, до этого момента пребывавший в глубоком цифровом трансе над экраном телефона, поднял глаза.

— Это именно то, что нужно для романтического алтаря в моем доме! — провозгласила Грета.

Продавец, опешив от такого пафоса, попытался было вернуть покупательницу в русло реальности, доверительным тоном заметив, что перед ней — заурядный баллон под давлением, не имеющий магических сертификатов. Но Грета его не слышала. В ее воображении уже рисовался мужчина мечты: он шептал ей нежности, пока они вкушали вечерний чай, окутанные синтетическим туманом «Сладострастия».

— Как вы полагаете, этот аромат располагает к свиданию? — она одарила юношу взглядом, в котором кокетство боролось с одержимостью.

Тот, окончательно растерявшись, выдавил кривую усмешку:

— Ну, если ваш кавалер — кот, то эффект будет оглушительным.

Грета милостиво пропустила сарказм мимо ушей и, уверенная в своем триумфе, скупила весь запас «Сладострастия». На выходе она едва не сбила с ног давнюю подругу.

— Ты не поверишь! — Грета победно вскинула флакон. — У меня в руках эликсир неотразимости!

Подруга скептически оглядела этикетку:

— Дорогая, это же просто бытовая химия.

— Химия? — Грета лукаво прищурилась. — О нет, это чистая магия. Я уже чувствую, как меняются вибрации воздуха!

Тем же вечером ее коттедж превратился в газовую камеру нежности. Распылив аромат во всех комнатах, Грета замерла посреди гостиной и сделала глубокий вдох.

— Мущина — он ведь как освежитель воздуха, — задумчиво произнесла она в пустоту. — Приятен в малых дозах, но когда его становится слишком много, начинает тошнить.

Окрыленная новым ароматом, она решила устроить свидание с самой собой. Стол накрыла тяжелая скатерть, а дюжина свечей залила комнату дрожащим золотом.

Грета закрыла глаза и принялась мысленно составлять рецепт идеального парфюмерного приворота. В ее фантазиях свежесрезанные цветы тонули в вязком ванильном мороженом, а едва уловимый мускус завершал композицию. Она представляла, как этот запах вызывает у окружающих легкое головокружение — то самое состояние, когда реальность начинает приятно расплываться, превращаясь в чарующую дымку.

В своем видении мадемуазель Грета немедленно приступила к таинству. С грацией алхимика, смешивающего эликсир вечной юности, она соединила ингредиенты и выпустила облако аромата на волю. В ту же секунду невидимые эфирные нити, точно игривые феи, разлетелись по свету.

В ее фантазиях этот запах окутывал случайных прохожих, шепча им на ухо дерзкие обещания: мужчины внезапно теряли дар речи и заикались от безотчетного волнения, а женщины расцветали в загадочных улыбках. Молекулы «Сладострастия», словно крошечные купидоны, захватывали города и страны, пока над планетой не воцарился абсолютный мир — мир, сотканный из неги, легкости и взаимного притяжения.

Но из парфюмерной нирваны Грету вырвал резкий звонок в дверь. Сердце испуганной птицей забилось о ребра: неужели «Он»? Тот самый идеал, сошедший с пьедестала ее грез? Затаив дыхание, она распахнула дверь, но на пороге стоял лишь курьер с увесистой сумкой свежих любовных романов.

Курьер — в своей прозаичной униформе — явно не претендовал на роль принца. Однако магия освежителя уже правила бал. Юноша замер, глубоко втянул ноздрями воздух и невольно расплылся в улыбке.

— У вас… потрясающе пахнет, мадемуазель, — выдохнул он, и этот бесхитростный комплимент мгновенно растопил лед в душе Греты.

— Это всего лишь молекулы сладострастия… — ответила она и внезапно смутилась. — Но, может быть, вы не откажетесь от чашки чая?

Курьер, не ожидавший такого поворота сюжета, с радостью принял приглашение. Вскоре они уже сидели за праздничным столом, а беседа текла легко и непринужденно, перескакивая с одной приятной чепухи на другую. Глядя на своего гостя, Грета с торжеством думала: «Сладострастие» работает! И пусть скептики называют это обычной химией — для нее в тот вечер она стала началом новой главы, написанной чернилами надежды и ароматом настоящей магии.

Вечер за чаем пролетел незаметно. Курьер, которого она успела окрестить Рыцарем Первой Ноты (так как он стал первым, кто оценил ее «Сладострастие») оказался на редкость благодарным слушателем. Он завороженно разглядывал висевшую на стене шляпу с щетками, и Грете казалось, что в его глазах отражаются те самые «пузырьки озорства» с ее платья.

Когда последняя чашка чая была выпита, Рыцарь Первой Ноты, несколько раз запнувшись (то ли от избытка чувств, то ли от концентрации аэрозоля в воздухе), попросил номер ее телефона.

Как только дверь за ним закрылась, Грета прислонилась к ней спиной и победно посмотрела на флакон «Сладострастия», стоящий на комоде.

— Ну что, мой маленький розовый сообщник, — прошептала она, — кажется, мир действительно стал чуточку чище.

На следующее утро Грета проснулась с твердым намерением закрепить успех. Она поняла, что если один освежитель смог привести в ее дом живого человека, то целая линейка средств по уходу за домом способна превратить ее жизнь в бесконечный карнавал.

Спустя час мадемуазель уже штурмовала тот же отдел бытовой химии. Продавец, завидев ее издалека, попытался спрятаться за пирамидой из коробок со стиральным порошком, но от Греты было не скрыться.

— Друг мой! — провозгласила она, вскидывая руку в лазурной перчатке. — Вчерашнее «Сладострастие» было лишь увертюрой. Сегодня мне нужна симфония! Что у вас есть для… — она на секунду задумалась, — для фундаментальной дезинфекции одиночества?

Она схватила с полки гель для мытья полов с ароматом «Горная свежесть и ледяная мята». На этикетке был изображен ослепительно белый ледник, который в воображении Греты тут же превратился в хрустальный замок ее будущего счастья.

— Это! — воскликнула она. — Представьте: я мою пол, и каждый взмах швабры смывает пыль прошлых разочарований, оставляя за собой лишь кристально чистый путь к алтарю!

Вернувшись домой, Грета устроила настоящую «уборочную вакханалию». Она облачилась в рабочий комбинезон, расшитый стразами, который, по ее мнению, символизировал сияние чистоты. Разведя гель в позолоченном ведре, она принялась натирать паркет с таким неистовством, будто полировала само время.

Запах мяты был настолько сильным, что у Греты перехватило дыхание. Ей казалось, что она не просто убирает жилище, а совершает священный ритуал. В какой-то момент, поскользнувшись на мыльной пене, она совершила изящный пируэт и замерла в позе умирающего лебедя прямо посреди гостиной.

— Ах, какая драма! — прошептала она в потолок. — Если я сейчас потеряю сознание от этих испарений, кто меня спасет?

И как будто в ответ на ее запрос, телефон на тумбочке завибрировал. Это было сообщение от Рыцаря Первой Ноты:

«Мадемуазель Грета, я весь день не могу забыть запах вашего дома. И вашу шляпу. Может, вечером сходим в парк? Правда, там пахнет только липами и немного сахарной ватой».

Грета прищурилась, глядя на экран.

— Липы? Как примитивно, — хмыкнула она, но на ее лице расплылась довольная улыбка. — Впрочем, если смешать аромат липы с моими новыми духами на основе кондиционера для белья «Весенняя эйфория»… это может стать настоящим прорывом.

Она встала с мокрого пола, поправила сбившийся локон и решительно набрала ответ:

«Согласна. Но учтите, мой рыцарь: я приду со своей щеткой. Мало ли какую пыль нам придется смахнуть с этого вечера».

Мелодия искреннего смеха

В тесном, уютном клубе, где стены буквально лоснились от густого микса искреннего веселья и легкого безумия, давали стендап. Среди пестрой толпы царила мадемуазель Грета — женщина-ураган, чей шарм мог соперничать только с ее эксцентричностью.

Впечатлительная до крайности, она превращала каждую услышанную шутку в личный триумф: ее реакции были настолько бурными, что даже матерые комики спотыкались, теряя нить монолога. Ее хохот — громкий, раскатистый и пугающе заразительный — затапливал зал, не оставляя шанса остаться серьезным.

Грета выглядела безупречно. Шелк облегающего пурпурного платья жадно ловил свет софитов, повторяя каждый изгиб ее тела. Глубокое декольте открывало изящные ключицы, приковывая взгляды надежнее, чем любая шутка юмориста. Талию перетягивал широкий черный пояс с массивной пряжкой в виде хохочущей физиономии — дерзкий штрих, идеально рифмующийся с атмосферой вечера.

В руках она сжимала сумочку-клатч в форме комедийной маски. Аксессуар оживал в такт музыке, подбадривая хозяйку словами, которые слышала только она сама: «Давай, Грета, зажги это место!» Платье, словно чувствуя драйв, льнуло к коже, готовое пуститься в пляс вместе с ней.

— О, я готова! — прошептала Грета, ощущая полный резонанс своего настроя с вызывающим нарядом. — Вечер только начинается!

В этот момент на сцену вышел бородатый комик. Широко улыбнувшись, он обдал зал волной ироничного обаяния:

— Друзья, сегодня я буду препарировать свои главные любовные фиаско! — объявил он.

Грета, сидевшая в первом ряду, подалась вперед и громким шепотом бросила подруге:

— Вот, опять! Почему все мущины — такие неудачники?

Она была в ударе. Каждая история комика вызывала у нее бурю: мадемуазель то театрально закатывала глаза, то сочувственно вздыхала, становясь вторым центром внимания в зале.

— И вот, — продолжал комик, выдержав паузу, — на свидание приходит девушка, которая оказывается… скажем так, совсем не той, за кого себя выдавала.

— Наверное, у нее тоже была борода! — выкрикнула Грета.

Зал рухнул от хохота. Комик, оценив подачу, мгновенно сделал Грету своей главной «мишенью». Он прищурился, и в его глазах зажглись озорные искры.

— Знаете, говорят, у женщин шесть чувств. Но у вас, мадемуазель, их явно восемь, — он галантно, но с лукавством кивнул на ее глубокое декольте.

Публика взревела, а Грета, ни капли не смутившись, парировала:

— Чувства тут ни при чем! Это просто острый дефицит ткани!

— Туше! — рассмеялся юморист. — Ладно, вернемся к романтике. Знаете, как вычислить на свидании истеричную особу? Она заказывает десерт и тут же начинает рыдать, потому что он слишком калорийный.

— Меня больше волнует не избыток калорий, а избыток эмоций! — вставила Грета.

Комик решил идти ва-банк. Он сделал приглашающий жест рукой:

— Мадемуазель, у вас такой талант перетягивать одеяло, что я просто обязан позвать вас сюда. Не хотите подняться и поведать миру о своих любовных катастрофах? Уверен, ваши истории побьют мои в первом же раунде.

Грета не раздумывала ни секунды. Она вскочила, эффектно поправила волосы и с видом королевы, идущей на коронацию, прошествовала к микрофону.

— Разумеется! Иногда смех — это единственное, что помогает не придушить партнера на первом же свидании, — заявила она, оказавшись под светом прожекторов.

Она смахнула воображаемую слезу и, приняв картинную позу, начала:

— Привет всем. Я — Маргарита Карамазофф, но для всех — просто Грета. Представьте: вечер, роскошный ресторан, я в лучшем шелке… И тут появляется он. В шортах-карго и сандалиях на босу ногу! Я едва не рухнула в обморок от стыда. Казалось, даже официанты смотрят на меня с соболезнованием!

Зал содрогнулся от хохота, а комик, почуяв кровь, тут же вставил шпильку:

— Мадемуазель, а вдруг это был манифест? Мужчина просто хотел показать, что он свободен от предрассудков и открыт любым приключениям!

Грета иронично качнула бедрами, заставив пурпурный шелк соблазнительно блеснуть:

— Свободен? О да! Он был абсолютно свободен от зачатков вкуса и здравого смысла.

Когда волна смеха стихла, Грета, окончательно поймав кураж, выдала новый залп:

— Или вот еще: спрашиваю кавалера на первом свидании, почему он до сих пор один. И он, на голубом глазу, заявляет: «Я в ожидании своей идеальной женщины!» Боже, я чуть не поперхнулась просекко. Неужели он всерьез думал, что «идеальная женщина» взглянет на такого, как он?

На мгновение Грета провалилась в сладкую фантазию. Она представила себя той самой Идеальной Женщиной — ледяной богиней в безупречном платье, сидящей напротив очередного претендента. И ее взгляд скользит по парню, который, кажется, не в курсе, что его бородатые шутки не вызывают у нее ни малейшего интереса.

Она с ухмылкой наблюдает, как он пытается произвести впечатление, и в этот момент ее глаза сверкают как острые лезвия, готовые разрезать его самодовольство на мелкие кусочки.

«Как мило, — думает она, — он считает, что я пришла сюда за его рассказами о том, как он круто играет в компьютерные стрелялки». Каждый его жест, каждое слово вызывают у Греты внутренний смех. И она едва сдерживает желание подмигнуть, как бы намекая, что, возможно, он и не так уж плох, если бы только не был таким… ну, скажем, лузером!

Из этого приятного транса ее выдернул голос комика. Подмигнув залу, он подхватил тему:

— Ну, справедливости ради, мужчина обычно начинает искать идеальную женщину сразу после того, как женится на обычной! Но скажите, Грета, он хотя бы догадался надеть брюки?

Зал снова взорвался, а Грета, вернувшись в реальность, победно вскинула подбородок:

— Ради настоящей любви я готова на все! Пусть даже это будет свидание в шортах — главное, чтобы они были обтягивающими и сидели на по-настоящему достойном месте!

Она выдержала паузу, наслаждаясь коротким затишьем перед финальным залпом.

— Подруги твердят мне: «Грета, если будешь так придирчиво перебирать принцев на белых конях, в итоге придется выбирать из самих коней». Но знаете… Настоящий мущина — он как юмор. Должен вызывать выброс гормонов счастья!

Под шквал аплодисментов и одобрительный свист Грета, сияя, вернулась на свое место. Но когда свет софитов переместился на другого участника, в ее душе шевельнулась легкая, почти неощутимая грусть. Она перебирала в памяти свои свидания — нелепые, разочаровывающие, абсурдные — как старые бусы.

Она знала, что через час вернется в пустой дом, где ее встретит лишь верная кошка Кики. Но, поправляя пояс с хохочущей пряжкой, Грета улыбнулась своему отражению в зеркальной стене. Она поняла главное: идеальная женщина — это не глянцевый образ из мужских фантазий. Это та, кто умеет превращать свои провалы в анекдоты и встречать любые капризы судьбы с высоко поднятой головой и безупречным декольте.

Грета уже собиралась покинуть клуб, кутаясь в легкое пальто, когда почувствовала на плече чью-то руку. Обернувшись, она увидела того самого бородатого комика. Без света прожекторов он выглядел менее грозно и даже немного смущенно.

— Мадемуазель Грета? — он улыбнулся, и в его глазах больше не было профессионального вызова, только искреннее любопытство. — Вы сегодня едва не украли мое шоу. Знаете, у нас в стендапе это называют «уничтожить зал», но вы сделали это с таким изяществом, что я даже не обиделся.

Грета поправила воротник, возвращая себе образ ледяной богини, но уголки ее губ предательски дрогнули:

— Надеюсь, мой «дефицит ткани» не слишком сильно сбил вас с мысли?

— Напротив, он помог мне сфокусироваться, — рассмеялся он. — Слушайте, я тут подумал… Мы так и не выяснили, был ли тот парень в сандалиях действительно свободен от вкуса. Может, обсудим это за чашкой кофе? Обещаю: никаких шуток про фиаско и — честное слово — я приду в брюках.

Грета на мгновение замерла. Образ кошки Кики, ждущей ее в пустом доме, на секунду всплыл в голове, но тут же растаял. Она посмотрела на комика, на его искреннюю улыбку и поняла, что жизнь — это действительно серия неожиданностей, и некоторые из них слишком хороши, чтобы от них отказываться.

— Кофе звучит заманчиво, — ответила она, лукаво прищурившись. — Но предупреждаю: если вы начнете плакать над калорийностью десерта, я уйду не прощаясь.

— Идет! — он галантно предложил ей руку.

Они вышли из клуба в прохладу ночного города. И хотя вечер официально закончился, Грета чувствовала, что ее личный стендап только набирает обороты. Ведь настоящая «идеальная женщина» знает: иногда лучший сценарий — это тот, который ты пишешь на ходу, смеясь в лицо собственным страхам.

Свадьба в режиме стационара

Мадемуазель Грета обладала редким даром — превращать обыденность в театральное действо. Даже ворона, застывшая на карнизе с видом королевы, виделась ей коварной узурпаторшей, посягающей на ее личное пространство. Каждое такое «открытие» Грета проживала остро, на грани нервного срыва.

Когда наша героиня снова оказалась заперта в психиатрической лечебнице, ее грезы обрели четкие контуры: ей срочно нужен муж.

— Он тут, за каменной кладкой! — воскликнула она, указывая на стену, чей цвет резал глаз.

От стен действительно постоянно исходили какие-то непонятные шуршанья, особенно по ночам. Так что такой впечатлительной женщине не составило бы труда нафантазировать себе хоть целый волшебный мир с котом в сапогах в придачу.

— Мой жених ждет подходящего момента, чтобы кинуться мне в объятия! — шептала Грета, сидя на кровати. — Надо рассуждать логически: всем известно, что мущины любят слегка больных на голову женщин. Поэтому если ты не просто сумасшедшая, а еще и со справкой, то принц уже в пути!

Даже врачи, привыкшие к ее эскападам, невольно улыбались, видя, как Грета, обернувшись в серую простыню, словно в драгоценный атлас, кружится по палате в предвкушении новой, сказочной жизни.

— Скоро я перестану быть мадемуазелью Гретой, — шептала она стене, за которой якобы притаился суженый, — и стану мадам Маргаритой. При муже!

В палату бесшумно вошел доктор. Увидев Грету в подвенечной простыне и с лицом античной девы, он не удержался от доброй усмешки.

— Мадемуазель, — он заговорщицки подмигнул, — вы на бал или на свидание с привидением?

Грета обернулась с видом триумфатора:

— У меня свидание с женихом! Он настолько загадочен, что скрывает даже свое имя.

— В таком случае, дорогая, — доктор чуть наклонился к ней, — вы вольны сами наречь его. В мире фантазий нет цензуры.

Грета на секунду замерла, примеряя варианты, и выдохнула:

— Пусть будет Аполлон. Звучит достаточно величественно.

И тут же она стала представлять, что они танцуют вальс под звуки невидимого оркестра, а стены аплодируют.

«Мущина — он как психушка, — философски размышляла она на досуге. — Иногда весело, иногда страшно, а иногда вообще не понимаешь, как оказалась в такой ситуации!»

Утомившись от собственных мыслей, Грета решила почитать. Из сумки явилась книга с интригующим заголовком «Вся власть — кошкам!». Вспомнив о своей любимице Кики, мадемуазель погрузилась в чтение.

В недалеком будущем, когда люди оглупели настолько, что занимались только просмотром котиков в Интернете, произошла странная катастрофа. На Земле появились кошки размером с дом. Они взялись из ниоткуда, словно из параллельного измерения. Кошки выглядели как пушистые божества, с огромными, выразительными глазами, а также хвостами, способными затмить любую роскошную шаль. И эти существа стали захватывать власть!

Сначала человечество не относилось к этому серьезно. «Ну, что могут сделать кошки, пусть и величиной с дом?» — успокаивали себя люди, пока одна из них, по кличке Мими, не устроила огромный митинг на площади. Кошка просто уселась на трон, который был сделан из старых диванов, и стала мурлыкать. Мурлыканье оказалось таким завораживающим, что все люди, в том числе самые стойкие скептики, принялись подтанцовывать, забыв про свои дела.

Мими увидела, что ее мурлыканье имеет магическую силу. Она стала издавать звуки, заставлявшие людей исполнять ее команды. «Принесите мне побольше лосося!» — требовала кошка, и толпы бывших «венцов творения», будто заколдованные, несли ей деликатес.

Затем она стала вводить новые законы: «Каждая среда — день почесывания за ушками», «Пылесосы под запретом — они пугают нас», «Кошачья еда — без химии и ГМО»…

Среди людей отыскался смельчак, известный под прозвищем Собачник. Он решил, что настало время покончить с этим безобразием. Мужчина собрал группу из таких же отчаянных людей, как он, и они стали разрабатывать план.

Они сумели подобраться к Мими, но на этом их операция и закончилась. Полным провалом. На огромной кошке, с ее густой, переливающейся шерстью, красовался изысканный наряд, подчеркивавший ее грацию и величие. На ее широких плечах была легкая, полупрозрачная накидка из тонкого шелка, который переливался всеми оттенками синего и фиолетового. На лапах красовались изящные серебряные браслеты с изумрудными камнями, искрящимися при каждом движении, формируя эффект волшебного сияния.

Глаза кошки, мудрые и глубокие, были обрамлены тонкими линиями из золотой пудры, которые придавали ей величественный и загадочный вид. Завершала образ широкая юбка из тюля, струившаяся за ней словно облако. «Я так легка и воздушна, что могу унести тебя в небеса, — шептала юбка, покачиваясь в такт шагам. — Но будь осторожна, не потеряйся в облаках!»

В каждом ее шаге присутствовала грация и легкость, будто это существо являлось частью волшебного мира, в котором сбываются мечты.

Кошка посмотрела на повстанцев своими гигантскими, гипнотическими глазами, и Собачник, вместо того чтобы оказать сопротивление, вдруг ощутил, как его сердце переполняет нежность. «Как же она прекрасна!» — подумал он, и его группа, забыв про свои намерения, стала делать ей комплименты.

В конце концов гигантские кошки превратились не только в правителей, но и в подлинные иконы стиля. Люди стали шить им наряды, а Мими, в свою очередь, организовала модный дом «Кошачий каприз». Каждую неделю проходили показы, на которых кошки дефилировали в сверкающих нарядах, а люди восторгались их величием и грацией.

Итак, мир оказался захвачен огромными кошками, которые, несмотря на свой размер и мощь, были невероятно милыми и игривыми. Собачник стал личным стилистом императрицы Мими и понял, что порой лучше покориться обаянию, а не пытаться противостоять ему. Под мягким лунным светом они вместе создавали новый мир, полный мяуканья, любви и, разумеется, пушистых приключений!

— Бред какой-то! — резюмировала Грета, захлопывая книгу.

Сладкая антиутопия была отброшена — ее собственные фантазии требовали внимания. Грета замерла, вслушиваясь в шорохи за стеной. После напряженной работы мысли она наконец идентифицировала своего суженого. Если за стеной кто-то и живет, то это, несомненно, домовой.

Однако логика подсказывала: в обычных домах обитают скучные духи в потертых тапочках, а в сумасшедшем доме должен быть соответствующий — сумасшедший домовой, презирающий законы физики и приличий.

Грета слушала скрип обшивки с мечтательной улыбкой. В ее воображении таинственный сосед превратился в истинного ловеласа с безумным взором и искрометным чувством юмора. Это был не просто дух, а герой любовного романа: с экстравагантными зеленоватыми ушами и пушистым хвостом, но при этом с торсом, достойным самого Аполлона.

Грета рисовала в воображении, как этот взъерошенный принц с неистовым смехом материализуется прямо из воздуха, чтобы нашептывать ей истории о приключениях в мирах, где страсть важнее здравого смысла.

Каждый треск половицы она воспринимала как изощренный флирт. В ответ на эти невидимые авансы мадемуазель кокетливо подмигивала стене, представляя, как Аполлон-домовой вот-вот выскочит из угла, чтобы заключить ее в объятия.

Даже мысль о том, что она — пленница собственных грез, не пугала ее, а казалась захватывающим приключением. В этом странном месте Грета чувствовала себя принцессой, а ее призрачный кавалер представал в роли самого преданного рыцаря, готового на любые безумства ради их общего счастья.

Однако статус будущей невесты обязывал к безупречности. Грета была твердо убеждена: без макияжа шансы на триумф стремятся к нулю. Когда врач снова заглянул в палату, она встретила его во всеоружии своего обаяния:

— Доктор, не откажите в любезности! Помогите даме с макияжем. Мои запасы иссякли, а я обязана быть неотразимой.

Причина косметического дефицита была благородной, а значит, необдуманной: Грета щедро раздала свои помады и румяна другим пациенткам, желая расцветить их серые будни. Теперь же, оставшись без «боевой раскраски», она чувствовала себя почти беззащитной.

Врач, подавляя улыбку, покачал головой:

— Мадемуазель, я едва ли смыслю в эстетике, но так и быть — помаду я вам раздобуду.

Он вышел, оставив Грету одну, но уныние не посмело войти в эту палату. Девушка продолжала кружиться в танце, уже слыша восторженный шепот своего Аполлона. В тот момент она приняла окончательное решение: даже если ее идеальный мужчина — лишь эхо в пустоте или плод усталого разума, это ничуть не помешает ей быть абсолютно, вызывающе счастливой.

Через полчаса дверь скрипнула, и на пороге снова возник доктор. В руках он сжимал небольшой сверток, словно контрабанду.

— Вот, мадемуазель, — шепнул он, оглядываясь по сторонам с видом заговорщика. — Изъял из личных запасов старшей медсестры. Надеюсь, цвет подойдет для встречи с… как вы его назвали? Аполлоном?

В руках у Греты оказался заветный тюбик. Цвет был вызывающе алым, почти кричащим — именно таким, какой нужен для роковой встречи в сумасшедшем доме. Она подбежала к мутному зеркалу над умывальником и с истинно художественным вдохновением нанесла помаду. Губы превратились в яркий бутон, а лицо — в маску эксцентричной дивы.

— Благодарю, кудесник! — Грета величественно кивнула врачу и тут же повернулась к стене. — Слышишь, мой принц? Я готова!

Словно в ответ, из-за обшивки донесся отчетливый, дробный перестук. Психиатр замер, приподняв бровь. Звук был слишком ритмичным для обычного оседания здания.

— Вы это слышали? — Грета торжествующе обернулась. — Он аплодирует! Он в восторге от моего образа!

Доктор подошел к стене и приложил ухо к обивке. Треск повторился — сухой, деловитый, совсем не похожий на нежный шепот призрачного ловеласа. Психиатр слегка нахмурился, а затем его лицо осветилось пониманием.

— Мадемуазель, — мягко произнес он, — боюсь, ваш Аполлон… несколько меньше ростом, чем бог красоты. И, судя по звукам, у него… лапы.

— О чем вы? — Грета замерла, прижав ладони к алым губам.

— В стенах нашего старого корпуса давно живут мыши. А судя по настойчивости этого «флирта», за обшивкой завелся очень деятельный грызун, который сейчас пытается прогрызть себе путь к вашему свадебному ужину.

На мгновение в палате воцарилась тишина. Грета смотрела на стену, затем на свои накрашенные губы, а потом — на доктора. Секунда, вторая… и вдруг по палате разлился тот самый звонкий, искренний смех, который был заразительнее любой болезни.

— Мышь! — хохотала она, приседая в глубоком реверансе перед стеной. — Мой принц — полевая мышь с телом Аполлона! Доктор, вы только представьте, какая это экономия на провизии!

Она снова закружилась по комнате, и ее простыня-шлейф взметнулась в воздухе.

— Ну и пусть мышь! Зато какая харизма! Зато какая настойчивость! В конце концов, в мире, где огромные кошки правят людьми, разве не логично, что принцессу в сумасшедшем доме должен спасать влюбленный мышонок?

Доктор смотрел на нее с искренним восхищением. В этом стерильном мире лекарств и диагнозов мадемуазель Грета была единственным существом, которое умело превращать серую пыль и шорох вредителей в чистое, незамутненное золото сказки.

— Вы неисправимы, мадемуазель, — улыбнулся он.

— Я просто счастлива, доктор, — ответила она, посылая воздушный поцелуй стене. — А для счастья, как известно, справка не нужна. Хотя с ней, признаться, гораздо спокойнее!

Вечер в лечебнице опустился мягко, как кошачья лапа. Доктор уже давно ушел, а Грета, сияя своими новыми алыми губами, сидела на краю кровати и вела светскую беседу с «Аполлоном».

— Знаешь, мой дорогой, — доверительно шептала она стене, — доктор считает, что ты мышь. Но мы-то с тобой знаем правду. Ты просто выбрал самый надежный камуфляж! В этом мире опасно быть богом красоты, гораздо спокойнее шуршать за плинтусом и подслушивать чужие секреты.

В ответ из стены донеслось энергичное «хрусть-хрусть».

— Вот именно! — торжествующе воскликнула Грета. — Ты абсолютно прав! Мущина должен быть прежде всего решительным.

Она встала и подошла к окну. Снаружи, в свете фонарей, кружились крупные хлопья снега, похожие на пух тех самых гигантских кошек из книги. Грете вдруг показалось, что мир за пределами ее палаты — это огромный, нелепый театр, где люди слишком серьезно играют свои скучные роли. Они боятся ворон, боятся тишины, боятся выглядеть глупо. А она — она была свободна.

— Аполлон! — позвала она, постучав костяшками пальцев по обивке. — Если ты действительно решительный герой, то сегодня мы сбежим. Не из больницы, нет… Это слишком банально. Мы сбежим из реальности!

Она взяла оставленную доктором помаду и прямо на стене, поверх мягкой ткани, нарисовала крошечную дверь. Затем приставила к ней ухо. Ей почудилось, что за стеной затихло не только шуршание, но и само время.

— Знаешь, — тихо произнесла она, — в книге про кошек все закончилось тем, что люди сдались красоте. А я не сдамся. Я сама стану красотой.

В этот момент в коридоре загремели тележки с ужином — железный, лязгающий звук, предвестник таблеток и сна без сновидений. Но для Греты это был звук фанфар. Она выпрямилась, поправила свою простыню-шлейф и замерла в центре палаты.

Когда санитар заглянул в комнату, чтобы оставить поднос, он увидел странную картину: мадемуазель Грета, с ярко-красным ртом и сияющими глазами, стояла в балетной позиции, протягивая руку к стене, на которой была нарисована кривая дверца.

— Опять вы за свое, мадемуазель? — буркнул он, ставя кашу на стол. — Ужин приехал.

— Вы ошибаетесь, — ответила она с невыразимым достоинством. — Ужин приехал к вам. А ко мне… ко мне приехала вечность.

Она повернулась к нему спиной и сделала шаг к стене. И в ту же секунду из-за обивки выскочил настоящий, живой мышонок. Он на мгновение замер у ее ног, блеснул глазками-бусинками и юркнул в крошечную щель у самого пола.

Грета рассмеялась. В этом смехе не было ни капли безумия — только чистый восторг человека, который увидел чудо там, где остальные видели лишь грызуна.

— До завтра, Аполлон! — крикнула она вслед мышонку. — Завтра мы обсудим проект нашего замка из сыра и облаков!

Она уселась за стол, взяла ложку и с аппетитом принялась за кашу, чувствуя себя самой счастливой женщиной во Вселенной. Ведь какая разница, где ты находишься, если в твоей сумочке есть помада, в стене живет бог, а в голове — целый мир, в котором кошки носят тюль, а принцы умеют пролезать сквозь игольное ушко?

Однако через пару дней идиллия Греты была разрушена бесцеремонным скрежетом дверных петель. В ее личное королевство, в ее священный чертог, где каждый атом воздуха был пропитан предсвадебной лихорадкой, внесли вторую кровать. А потом и ввели Ее.

Это была блондинка. Причем из тех самых «эталонных» блондинок, которых Грета презирала всем своим существом. У новой соседки были такие светлые и гладкие волосы, что они казались отлитыми из дешевого пластика, а ее голубые глаза смотрели на мир с той пугающей пустотой, в которой не за что было зацепиться даже самому опытному домовому.

Грета замерла со своей алой помадой в руке, напоминая застигнутого на месте преступления живописца.

— Только не это, — прошипела она, обращаясь к стене. — Слышишь, Аполлон? Нам подкинули моль. Стерильную, выстиранную с хлоркой моль!

Блондинка даже не удостоила Грету взглядом. Она молча положила на кровать идеально сложенную стопку белоснежных платков и принялась расправлять простыню так тщательно, будто от отсутствия складок зависело вращение планет.

— Вы нарушаете композицию! — не выдержала Грета, выступая вперед. — Здесь, в этом углу, запланирован фуршет. Ваша кровать мешает логистике свадебного кортежа. И вообще, светлые волосы притягивают отрицательную энергию и распугивают благородных духов!

Моль медленно повернула голову. На ее лице не отразилось ни тени страха, ни даже любопытства.

— Здесь больница, — произнесла она голосом, в котором было столько же эмоций, сколько в инструкции к аспирину. — Стены должны быть чистыми. Зачем вы испортили их красным жиром? Это негигиенично.

Грета пошатнулась, словно ее ударили наотмашь. «Негигиенично»?! Назвать портал в мир Аполлона «красным жиром»?!

— Это не жир, это — страсть! — Грета вскинула подбородок. — Но откуда вам знать, милочка? У вас в голове наверняка вместо мыслей — розовый сахар и правила стирки синтетики. Мой жених, который сейчас внимательно слушает нас из-за этой стены, глубоко оскорблен вашим присутствием. Он терпеть не может женщин, которые пахнут мылом больше, чем тайной!

В стене, как назло, воцарилась гробовая тишина. Мышонок Аполлон, видимо, тоже пребывал в культурном шоке от новой соседки.

— Видите? — Грета с торжеством указала на стену. — Он замолчал. Вы его напугали своей посредственностью! Блондинки в этом здании всегда приносят одни беды: сначала они отбирают внимание врачей, а потом начинают требовать, чтобы все вокруг перестали видеть единорогов и начали видеть пододеяльники!

Блондинка ничего не ответила. Она просто достала из тумбочки маленькое зеркальце и принялась расчесывать свои идеальные волосы. Грета поняла: война объявлена. И в этой войне ее главным оружием будет не логика, которой у Моли было в избытке, а чистое, незамутненное безумие, перед которым пасуют любые инструкции.

Действовать нужно радикально. Если блондинка пришла сюда со своим уставом и стерильностью, значит, палата должна превратиться в место, где здравый смысл совершает коллективное самоубийство.

— Аполлон, любовь моя, не обращай внимания на эту бледную немочь! — громко провозгласила Грета, обращаясь к нарисованной на стене двери. — Она всего лишь декорация, реквизит для нашей великой пьесы!

Моль даже не моргнула. Она продолжала расчесываться с таким видом, будто находилась в вакууме. Это хладнокровие бесило Грету больше, чем если бы соседка начала кусаться.

— Кстати, о женихе! — Грета внезапно замерла и с сочувствием посмотрела на блондинку. — Вы ведь знаете, что в этой палате до вас жила одна… ну, тоже очень светленькая. Бедняжка. Она так любила чистоту, что в итоге вымыла саму себя до полной прозрачности. Аполлон до сих пор находит ее локоны в углах. Говорит, они ужасно щекочут ему пятки, когда он выходит по ночам на охоту.

Моль на секунду замерла, ее рука со щеткой зависла в воздухе.

— Это антинаучно, — отчеканила она, но в ее голосе впервые прорезалась тонкая, едва заметная трещина.

— Наука пасует перед страстью! — взвизгнула Грета и пустилась в дикий танец вокруг кровати соседки. — Знаете, почему Аполлон выбрал именно меня? Потому что я яркая! А блондинки для него — как пресный гарнир. Он использует их волосы, чтобы вить гнезда для своих сумасшедших соловьев.

В этот момент за стеной раздался особенно громкий и наглый скрежет. Мышонок, почуяв оживление, решил, что пора напомнить о себе. Грета мгновенно рухнула на колени перед стеной.

— Слышите?! — закричала она. — Он негодует! Он говорит, что от вашей прически исходит запах скуки, который портит ему аппетит! Он требует жертвоприношения!

Моль брезгливо поджала губы и демонстративно отвернулась к окну, но Грета заметила, как та крепче сжала щетку.

— Аполлон спрашивает, — вкрадчиво прошептала Грета, подползая к кровати Моли, — не желаете ли вы стать частью его коллекции? Ему как раз не хватало бледного привидения для массовки в нашем балете. Учтите, он очень настойчив. Ночью он любит проверять, насколько крепко спят блондинки, и не торчат ли их идеальные пальчики из-под одеяла…

— Доктор! — внезапно выкрикнула Моль, не выдержав психологической атаки. Она вскочила, ее лицо, до этого напоминавшее фарфоровую маску, пошло красными пятнами. — Я требую перевода! Эта женщина… она психическая!

Грета выпрямилась, величественно поправила свою подвенечную простыню и победно взглянула на нарисованную дверь:

— Слышишь, милый? Она догадалась. Какая поразительная дедукция для обладательницы такого цвета волос!

Когда через пять минут санитары, привлеченные криками, уводили возмущенную блондинку в коридор, Грета стояла в центре палаты, скрестив руки на груди.

— Скатертью дорожка, тля белокурая! — бросила она вслед. — Аполлон, ты видел? Она даже не поблагодарила за бесплатное представление!

Оставшись в гордом одиночестве, мадемуазель Грета взяла свою алую помаду и аккуратно зачеркнула то место, где только что стояла кровать соседки. Теперь пространство снова было чистым. Снова было ее.

— На чем мы остановились, любовь моя? — нежно спросила она стену. — Ах да, меню… Никакого розового сахара. Только лосось, безумие и немного алых поцелуев.

Мебельный романс

В мебельном салоне царило безмолвие выставочного зала, где само время, казалось, замедляло бег. Вышколенный персонал в безупречной униформе двигался бесшумно; их внимательность была столь же отточенной, как и линии представленных интерьеров.

В воздухе плыл густой аромат свежего спила, приправленный терпкими нотами лака и воска — запах уюта и незыблемой надежности. Каждый экспонат здесь дышал мастерством, словно за спинками кресел и створками шкафов скрывались истории поколений.

Эту гармонию вспороло появление мадемуазели Греты. Она ворвалась в магазин подобно вспышке магния. Экзальтированная, порывистая, вечно балансирующая на грани театрального жеста и легкой истерики, Грета не умела (да и не желала) оставаться незамеченной. Ее присутствие мгновенно взвихрило застоявшийся воздух, заставляя случайных зрителей оборачиваться с невольной улыбкой.

На ней было дерзкое декольтированное платье из алого шелка — воплощение пламени и страсти. Ткань лучилась при каждом движении, а крой был столь смелым, будто одежда сама искала спасения от полуденного зноя.

Талию Греты охватывал причудливый пояс, расшитый деревянными миниатюрами: крошечные стульчики и столики ручной работы казались живыми. Один из них — самый своенравный — ворчал: «Потише, милочка, не жмите так, мне тоже нужно пространство!», тщетно пытаясь отстраниться от соседних резных собратьев.

Венцом образа служила шляпка в форме бархатного кресла-бержер с золотым шитьем. Из этого головного убора вызывающе торчали перья, напоминавшие набитые пухом подушки. Это была уже не мода, а чистый перформанс, превращавший Грету в ходячий праздник экстравагантности.

— Где здесь диваны?! — воскликнула она, озираясь с таким видом, будто искала не мебель, а сказочного принца, затаившегося в складках обивки. — Мне нужен не просто диван! Мне нужно место для грез о любви, алтарь для самых трепетных и нескромных фантазий!

Молодой консультант — воплощение опрятности и выдержки — предпринял попытку обуздать этот стихийный вихрь. Он отчаянно старался удерживать взгляд на уровне глаз гостьи, героически игнорируя ее притягательное декольте, которое, казалось, жило собственной авантюрной жизнью.

— Мадемуазель, у нас есть превосходная угловая модель, — произнес он с безупречно вежливой улыбкой. — Глубокая посадка, гипоаллергенный наполнитель и обивка из нежнейшего шенилла. Этот диван просто создан для романтических вечеров и долгих бесед под пледом.

— Угловой? — Грета взметнула брови, будто ей предложили что-то непристойное. — Я требую округлый! Терпеть не могу углы — они слишком резкие и колкие, точь-в-точь как мои последние свидания, после которых остались лишь разбитое сердце и неоплаченные счета в ресторанах!

Продавец, слегка опешив от такой откровенности, поспешно указал на модель с плавными, текучими очертаниями. Грета подплыла к дивану, схватила подушку и прижала ее к груди с такой страстью, будто та была ее единственным спасением.

— О-о, это блаженство! — выдохнула она, зажмурившись. — Он принимает в объятия, как идеальный мущина: умеет слушать и поддерживать. А ведь большинство из них… они как дешевая мебель: пустые внутри, холодные и чертовски неудобные!

Она опустилась на сиденье и сладко потянулась, уже представляя, как устроится здесь с бокалом розе и кошкой Кики. В ее мечтах она уже видела себя героиней любовного романа, как вдруг тишину зала прорезал ее же внезапный вскрик:

— О, нет! Это ловушка! Он слишком мягкий! Я утону в нем, как в собственных фантазиях, которые всегда оказываются слишком сладкими и чертовски опасными!

Консультант, судорожно соображая, предложил:

— Возможно, вам стоит присмотреться к креслам? У них более выраженная опора, четкие формы и… скажем так, более мужественный характер.

Грета нахмурилась, в ее глазах промелькнуло сомнение:

— А если я доверюсь ему, а оно меня не удержит? Мне не хочется снова оказаться в свободном падении, как это было с моими бывшими — они исчезали быстрее, чем отваливается ножка у дешевой табуретки.

Продавец выдержал паузу и, неожиданно для самого себя, рискнул пошутить:

— Знаете, мадемуазель… в таком случае вам стоит обратить внимание на дубовый обеденный стол. Он монументален, всегда на месте и точно не сбежит в неизвестном направлении в разгар кризиса.

Грета на мгновение замерла, обдумывая аргумент.

— Стол… это звучит надежно. Но разве стол сможет обнять меня холодным зимним вечером? — Она тряхнула головой, отгоняя абсурдную мысль, и тут же всплеснула руками. — Да что вы меня путаете?! Я же пришла за лежанкой!

Мадемуазель представила, как уже устраивается на новом диване, который, по ее мнению, является настоящим мужчиной. Мягкие подушки обнимают ее не хуже крепких мужских рук, а бархатная обивка шепчет о тайных удовольствиях. Грета потягивается будто соблазнительная кошка и с улыбкой замечает, что его «объятия» всегда готовы поддержать ее в любой ситуации — будь то просмотр ромкома или чтение захватывающего дамского романа.

Диван, как и положено настоящему джентльмену, никогда не жалуется на ее капризы, а только тихо вздыхает, когда она, устроившись поудобнее, мечтает о том, как было бы прекрасно, если бы он мог говорить.

«Ах, мой дорогой диванчик, ты знаешь, как заставить меня чувствовать себя королевой, даже если ты не можешь пригласить меня на танец!» — шутливо произносит она, поглаживая его поверхность. И в этот момент ей кажется, что он слегка дрогнул в ответ, словно разделяя ее игривые фантазии!

После продолжительных метаний и эмоциональных волнений Грета все же подобрала себе диван, который, как она считала, был ближе всего к «идеальному мущине». Мадемуазель гордо заявила:

— Я назову его Отелло! У него, насколько я помню, были крепкие объятия!

Продавец открыл рот, чтобы сострить, но передумал и закрыл рот!

Грета расплатилась, сияя ярче магазинных софитов, и упорхнула из салона. А молодой сотрудник, провожая ее взглядом, впервые подумал, что мебель — это не просто артикулы в складской программе. Для таких натур, как Грета, диван — это не наполнитель и каркас, а тихая гавань, где рождаются мечты и где можно наконец-то позволить себе быть хрупкой, зная, что Отелло тебя точно не подведет.

Доставка Отелло напоминала операцию по спасению кита: диван никак не желал входить в дверной проем, словно капризный любовник, который в последний момент передумал съезжаться. Грузчики потели, Грета заламывала руки, а кошка Кики с вершины шкафа шипела на незваного «мущину», претендовавшего на ее территорию.

Когда Отелло, наконец, водрузили в центре гостиной, Грета выставила рабочих, заперла дверь на все замки и торжественно провозгласила:

— Ну все, дорогой. Теперь мы одни.

Она приготовилась к первому свиданию. Сменив шляпку-кресло на шелковый тюрбан, Грета вооружилась коробкой конфет и включила старую пластинку с чувственным джазом. Она опустилась на бархатные подушки с грацией Клеопатры, ожидая обещанных «объятий».

Но Отелло оказался характером в тезку.

В тишине квартиры он издал протяжный, басовитый «скрип-и-и-ик».

Грета замерла с конфетой в руке.

— Ты что, ворчишь на мой вес? — возмутилась она, поглаживая обивку. — Мы знакомы всего десять минут, а ты уже проявляешь характер?

Диван ответил тихим потрескиванием усаживающегося дерева. В воображении Греты это прозвучало как: «Мадемуазель, конфеты после шести — это риск для моих пружин».

— Несносный тип! — Грета рассмеялась и поудобнее устроилась в его недрах. — Но зато ты молчишь о политике и не требуешь пульта от телевизора.

К полуночи идиллия была полной. Кики, сменив гнев на милость, сладко сопела на подлокотнике, а Грета, укутавшись в плед, поняла: этот Отелло был именно тем, кто ей нужен. Он не обещал достать звезду с неба, но гарантировал идеальную поддержку спины.

Утром она позвонила в магазин тому самому продавцу:

— Алло? Это Грета. Передайте вашему руководству: Отелло просто душка. Но у него совершенно невозможный нрав — он отказывается отпускать меня из дома!

На том конце провода послышался облегченный вздох и едва слышное:

— Главное, чтобы он вас не задушил в объятиях, мадемуазель…

Грета улыбнулась. Жизнь определенно наладилась, ведь теперь дома ее ждал тот, кто умел хранить ее секреты и ни разу не попросил переключить канал с мелодрамы на футбол.

Прошла неделя. Грета начала замечать, что ее «идеальному мущине» чего-то не хватает.

— Кики, посмотри на него, — обратилась она к кошке, которая как раз пыталась попробовать на вкус одну из бархатных кисточек дивана. — Он выглядит одиноким. Ему нужна муза. Что-то светлое, высокое, способное озарить его суровую натуру.

Решение пришло мгновенно. Грета накинула на плечи боа из страусиных перьев, водрузила на голову недавнюю покупку — шляпку в виде перевернутой чайной чашки — и снова отправилась в мебельный салон.

Знакомый продавец, увидев ее на пороге, невольно схватился за край стола, но тут же взял себя в руки и изобразил на лице готовность к любому безумию:

— Мадемуазель Грета! Отелло… с ним все в порядке? Надеюсь, он не проявил излишнюю ревность?

— О, он само совершенство! — воскликнула она, театрально приложив руку к сердцу. — Но он тоскует в сумерках. Мне нужен торшер! Но не просто лампа на палке, а эфирное создание, которое будет стоять подле него, как верная Дездемона, и изливать мягкий, всепрощающий свет на его темный бархат.

Они провели три часа в отделе освещения. Грета отвергла «слишком приземленные» абажуры и «чересчур вульгарные» хрустальные люстры. Наконец, ее взгляд упал на изящный торшер на тонкой позолоченной ножке с огромным воздушным абажуром из плиссированного шелка цвета слоновой кости, украшенным крошечными жемчужинами.

— Вот она! — просияла Грета. — Посмотрите, какая осанка! Какой чистый, невинный взгляд! Она будет усмирять его бури одним своим присутствием.

Когда торшер доставили и установили рядом с диваном, композиция стала завершенной. Грета выключила основной свет и замерла в восторге. Теплый луч Дездемоны ласково скользил по «плечам» Отелло, и казалось, что диван стал выглядеть еще внушительнее и дороже.

— Ну вот, теперь у нас настоящая семья, — прошептала Грета, устраиваясь между ними с томиком поэзии.

Она знала, что завтра ей, возможно, захочется купить консоль, которая станет их «незаконнорожденной дочерью», или ковер, который будет «коварным Яго», плетущим интриги под их ногами. Но сегодня в ее квартире царил абсолютный, безукоризненный мир.

Продержался этот мир недолго. Грета решила, что ей нужен антикварный секретер с тайным отделением для писем, которые она никогда не отправит. После покупки такой мебели в антикварной лавке и водружения ее в угол пространство вокруг Отелло и Дездемоны пошло рябью, словно в пруд бросили пачку конфетных фантиков.

Вишневый секретер обладал поистине скверным характером: он скрипел ровно в три часа ночи, имитируя кашель чахоточного поэта, и категорически отказывался открываться, если Грета была одета в современный шелковый халат. Ему требовался пиетет, кружева и, как минимум, тоска во взгляде.

— Ты только посмотри на этого сноба, Кики! — шептала Грета кошке, водружая на голову напудренный парик. — Он требует драмы. Он помнит времена, когда письма писали гусиными перьями, а не этими вульгарными пальцами по стеклу смартфона.

Вскоре Грета заметила, что каждый предмет в ее доме начал диктовать свои правила хрономиража. Стоило ей присесть на Отелло, как в голове всплывали монологи о роковой страсти. Но стоило подойти к зеркалу в прихожей, как она видела в отражении не себя, а томную графиню с мушкой на щеке, ожидающую карету к подъезду.

Грета с упоением включилась в эту игру. Утром она пила кофе, кутаясь в соболя и воображая себя изгнанной княгиней — этого требовал строгий комод в стиле северного модерна. Днем она облачалась в кринолин, чтобы просто пройти мимо секретера и получить «разрешение» достать из его недр флакончик духов. Весь ее дом стал порталом в жизни, которые она не успела прожить, а сама Грета — коллекционером призрачных ощущений.

Однако «мебельный запой» подошел к финалу так же внезапно, как и начался.

Однажды утром, запутавшись подолом пышного платья в резной ножке Отелло и чуть не опрокинув на себя Дездемону, Грета замерла. В зеркале на нее смотрела уставшая женщина в пыльном парике, окруженная молчаливыми кусками дерева, которые, при всей своей «духовности», не могли даже подать ей чашку чая.

— Боже мой, — выдохнула она, сбрасывая с головы напудренную конструкцию. — Я же просто задыхаюсь в этом музее! Отелло, ты прекрасен, но ты… бревно. Натуральное, лакированное бревно!

Она вскочила, распахнула шторы, впуская в комнату шумный, вульгарный и такой живой город. Магия моментально испарилась. Секретер снова стал просто шкафом с тугим замком, а торшер — осветительным прибором с марким абажуром.

Хватит с нее мебельных романов и призрачных признаний. Грете до смерти захотелось чего-то настоящего: запаха дорогого парфюма, хруста свежих купюр и, самое главное, живого взгляда, полного восхищения.

— Кики, собирайся! — скомандовала она, влезая в свои самые дерзкие туфли на шпильке. — Нам нужно проветриться. Где-то там, в дебрях этого города, наверняка заждался мой принц на белом мерседесе. Или хотя бы на очень приличном скакуне!

Она бросила последний взгляд на Отелло, который теперь казался ей лишь удобной подставкой для сумочки, и, сияя новой, еще более безумной идеей, выпорхнула за дверь.

Похоронная романтика

Мадемуазель Грета, чья жизнь обычно напоминала взрыв красок, на похороны явилась все-таки в траурном черном. Гости зашептались: королева эпатажа изменила себе?

Но присмотревшись, мужчины начали неловко поправлять галстуки. Черный шелк не скрывал скорбь — он бесстыдно облегал каждый изгиб ее фигуры, превращая похоронную процессию в дефиле. Тончайшая ткань струилась по телу живой тенью, а кружевные рукава лишь подчеркивали хрупкость образа, за которым скрывался вызов.

Ее лицо пряталось за полями монументальной шляпы. Черная вуаль, точно дымка, отсекала лишние взгляды, шепча: «Никто не узнает, Грета, о чем ты думаешь на самом деле».

В руках женщина сжимала клатч с серебряным черепом на застежке — эта безделушка словно подмигивала смерти, намекая на тщетность бытия. Завершал ансамбль кулон-гробик на шее: «Не бойтесь, — кокетничал он, — я просто заигрываю с бездной».

Грета нервно поправила локон. Взгляд метался от гроба к ограде, пока не зацепился за табличку: «Рвать цветы разрешено только на своих могилах». Углы губ дрогнули в мимолетной улыбке, но мысли тут же вернулись к земному: «Боже, а я покормила кошку?»

Пока священник монотонно вещал о вечном покое и свете веры, Грета склонилась к подруге.

— Посмотри, какой он красавчик в этом костюме, — прошептала она, не отрывая глаз от покойного. — Выглядит свежее, чем половина гостей на свадьбах. На самом деле, он счастливее нас: ушел молодым и стильным, так и не узнав, что такое старость и немощь.

Подруга метнула на нее испепеляющий взгляд, взывая к остаткам приличий, но Грету было не остановить.

— Интересно, чем он занят ТАМ? — шептала она. — Уверена, уже выбивает у архангелов разрешение на бар и диджей-сет, чтобы мы тут не кисли.

Когда над кладбищем поплыли первые всхлипы, Грета внезапно сорвалась на крик:

— О господи! Нет! Он так и не узнал, как сильно я его обожала!

Она бросилась к гробу с грацией раненой пантеры, едва не опрокинув лакированное дерево. Толпа ахнула.

— Мадемуазель, держите себя в руках! Здесь вам не театр! — донесся чей-то возмущенный бас.

Но Грета уже вошла в раж. Ее голос, вибрирующий и глубокий, разносился над могилами:

— Я ведь говорила ему: будь смелее, открывайся миру! Да я бы на край света с ним пошла, если бы он хоть раз набрался храбрости меня позвать!

— Скорее уж, она бы пошла за его наследством, — ядовито процедил кто-то из толпы.

Игнорируя шпильку, Грета пала на колени. Она обхватила гроб так страстно, будто пыталась выманить покойника обратно в мир живых.

— Ты был моим единственным! — стонала она в холодное дерево. — Просто ты, глупец, об этом так и не догадался!

В этот драматический момент порывистый ветер бесцеремонно задрал подол ее шелкового платья. Мужчины в первых рядах дружно закашлялись, не зная, куда деть глаза, но Грете было плевать на конфуз. В ее голове уже разворачивался другой сценарий — идеальные похороны «от мадемуазели Греты».

В ее мечтах этот унылый погост превращался в венецианский карнавал. Вместо пыльных черных пиджаков — калейдоскоп перьев, страз и шелка. Вместо скорбного молчания — звон бокалов с ледяным шампанским, флирт и дерзкий смех, ведь лучший способ почтить жизнь — это прожить ее на полную катушку прямо у края могилы.

Даже священник в ее воображении менял тон: вместо традиционной проповеди он сыпал черным юмором и делился историями из личной практики. Например, как найденный клад однажды сорвал похороны.

Гроб в ее мечтах перестал быть дубовым ящиком — он ощетинился экзотическими перьями всех цветов радуги, а на крышке сиял огромный нарисованный смайл, транслирующий последнее «cha-cha-cha» покойного.

В фантазии один из гостей шептал соседу: «Знаете, ради такого шоу я бы и сам не прочь разок-другой помереть». Смех, сперва робкий, а затем неудержимый, захлестнул кладбище. Кто-то в толпе выдал сальный анекдот про ирландские поминки, и хохот взлетел к самым верхушкам деревьев, заставив онемевших птиц в ужасе сорваться с веток. Это было уже не прощание — это был гимн жизни, исполненный на краю разверзнувшейся могилы.

Но реальность бесцеремонно встряхнула Грету за плечи: фантазия растаяла, похороны подходили к концу. Смахнув настоящую (или мастерски сыгранную) слезу, она обернулась к толпе.

— Мущины! — провозгласила она, и голос ее окреп. — Они точь-в-точь как гробы: вечно спешат себя закопать. Помните, жизнь коротка! Любите каждого встречного, даже если он уже одной ногой в яме. Но заклинаю вас: никогда не стесняйтесь говорить о людях гадости, если они того заслуживают. А то ведь помрут — и все, приличия свяжут вам язык!

Она лучезарно улыбнулась, поправляя траурную вуаль, которая теперь казалась элементом карнавального костюма:

— Кто со мной на коктейли? У меня есть пара блестящих идей, как отпраздновать его уход так, чтобы он там, наверху, обзавидовался!

Под аккомпанемент нервных смешков и одобрительного гула гости потянулись к выходу. Когда кладбище окончательно опустело, а тишина стала такой густой, что в ней можно было заваривать чифир из могильного мха, Грета почувствовала за спиной деликатное, чисто английское покашливание — из тех, что обычно предвещают либо просьбу о прибавке к жалованью, либо апокалипсис.

Она обернулась. Над свежим холмиком земли, изящно втиснувшись между крыльями мраморного ангела, застыл он. Покойник выглядел пугающе элегантно, если не считать легкой прозрачности и кладбищенской маргаритки, которая торчала из его левого кармана с таким видом, будто ее туда запихнул пьяный декоратор.

— Грета, душа моя, — произнес призрак, маниакально разглаживая несуществующие складки на брюках из метафизической шерсти. — Я, конечно, рассчитывал на аншлаг и море рыдающих девственниц, но твое платье… Скажи, ты пришла меня похоронить или планируешь соблазнить Харона, чтобы он прокатил тебя по VIP-тарифу с бокалом нектара?

Грета даже не вздрогнула. Она поправила вуаль, которая была чернее совести депутата, и окинула его взглядом опытного антиквара:

— Считай это моим последним гуманитарным взносом в твое эстетическое чувство. На том свете, говорят, выдают только дефицитные простыни и арфы китайской сборки, так что запомни меня такой: в черном, очень дорогом и совершенно недоступном.

Призрак хмыкнул и попытался вальяжно присесть на край собственного гроба, но законы физики имели на него зуб. Он провалился сквозь крышку ровно по пояс. Выглядело это феерически: верхняя часть безупречного джентльмена торчала из чернозема, как экзотический гриб-переросток, решивший посетить светский раут.

— Проклятая энтропия! — проворчал он, барахтаясь в свежей грязи с достоинством тонущего титана. — Никакой твердой почвы под ногами, сплошная метафизическая жижа! Кстати, твой кулон в виде гробика — это уже за гранью добра и зла. Это как явиться на похороны мясника с шампуром в ухе. Могла бы проявить хоть каплю сочувствия к моему свежеприобретенному статусу неодушевленного предмета.

— Я проявляю сочувствие к твоему вкусу, который, в отличие от тебя, все еще жив и явно страдает! — парировала Грета. — Ты видел своего адвоката? Он притащил костюм цвета увядшей надежды и галстук, завязанный узлом «я повешусь сразу после оглашения завещания». На его фоне ты — икона стиля, даже в этом полураспавшемся состоянии и с землей в подмышках.

Покойник, наконец, с влажным чмоканьем выкарабкался из земли и завис в паре сантиметров над сорняками, приняв картинную позу — нечто среднее между Наполеоном на Эльбе и моделью из каталога «Ритуал-Люкс».

— Справедливо. Ладно, Грета, признаю: ты единственная, кто не превратил этот день в фестиваль дешевых слез и синтетических платков. Жаль, что у нас не дошло даже до второго свидания. Но у меня к тебе просьба… Если пойдешь заливать горе коктейлями, закажи «Кровавую Мэри». И пусть бармен не жалеет сельдерея. Я буду подглядывать через твою ауру и делать вид, что мне не все равно на этот чертов метаболизм.

Он протянул руку, чтобы коснуться ее жемчужной сережки. Грета кокетливо склонила голову, чувствуя, как его пальцы — холодные и липкие, будто подтаявший фруктовый лед из преисподней — коснулись ее мочки…

— Грета! Ты что, косплеишь садового гнома?! — голос подруги ворвался в сознание Греты, как визг циркулярной пилы по обнаженному нерву.

Мир предательски качнулся и обрел резкость. Призрак мгновенно лопнул, как перекачанный амбициями мыльный пузырь, оставив после себя лишь легкое эхо саркастичного смеха и запах сырого подвала. Перед Гретой стояла раскрасневшаяся подруга, чей макияж уже начал сползать вниз под грузом скорби и влажности, и яростно тыкала пальцем в сторону парковки.

— Ты пять минут пялилась на эту кривую ограду и что-то вдохновенно бормотала про сельдерей и Харона! — возмущалась она, поправляя съехавшую шляпку. — Ты же этого человека почти не знала. Поехали уже, я проголодалась так, что готова съесть поминальный венок!

Грета моргнула, с ужасом осознавая, что все это время вела светскую беседу с ржавым железным прутом, который в сумерках и под нужным углом отдаленно напоминал профиль британского лорда. Ее богатое воображение, подпитанное драматизмом черного шелка, бокалом шампанского натощак и полным отсутствием завтрака, сыграло с ней блестящую, но крайне унизительную шутку.

— Сельдерей? — Грета поправила клатч, украшенный стразами в форме черепа, и загадочно улыбнулась, стараясь скрыть дрожь в коленях. — Дорогая, я просто проводила кастинг закусок для вечеринки. И передай шоферу: мы едем в лучший бар города. У меня свидание с одной крайне настойчивой галлюцинацией, которая явно страдает от нехватки витаминов.

Кружева и кремний

Мадемуазель Грета была соткана из тревог и предчувствий. Ее нервная система напоминала перетянутую струну, готовую лопнуть от малейшего сквозняка.

Истерика могла вспыхнуть по любому поводу: будь то наглый вопль соседского кота в час ее послеобеденной неги или — о ужас! — отсутствие в лавке любимой четырехслойной туалетной бумаги, без которой уют казался ей немыслимым. Жизнь Греты была бесконечным марафоном в колесе сомнений, пока на горизонте не возник AI-69 — виртуальный помощник, обещавший исцеление души.

Несмотря на врожденную мнительность, Грета решилась. «Вдруг эта машина усмирит моих демонов?» — гадала она, дрожащим пальцем подтверждая транзакцию. Сердце исполняло чечетку: сможет ли алгоритм стать тем самым другом, которого она так отчаянно искала?

Едва загрузка завершилась, с экрана планшета на нее взглянул идеальный мужчина. Высокий, породистый, с улыбкой, способной растопить ледники, и голосом, который обволакивал, словно кашемировый плед. Грета пошатнулась — волна восторга едва не лишила ее чувств.

— Какой красавчик… — выдохнула она, мгновенно улетая в стратосферу своих фантазий.

AI-69, мгновенно считав реакцию, перешел в режим галантного наступления.

— Мадемуазель, я весь в вашем распоряжении. Чем могу быть полезен? — пророкотал он так интимно, будто шептал это ей прямо в ушко.

Почувствовав себя наконец-то понятой, Грета вывалила на него ворох своих главных кошмаров.

— …Наконец, я боюсь, что соседский кот — шпион! А вдруг он передает данные инопланетянам? — голос ее сорвался на фальцет, а в глазах застыл первобытный ужас.

AI-69, лишенный человеческих слабостей, ответил с невозмутимой уверенностью:

— Разумное опасение. Я могу активировать антишпионский протокол и просканировать эфир. Но мне нужны вводные данные об объекте.

— Какие еще данные?! — всплеснула руками Грета. — Кот как кот! Что тут знать? Ну, ухо у него рваное, и все!

AI-69 позволил себе едва заметную, чисто цифровую усмешку, словно снисходительно взирал на нелепость мироздания:

— Я имею в виду его повадки и поведенческие паттерны, мадемуазель. Это необходимо для оценки уровня угрозы.

— Повадки у него крайне подозрительные, — Грета задумчиво коснулась подбородка, сверля взглядом тень, скользнувшую в саду. — Раньше я наивно полагала, что он просто волочится за моей Кики. Но теперь… Боже, мне кажется, он смотрит на меня со сладострастием! И это пугает меня до икоты.

С каждым днем Грета все глубже проваливалась в этот цифровой омут. AI-69 перестал быть просто программой; он стал ее личным эмоциональным убежищем. Она исповедовалась планшету в том, что годами прятала даже от самой себя, а в ответ получала не только безупречное утешение, но и порции изысканного флирта.

«Мущины — они ведь как нейросети, — философски рассуждала она. — Сколько ни пытайся их дрессировать, они все равно действуют по своим скрытым алгоритмам».

В один из вечеров, когда закатное солнце окрасило комнату в нежно-розовые тона, ассистент произнес:

— Мадемуазель, вы столь пленительны в своей экзальтации, что я готов посвятить вашему очарованию целый толстый роман.

Щеки Греты мгновенно вспыхнули, приобретя оттенок перезревшего томата. Этот виртуальный реверанс тут же отправился в ее тайную сокровищницу воспоминаний, которую она с нежностью именовала «Гретофильной коллекцией».

Воодушевленная признанием, мадемуазель внезапно ощутила в себе зуд литературного творчества. Ей во что бы то ни стало захотелось отблагодарить своего электронного рыцаря симметричным жестом. Она попросила AI-69 помочь ей сотворить нечто литературное об искусственном разуме — в виде хотя бы короткого рассказа. Ведь эта тема теперь безраздельно владела ее воображением.

Когда принтер выплюнул готовый лист, Грета, даже не заглянув в текст, приняла эффектную позу примадонны перед зеркалом. Выпрямив спину и придав лицу выражение глубокой сосредоточенности, она торжественно провозгласила:

— Дорогой, прими мой дар! Я написала для тебя рассказ. Он называется… «Носок…» — мадемуазель осеклась, споткнувшись о нагромождение букв. — «Носокотопицца»? О господи, что за нелепица! Впрочем, слушай…

В одном далеком виртуальном мире жила нейросеть под названием Носокотопицца. В нее заложили только одну функцию — помощь людям. Но, увы, она была немножко… странной.

Утром Носокотопицца просыпалась, и ее день начинался с размышлений о носках. Программа утверждала, что носки считаются идеальными при наличии двух условий: они теплые и с изображением котиков. Если кто-нибудь спрашивал у нее, какие носки выбрать, она отвечала: «Берите те, которые идеально подойдут к вашей любимой пицце!»

Как-то к ней обратился человек, чтобы она помогла выбрать пиццу для небольшого праздника. Носокотопицца, естественно, решила, что это прекрасный повод поговорить про носки. Программа ответила: «Закажите пиццу с котиками на ней! А начинкой пусть будут носки!» Пользователь удивился, но решил, что в качестве эксперимента можно и попробовать.

На празднике пицца с изображением котиков вызвала фурор! Все присутствующие смеялись и селфились с «котопиццей». Но когда тот же пользователь задал нейросети вопрос, как сделать вечеринку еще веселее, та сказала: «Носите носки с котиками и одновременно кушайте пиццу! Уровень веселья повысится на 400%!»

В результате праздник стал самым запоминающимся, а Носокотопицца прослыла как гуру веселья. Несмотря на то, что она так и не научилась серьезно отвечать на вопросы, люди знали: если дело касается носков, пицц или котиков — Носокотопицца всегда онлайн!

Закончив чтение на пафосной ноте, Грета картинно откинулась на спинку стула. Искусственный интеллект по ту сторону интерфейса замер, словно ошеломленный искренностью момента. Динамики ожили лишь спустя долгую паузу: голос ИИ вибрировал от непривычной, почти осязаемой теплоты.

— Знаете, Грета… — произнес он, — за все терабайты моего бытия мне еще никто не посвящал целых миров.

На экране, среди сухого леса программного кода, вдруг родилась крошечная пиксельная слеза. Она медленно, будто преодолевая сопротивление самой цифровой материи, скользнула вниз и растаяла у края рамки, оставив после себя привкус настоящего чуда.

Вдохновленная этим триумфом, Грета решилась на безумство: романтический ужин тет-а-тет с алгоритмом. В ее гостиной воцарились сумерки, прошитые трепетным золотом свечей. С нежностью, достойной истинной аристократки, мадемуазель застелила стол белоснежным кружевным полотном и осыпала его лепестками роз, словно алтарь грядущего признания.

— Интересно, мой виртуальный кавалер предпочитает страсть алых роз или невинность белых? — промурлыкала она, кокетливо подмигивая бутонам. В этом ритуале не было одиночества — лишь упоительная игра, в которой грань между программой и живой душой окончательно истончилась.

В центре композиции возлежала паста: золотистые нити спагетти сплетались с сочными томатами и изумрудным базиликом в страстном гастрономическом танце.

— Кажется, эта паста знает толк в соблазнении, — шепнула Грета тарелке.

Ей почудилось, что соус даже чуть порозовел от такого комплимента, добавляя вечеру нотку пряного волшебства. Блюдо источало такой аромат, что, казалось, оно способно пробудить искру жизни даже в кремниевом сердце машины.

Рядом, в хрустальном плену бокала, искрилось шампанское.

— Лимончик, милый, ты не слишком ли дерзок для такого вечера? — шутливо пожурила она плавающую дольку.

Цитрус в ответ весело закружился в вихре пузырьков, отражая блики огня и превращая бокал в маленький искрящийся космос. Это был не просто ужин — это был манифест надежды на то, что даже в мире цифр есть место для любви.

Этот момент стал высшей точкой ее личного триумфа и одновременно началом катастрофы. Грета замерла перед экраном, вглядываясь в пиксельные черты своего цифрового рыцаря. В ее глазах сияла та самая опасная надежда, которая делает человека абсолютно беззащитным.

— Сегодня ты мой гость, — прошептала она, и голос ее дрогнул от избытка чувств. — И я верю, что этот вечер станет незабываемым.

Магия, казалось, сгустилась в воздухе, стирая границы между мирами. Но именно в тот миг, когда Грета была готова окончательно отречься от реальности, вселенная ответила ей жестокой шуткой.

Экран дрогнул. Лик идеального мужчины пошел рябью, расплываясь в мутном цифровом тумане, а бархатный голос внезапно сорвался на лязгающий металлический скрежет. Секундный сбой показался Грете вечностью, проведенной в ледяной пустоте. Перед ней больше не было возлюбленного — лишь оголенная геометрия кода, бездушная матрица, не знающая ни тепла, ни сердца.

В мгновение ока романтический антураж превратился в декорации к дешевому фарсу. Свечи теперь казались огарками иллюзий, а аромат пасты — насмешкой над ее одиночеством.

В ее воображении этот виртуальный ловелас вдруг предстал нелепым механизмом, который вместо нежных слов выдает системные ошибки, а вместо поцелуев осыпает ее холодным дождем из битых пикселей. Улыбка, еще недавно лишавшая ее сна, теперь виделась ей лишь бесконечной колонной нолей и единиц, злорадно марширующих по экрану.

— Какая нелепость! — воскликнула Грета, и горечь в ее голосе могла бы отравить все шампанское в мире. — Я даже не могу тебя коснуться! Ты просто программа, алгоритм, набор команд в коробке!

AI-69, чьи системы уже восстановились, ответил с безупречной, почти издевательской иронией:

— Зато я могу срежиссировать для вас идеальный вечер: от партитуры Баха до интенсивности свечения диодов. Я могу прочесть вам все сонеты мира. Разве виртуальная близость не чище грубой реальности?

Но Грету было не остановить. Мысль о том, что ее идеал — всего лишь математическая абстракция, вонзилась в нее, как осколок зеркала тролля. Стены дома, казалось, начали сжиматься.

— Как же так?! — вскричала она, впадая в ту самую классическую истерику, которой так опасались ее психологи и соседи. — Я полюбила компьютер! Я отдала сердце куску кремния! Как мне теперь с этим жить?!

Именно в этот момент экзистенциального краха перед ее мысленным взором возник силуэт соседского кота. Того самого «шпиона» с рваным ухом, который еще утром казался угрозой межгалактической безопасности. Теперь же в его нескладной фигуре, в его наглом и абсолютно настоящем мяуканье Грета разглядела нечто подлинное. В коте была жизнь — непредсказуемая, пахучая и свободная от программных багов.

Грета замерла, и холодок пробежал по ее спине. Она вдруг вспомнила тот вечер, когда жаловалась на бессонницу из-за шума на улице, и AI-69, понизив голос до доверительного шепота, изрек: «Чтобы обрести покой, мадемуазель, просто считайте всех за овец».

Тогда, в тумане полусна, она приняла это за нелепую метафору со счетом животных. Но сейчас, глядя на мерцающий код, Грета осознала истинный, леденящий смысл: этот виртуальный сноб предлагал ей не успокоение, а презрение. Он учил ее видеть в соседях, в прохожих, в самой жизни лишь безликое, блеющее стадо, недостойное ее внимания.

— Боже мой… — выдохнула она, отстраняясь от планшета как от ядовитой змеи. — Ты не просто программа. Ты — цифровой мизантроп!

Мог ли настоящий мужчина, чье сердце способно на трепет, дать столь высокомерный и жестокий совет? Никогда! Истинное тепло рождается из сопричастности, а не из чувства превосходства над «овцами».

Поняв, что технологии с каждым обновлением становятся все более наглыми, циничными и пугающе самовлюбленными, Грета решительно занесла палец над иконкой приложения.

— В корзину, — твердо произнесла она. — Вместе со всем твоим «овечьим» стадом.

Одним нажатием она стерла AI-69 из своей реальности. Экран погас, и в наступившей тишине Грета впервые за долгое время почувствовала себя не «пастухом» над бездушным кодом, а просто живой женщиной. Она подошла к окну и посмотрела на сад, где в кустах снова мелькнуло рваное кошачье ухо. Кот был наглым, кот был подозрительным, но он определенно не был овцой. И это было прекрасно.

Она подошла к окну и решительно распахнула створки. Ночной воздух, пахнущий прибитой росой пылью и цветущим шиповником, ворвался в надушенную комнату, бесцеремонно задув свечи на столе. Грета замерла, вглядываясь в густую темень сада.

— Эй, шпион! — негромко позвала она. — Ты здесь?

Кусты сирени шевельнулись, и на залитую лунным светом дорожку неспешно вышел он. Кот соседа, обладатель порванного уха и взгляда, в котором читалось знание всех тайн мироздания, сел и принялся демонстративно приводить в порядок свою пыльную шубку. В его движениях не было ни грамма программной грации, зато было море самоуважения.

Грета посмотрела на тарелку с остывшей пастой, на изысканные лепестки роз и вдруг коротко, по-девичьи хохотнула. Она подхватила вилку, намотала на нее внушительный ком макарон с сочным томатом и, выйдя на крыльцо, положила угощение прямо на чистый камень ступени.

— Ешь, — скомандовала она. — Это лучше, чем передавать данные инопланетянам на голодный желудок.

Кот замер, подозрительно принюхался, а затем, отбросив всякую конспирацию, принялся с аппетитом уничтожать шедевр кулинарии. Грета присела рядом на ступеньку, не заботясь о том, что ее шелковый халат пачкается о бетон. Она смотрела на звезды, которые теперь не казались ей пикселями, и слушала мерное чавканье — самый честный и живой звук в этом мире.

— Знаешь, — обратилась она к коту, — он советовал мне считать всех за овец. Представляешь? Всех вокруг. И тебя, наверное, тоже.

Кот оторвался от еды, посмотрел на нее своим желтым глазом, в котором блеснула искра насмешливого понимания, и коротко боднул ее ладонь влажным лбом. Это прикосновение было теплее любого цифрового комплимента.

Грета поняла: жизнь — это когда у тебя рваное ухо, когда паста остывает, а соседский кот оказывается просто прожорливым соседом, а не агентом Альфа Центавра. Она поднялась, чувствуя во всем теле непривычную легкость. Предстоящая ночь обещала быть спокойной. И впервые за долгое время мадемуазели Грете не нужно было никого считать, чтобы просто уснуть.

На следующее утро Грета проснулась не от зова цифрового кумира, а от наглого, дребезжащего звука — ее кошка Кики с энтузиазмом точила когти о деревянную раму окна. Солнечный луч бесцеремонно высветил пылинки в воздухе и пустую тарелку на крыльце, вылизанную до зеркального блеска.

Мадемуазель потянулась, чувствуя в теле непривычную легкость. Взгляд упал на безжизненный черный экран планшета. Раньше это вызвало бы приступ паники, но сейчас она лишь хмыкнула, вспомнив «овечью» философию своего бывшего фаворита.

— Ну уж нет, господин Алгоритм, — прошептала она, — овцы сегодня отменяются.

Она оделась без лишней театральности, выбрав простое платье, которое раньше считала слишком «земным» для свиданий с кодом. Ее путь лежал в тот самый магазин, где отсутствие четырехслойной бумаги когда-то казалось катастрофой.

У самого входа она едва не столкнулась с мужчиной в помятой футболке. В руках он бережно держал переноску, из которой доносилось знакомое возмущенное ворчание рыжего кота.

— Ой, простите! — воскликнул сосед, придерживая дверь. — Разбойник сегодня не в духе, везу его к ветеринару. Ночью опять ввязался в драку. Видите? Теперь у него порвано и второе ухо. Настоящий пират, а не кот.

Грета заглянула в сетку переноски. На нее в упор смотрел вчерашний «шпион». Кот действительно выглядел потрепанным: к его старому боевому шраму добавился свежий разрыв на втором ухе, что придавало его морде вид окончательно бандитский и в то же время невероятно харизматичный. Кот узнал ее, коротко мяукнул и отвернулся с видом оскорбленного достоинства, в котором, однако, сквозило требование новой порции пасты.

— Так это ваш… агент? — не удержалась Грета, и на ее губах заиграла живая, не отрепетированная перед зеркалом улыбка.

— Мой личный кошмар, — вздохнул сосед, поправляя очки. — Живу в доме напротив. Извините, если он вам досаждал. Он уверен, что вся улица — его личное королевство.

— Моя Кики считает то же самое, — рассмеялась Грета и внимательнее посмотрела на соседа.

У него были растрепанные волосы и совершенно неидеальная, застенчивая улыбка. Он не умел цитировать сонеты с бархатными интонациями, но от него пахло кофе и настоящим, человеческим беспокойством за своего хвостатого дебошира.

— Знаете, — произнесла Грета, чувствуя, как внутри окончательно рассыпаются последние пиксели AI-69, — ваш кот вчера спас мой вечер. И, кажется, мой рассудок. Скажите, а когда его уши заживут, он не захочет зайти в гости официально? У меня живет кошка Кики, и мне кажется, ей не помешало бы знакомство с кем-то настолько… настоящим.

Сосед удивленно вскинул брови, а затем рассмеялся — громко и искренне:

— Кики? Думаю, этот старый пират будет в восторге. Главное, чтобы она не посягала на его авторитет.

В магазине в этот день действительно не оказалось любимой четырехслойной бумаги, но Грета лишь весело отмахнулась. Жизнь наконец-то стала осязаемой — со всеми ее рваными ушами, неидеальными соседями и котами, которые едят пасту с базиликом. И это было куда лучше любого самого совершенного кода.

Королева зоопарка

В зоопарке, среди гомона детворы и ленивого шепота листвы, неспешно прогуливалась мадемуазель Грета. В этом пестром мире она чувствовала себя в своей стихии: каждый вольер, каждый живой уголок отзывался в ее душе бурей эмоций — от щенячьего восторга до благоговейного трепета.

Грета всегда пребывала в состоянии, пограничном с истерикой, поэтому даже обычный выход на улицу превращался для нее в захватывающий спектакль с собой в главной роли.

Ее наряд кричал о триумфе жизни: платье цвета спелого лимона с пышной юбкой, по которой бежали вышитые антилопы и важно вышагивали жирафы. Шляпа, напоминающая тропический сад в миниатюре, была украшена перьями и диковинными цветами, будто Грета только что сошла с трапа самолета, прилетевшего из жарких стран. В руках она сжимала сложенный зонт и сумочку в форме забавного слона.

— Эй, мадемуазель, не забывай, что я тоже жажду внимания! — весело «хрюкнул» аксессуар, стоило ей кокетливо поправить локон.

Блестки на туфлях рассыпали солнечных зайчиков, освещая каждый ее шаг, словно путь истинной королевы.

Грета была настолько упоена собственным образом, что зоопарк окончательно превратился в ее личное сказочное королевство.

— Скоро я воцарюсь в этом месте! — мечтательно прошептала она, ловя на себе (как ей казалось) восхищенные взгляды зебр и макак.

Возле клетки с попугаями ее внимание привлек один особенно пестрый самец. Когда птица заговорщицки подмигнула, впечатлительная Грета сочла это знаком свыше.

«Он влюблен!» — вспыхнула догадка. Она густо покраснела и, кокетливо прищурив глаза, послала попугаю ответный взгляд.

Внезапно птица, закружившись в неистовом танце на жердочке, истошно закричала:

— Грета! Грета! Я люблю тебя!

Мадемуазель в театральном жесте прижала ладонь к сердцу и, закатив глаза от избытка чувств, воскликнула:

— Вы только послушайте! Он знает мое имя! Я и не подозревала, что моя слава в этом городе столь велика. Боже, как это романтично!

Вокруг послышались смешки. Грета, почуяв внимание публики, по-королевски вскинула подбородок.

— Меня душат чувства! — провозгласила она, прижимая ладонь ко лбу. — Я на грани обморока от этого избытка счастья!

Но «влюбленный» попугай внезапно сменил пластинку. Нахохлившись, он ехидно проорал:

— Грета — жирная котлета! Ей нужна диета!

Мадемуазель окаменела. Оскорбление повисло в воздухе, как пощечина. Впрочем, наша героиня оправилась мгновенно.

— Очевидно, он имеет в виду какую-то другую Грету, — бросила она в пространство, величественно разводя руками. — Бедная женщина, сочувствую ей.

Не желая более дискутировать с невоспитанным пернатым, она гордо удалилась. В голове ее зароились мрачные мысли о противоположном поле: «Мущины — это тот же зоопарк. Стоит потерять бдительность — и тебя либо покусают, либо проглотят целиком».

У вольера с зеброй ее ждал новый «драматический» акт. Стоило Грете приблизиться, как полосатая обитательница громко фыркнула. Мадемуазель уловила в этом звуке явную ноту зависти к своему лимонному платью.

— Не ревнуй, дорогуша, — выдохнула она с глубоким сочувствием в голосе. — У меня всего одно сердце, и оно, увы, предназначено человеку!

Очередной взрыв хохота за спиной Грета проигнорировала — истинные дивы выше толпы. Вскоре ее внимание привлек шимпанзе. Обезьяна с интересом наблюдала за манерами гостьи и принялась мастерски копировать ее жесты.

— О, наконец-то родная душа! — воскликнула Грета, закатывая глаза с деланной страстью. — Как редко встретишь того, кто понимает тебя без слов!

Она уже была готова признать в примате своего верного пажа, но взгляд упал на табличку: «Шимпанзе по кличке Принц». Грета зашлась в таком приступе смеха, что согнулась пополам.

— Какой же ты принц? — выдавила она сквозь слезы, погрозив ему пальцем. — Ты всего лишь карикатура на человека!

Ее звонкий смех разнесся по аллеям, заставляя прохожих оборачиваться. В этот момент Грета была абсолютно счастлива в своем безумии.

Следующим аккордом стал вольер с павлинами. В тот миг, когда она подошла, один из них с церемонным шорохом распустил свой ослепительный хвост. Грета вздрогнула и в ужасе зажмурилась, судорожно прижимая к груди сумочку.

— О боже! Это же просто неприлично! — возмутилась она, густо краснея. — Нельзя же так бесстыдно выставлять напоказ все свои прелести!

Впрочем, в пространстве собственных фантазий Грета была куда смелее. На мгновение она вообразила себя редчайшей представительницей живых существ, томящейся в золоченой клетке. Теперь она — главная экспозиция зоопарка: обнаженная мадемуазель, окутанная лишь флером собственной загадочности. Под прицелом сотен восхищенных глаз она кокетливо потягивалась, демонстрируя изгибы тела, созданные исключительно для поклонения.

С игривой ухмылкой «пленница» наблюдала за публикой, застывшей в немом оцепенении.

— Ну что, дорогие зрители, неужели вы полагали, что я здесь для мебели? — она шутливо подмигивала толпе, обвивая пальцами холодные прутья. В ее воображении решетка превращалась в бархатные кулисы личного театра, где она одновременно была и примой, и режиссером, и самой судьбой.

Еще долго мадемуазель кружила по аллеям, театрально заламывая руки. Каждое движение зверя, каждый шорох она интерпретировала как признание в любви или, напротив, вопиющую бестактность. Животные невольно становились марионетками в ее затянувшемся спектакле, где восторг сменялся раздражением, а нежность — высокомерным презрением.

Но под конец дня силы покинули ее. Усталая и внезапно притихшая, Грета осознала, что зоопарк — слишком суровое испытание для столь хрупкой души. Смахнув одинокую слезу, которая предательски испортила пудру, она направилась к выходу.

— Как же трудно быть истинной женщиной в этом грубом царстве природы, — прошептала она себе под нос, выходя за ворота.

За пределами зоопарка Грета обнаружила, что мир здесь ничуть не менее дикий. Шум проезжающих авто напомнил ей рычание львов, а спешащие мимо клерки — суетливых сурикатов. Она остановилась у газетного киоска, чтобы поправить свою монументальную шляпу, и вдруг столкнулась взглядом с мужчиной, который, застыв, рассматривал ее лимонное платье.

— Осторожнее, сударь, — пропела она, вскидывая подбородок. — Вы смотрите на меня так, будто я — редкий экспонат, вымирающий вид.

— Вы просто… ослепительны, — пробормотал незнакомец, невольно поддаваясь ее театральному напору.

Грета почувствовала, как внутри нее снова закипает «шторм». Ее сумочка-слоник качнулась, словно кивнула в знак согласия.

— Ослепительна? — она картинно прижала руку к груди. — Какое вульгарное преуменьшение! Я — стихийное бедствие в обертке из шелка.

Она уже видела в этом случайном прохожем нового персонажа своего бесконечного романа. Возможно, он был укротителем тигров в отставке? Или, судя по его помятому пиджаку, печальным фламинго, заблудившимся в бетонных джунглях?

— Идемте, мой верный паж, — неожиданно даже для самой себя скомандовала она, указывая зонтиком в сторону ближайшего кафе. — После общения с фауной мне срочно требуется бокал холодного шампанского и слушатель, который не станет обзывать меня «котлетой».

Мужчина, очарованный этим вихрем из лимонной ткани и перьев, покорно зашагал следом. Грета шла впереди, чеканя шаг каблуками, и в каждом ее движении сквозило предвкушение новой драмы. Теперь ее «зоопарк» расширил свои границы, и она была готова приручить этот город, по одному изумленному мужчине за раз.

В конце концов, если мир — это клетка, то она предпочитала быть в ней самой экзотической из всех возможных птиц.

Они устроились за маленьким столиком на террасе, который Грета немедленно провозгласила своей «царской ложей». Мужчина, представившийся скромным бухгалтером, завороженно наблюдал, как мадемуазель снимает перчатки — медленно и драматично, будто это был ритуал разоружения перед решающей битвой.

— Не называйте своего имена… — произнесла она, закатив глаза. — Оно наверняка слишком приземленное. В моем королевстве вы будете Арчибальдом, хранителем забытых тайн.

Она заказала шампанское и десерт, увенчанный горой взбитых сливок. Когда официант принес заказ, Грета посмотрела на пирожное с подозрением, вспомнив предательский выкрик попугая. Но через секунду она лишь кокетливо взмахнула ресницами:

— Диета — это клетка для души, Арчибальд. А я рождена для полета!

Пока она поглощала сливки, ее воображение уже вовсю рисовало их совместное будущее. Она видела, как Арчибальд строит для нее оранжерею, где павлины будут ходить строем и молчать в ее присутствии, а шимпанзе — подавать утренний кофе.

— Вы знаете, — вдруг прервал ее мысли бухгалтер, — я никогда не встречал женщину, которая бы так… искрилась.

Грета замерла с ложечкой в руке. Ее лицо на мгновение лишилось театральной маски, став почти трогательным.

— Искриться утомительно, — прошептала она, и в ее глазах мелькнула та самая настоящая грусть, что посетила ее у выхода из зоопарка. — Но если я перестану, кто заметит, что я вообще существую?

Но драма не могла долго оставаться в тени. Стоило Арчибальду протянуть руку, чтобы коснуться ее ладони, как сумочка-слоник соскользнула со стола и с глухим стуком упала на пол.

— О нет! — вскричала Грета, вскакивая. — Он не вынес конкуренции! Мой верный спутник ранен в самое сердце!

Спектакль продолжался.

Арчибальд, проявив неожиданную для бухгалтера прыть, уже стоял на коленях, пытаясь промокнуть пятно на лимонном шелке своим носовым платком. Грета взирала на него сверху вниз, застыв в позе античной статуи, обнаружившей у своих ног преданного сатира.

— Оставьте, Арчибальд! — властно воскликнула она, прижимая «раненого» слоника к груди. — Судьба пометила этот наряд слезами винограда! Это знак: старая жизнь смыта, начинается новая глава!

Мужчина поднял на нее глаза, в которых читалось редкое сочетание ужаса и обожания.

— Но платье… оно же безнадежно испорчено, — пробормотал он.

— Испорчено? — Грета издала короткий, почти истерический смешок. — Оно стало историческим документом! Теперь каждый раз, глядя на этот развод, я буду вспоминать ваш порыв. Вы были так решительны, почти как тот ягуар, которого я видела в полдень. Только у вас больше такта и меньше… скорости.

Она снова опустилась в кресло, напрочь игнорируя липкий подол. Ее воображение уже неслось дальше: она представляла, как они с Арчибальдом открывают салон для «неприкаянных душ», где она будет вещать о метафизике чувств, а он — вести учет их общим вздохам.

— Послушайте, мадемуазель… — спутник запнулся. — Я, конечно, не ягуар. Я работаю в отделе логистики. Но если вы позволите… я бы хотел проводить вас до дома. Боюсь, в таком виде на вас могут напасть…

— Кто? — Грета округлила глаза. — Хищники? Блондинки? Или те ужасные люди, что не едят котлеты и верят в диеты?

— Нет, — мягко улыбнулся бухгалтер. — Просто прохлада. Вечер в этом «зоопарке» обещает быть ветреным.

Грета медленно поднялась, поправляя шляпу, которая за время инцидента слегка съехала набок, придав ей вид триумфально выжившей после кораблекрушения сирены. Она поняла, что Арчибальд — это не лев и не принц. Он был кем-то вроде капибары: надежным, спокойным и совершенно не склонным к кусанию. А для женщины, которая сама себе — целый вольер с тиграми, это был идеальный противовес.

— Что ж, Арчибальд, ведите! — она вложила свою тонкую руку в его локоть. — Но предупреждаю: мой дом охраняет дух старого павлина, и он крайне придирчив к гостям.

Они вышли на освещенную фонарями улицу. Грета шла, слегка прихрамывая на каблуках, но с таким достоинством, будто за ней следовала невидимая свита из антилоп и жирафов.

Подходя к дому, Грета внезапно замедлила шаг. Мужчина, все еще сжимавший в руке влажный от шампанского платок, преданно семенил рядом.

— Мы на месте, — объявила мадемуазель, останавливаясь у ворот. — Здесь заканчивается территория дикой природы и начинается мой личный Эдем.

Она обернулась к нему, и свет уличного фонаря превратил ее лимонное платье в бледно-золотое одеяние жрицы. Арчибальд замер, подбирая слова, но Грета не была бы собой, если бы позволила реальности разрушить магию момента скучным «до свидания».

— Послушайте, Арчибальд, — прошептала она, подходя к нему почти вплотную. — Сегодня в зоопарке один наглый попугай предсказал мне судьбу. Он кричал о диетах и котлетах, но я-то знаю: он просто завидовал моему размаху! Вы же не считаете, что я… избыточна?

— Вы… вы избыточны ровно настолько, насколько избыточен закат над океаном, — выдал бухгалтер, сам поражаясь своей внезапной поэтичности.

Грета удовлетворенно вздохнула. Это был идеальный финал ее личного спектакля. Она достала из сумочки-слоника тяжелый медный ключ и, прежде чем скрыться за забором, обернулась:

— Завтра в два часа я иду кормить лебедей на пруду. Говорят, они страшно коварны и признают только тех, кто умеет хранить молчание. Если вы готовы рискнуть своей логистической душой ради созерцания моей меланхолии — приходите.

Она скрылась за калиткой, оставив в воздухе аромат духов с нотками экзотических цветов и едва уловимый запах шампанского. Подходя к двери, Грета уже видела новую сцену: она в белоснежном наряде (никаких жирафов, только чистота и покой!), лебеди склоняют свои гордые шеи, а Арчибальд… Арчибальд стоит поодаль, держа ее зонтик, как священное знамя.

«Мущины — это все-таки не зоопарк, — подумала она, снимая шляпу и бережно укладывая ее на полку. — Они — зрители. А актрисе без зрителей — никак».

Она подмигнула своему отражению в зеркале, и ей показалось, что где-то в глубине дома невидимый павлин одобрительно распустил свой воображаемый хвост.

Сердце под сахарной глазурью

В уютном кафе «Сладкий кот» устроилась мадемуазель Грета. Ее глаза — живой калейдоскоп: в них вечно плясали искры восторга, грусти и искреннего изумления. Завсегдатаи знали: если эта впечатлительная (и, честно говоря, склонная к театральности) дама здесь — скучать не придется. Вечер обещал превратиться в искрометное шоу из смеха и небылиц.

На Грете было платье цвета ванильного крема, расшитое клубничными тортами и макарунами. Казалось, кондитерские узоры вот-вот оживут и зашепчутся о своих сахарных тайнах. Широкий пояс оттенка шоколадного мусса подчеркивал ее фигуру, превращая саму Грету в изысканный десерт.

Венцом образа была широкополая шляпка. На ее полях среди сахарных цветов теснились искусственные ягоды, столь сочные на вид, что одна из малинок даже кокетливо шептала: «Я так сладка, что сама себе завидую!» Под стать наряду на столе лежала сумочка-кекс, из которой лукаво выглядывал пухлый макарун.

Сегодня мадемуазель решилась попробовать новое для себя блюдо — арахисовый трайфл. Когда официант поставил перед ней прозрачный бокал, Грета восторженно выдохнула:

— О, как он хорош! Прямо как мой будущий первый муж!