электронная
144
печатная A5
454
18+
Восемнадцать ступенек

Бесплатный фрагмент - Восемнадцать ступенек

Роман от первого лица

Объем:
314 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4493-4663-6
электронная
от 144
печатная A5
от 454

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Пролог

В комнате с белым потолком,

С правом на надежду…

Nautilus Pompilius

От моего дома до твоего три остановки на маршрутке, если ехать от храма и четыре, если сесть в автобус у пруда.

Утренний общественный транспорт пахнет духами, гречневой кашей, ваксой и мятной жевательной резинкой. Тепло, тесно, закашляли, надышали.

Триста шагов — путь из А в В, от железной подножки маршрутки до твоего подъезда. Примерно пять минут ходьбы в обычном темпе, и на две минуты больше, если плестись, как снулая черепаха, когда становится совсем уж невмоготу.

Промзона. Трубы котельной, стыдливо притаившиеся за березовыми стволами. Восемь часов сорок минут по московскому времени. Свежо. Тропинка средь берез — полоска выщербленного асфальта. Голуби, галки, пожилые собачники. Чувствую на себе косые взгляды прохожих, невольно поеживаюсь, брезгливо морщусь. Социопатия с каждым днем все плотнее, все ощутимее, словно еще немного — и она обретет физическую форму, воплотится, окутает меня слоем резиновой массы, и я исчезну.

Подъезд. Типовое здание пятиэтажного общежития. Код решетка — сорок два — тридцать. Повернуть в левое крыло. Подняться на пандус — повернуть направо — девять ступенек, еще раз повернуть и снова девять. Восемнадцать гребаных ступенек, если считать все вместе. Серая железная дверь от этажа смачно лязгает, нешироко распахивается. Ты меня встречаешь с настороженностью в глазах, в сланцах на босу ногу и с каплями воды на обнаженном торсе. Надеюсь, под твоими домашними штанами сегодня хотя бы есть нижнее белье. Преодолеваю последнюю пару ступенек. Отстраненно гляжу сверху вниз на носы своих ботинок. Словно не я это, а кто-то другой, совсем другой человек поднимается по пыльной лестнице, мимо мутного оконца с серым от времени подоконником, на который некто выложил стопку весьма почитанных бульварных романов в ярких обложках.

Пока я не перешагнула порог, что за певучей железной дверью, мир полон звуков, красок, запахов. Ощущения привычно царапают собой каждый мой орган чувств. Но вот дверь снова щелкает — теперь уже за спиной. Запахи щей, моющих средств, корвалола и табака смешиваясь, образуют воистину странное амбре. Так пахнут людские жилища: бедностью, надеждой, жизнью.

Спотыкаюсь о чей-то забытый самокат без одного колеса в длинном извилистом коридоре. Налетаю плечом о бесхозный деревянный стеллаж.

Так начинает еще один бесславный день.

По утрам разум одновременно трагически чист и сонлив. Бормочу какую-то ерунду, пока ты вешаешь мое пальто в шкаф, попутно соглашаюсь на чай. Да, черный. Два сахара. Сажусь на кровать, подобрав про себя ноги, шарю в сумке в поисках сигарет.

Почему мне в твоем присутствии до чертиков, до голодной слюны, отчаянно хочется курить? Словно нечто во мне просит передышки.

Дым плывет, его впитывают мои волосы, стены, шторы. Хочется спать. И рыдать. А еще хочется встать и уйти, вернее, убежать на воздух, в утро, где ветер, собаки и уютный городской гомон, слиться с толпой, которой нет дела до дыры, что растет в моем сердце минуту за минутой.

Чай готов. Ты вальяжно опускаешься на подушки, притягивая меня к себе. Закрываю глаза, пытаясь представить себя ящеркой, обычной ящеркой на теплом камне. Душно, накурено, натоплено до ломоты в висках. Твое дыхание на моих веках, твои руки скользят по моему телу. Снова перестаю чувствовать себя единой со своим организмом. Словно не я лежу распластанная и без штанов под крупным мужчиной, словно не мои руки цепляются то за покрывало, то за подушку, и как будто не мои волосы растрепались и противно лезут в глаза и в нос. Чудится, что это такое кино, жалкое и неинтересное, однако в лучших традициях хоум видео. Во рту становится кисло, как от несвежего пива. На секунду возвращаюсь в бренное тело. Ты наваливаешься на меня, страдальчески бормоча: «Ну, пожалуйста, не делай ты такое лицо!» Мышцы в паху предательски ноют, растягиваясь, в промежности саднит. Мне жарко и внезапно стыдно — стыдно за бледную кожу, за предательские складки на животе и на спине — следствие ночных прогулок к холодильнику и малоподвижного образа жизни. Мне неловко за незрелый прыщ на левой груди и за лёгкую щетинку на голенях. Мне кажется, что от меня дурно пахнет. Потолок над нами грязно бел, словно плохо выстиранная простынь,

Ты переворачиваешь меня на живот, хлопаешь по ягодицам и ускоряешься. Кровать лихо прыгает под нашими телами как норовистая стиральная машинка в стадии отжима. Тянешь меня за волосы, хрипло вскрикиваешь, стонешь и впечатываешь пальцы в бока. Всё. Теперь можно убрать спутавшиеся пряди с лица, завернуться в покрывало и еще раз закурить. Хочется в душ, но абсолютно не радует перспектива разгуливать по общему коридору после того, что только что происходило. Кажется, что подробности сего отстранённо-меланхолического полового акта написаны у меня на лице.

А теперь, наверное, надо к сути. Меня зовут Инна, и я изменяю мужу. Мне тридцать три года, и я не знаю, доживу ли до тридцати четырёх.

Порой я просыпаюсь утром, выходной день сочится блеклым пасмурным воздухом в окно со старорежимными деревянными рамами. Подушка пахнет свежестью, подле нахально щурится любимый полосатый котяра, сзади спит муж, в соседней комнате дочь деловито учит уроки или не менее увлечённо строит кукольные домики в «Симс». Мне на мгновенье кажется, что всё хорошо и правильно. Что я сейчас встану, умоюсь, сварю геркулесовую кашу, заплету Катьке косы, и жизнь потечёт спокойно и размеренно, как мечталось когда-то.

Но между первой утренней дозой никотина и проверкой электронной почты я понимаю, что мир сдвинулся, сдвинулся окончательно. Мало того, он неуклонно продолжает головокружительное скольжение, тихое, но уже отчетливо заметное. Чтобы отмахнутся от этого чувства, наполняю утро привычными бытовыми заботами: завтрак, свежезаваренный чай, стирка косы, уборка, глажка. Привычно стукаюсь правым бедром о мольберт, хранящийся в коридоре. Бужу мужа, заправляю постель, и, взяв в союзники чашку кофе, заныриваю в соцсети. Чувство щекочущей раздвоенности не покидает меня все чаще и чаще. И опять я как сторонний наблюдатель фокусирую взгляд на том, как мои руки нарезают батон, споласкивают тарелку, ловко переплетают светлые гладкие пряди. Прижимаюсь щекой к дочкиному затылку, вдыхая родной запах, возвращаюсь в берега тела, которое, как кажется, теперь мне едва ли принадлежит хотя бы на треть.

Запираюсь в ванной, в тщетном стремлении отгородиться от мира за выкрашенной белой краской дешевенькой дверью. В голове пульсирует: « Мне 33 года. Моей дочери 11 лет. Я пишу забавные акварели, и даже стала лауреатом нескольких конкурсов. Я не умею варить пельмени. Я не закончила университет. Я работаю кладовщиком в магазине мало кому нужных спорттоваров. Я могу сносно изъясняться по-английски. Я не выхожу из дома без пузырька валерьянки и пластинки супрастина. За плечами 12 лет брака. Моя мать живет за 1000 км отсюда. Мой отец ушел из семьи, когда мне было 13. Я способна составить претензию о ненадлежащем оказании услуг. В детстве я вела личный дневник. Я однажды целовалась с девушкой. Я неплохо разбираюсь в трудовом праве. Я три года пахала как проклятая и заработала в итоге лишь обязательства по трем кредиткам. Я люблю фантастику и тяжелую музыку. Я знаю, как приготовить идеальный бисквит. В детстве я мечтала стать великим путешественником. Я упустила почти всех друзей из виду за последние годы. Я сплю с человеком старше меня на 16 лет. У меня зубы в скверном состоянии, небольшой гормональный сбой и невралгия тройничного нерва. Я могу выпить бутылку виски и не захмелеть. Я никогда не была на море. Я ничего не достигла в жизни. Я не знаю, как жить дальше. Мне кажется, у меня налицо симптомы биполярного расстройства. Только где уж выпускнице сельского техникума с квалификацией юриста судить о состоянии собственной психики, если не знать, какие именно признаки могут свидетельствовать о неполадках? Или я вся — одна сплошная неполадка?»

Больно дышать. Включаю воду, и некоторое время бесцельно грею руки под теплыми струями. Как бы я хотела, чтобы теперешняя реальность однажды оказалась всего лишь сном…

Чтобы обозначить светлые места на рисунке, художник добавляет белила в темные тона. Чтобы подчеркнуть тень, подмешивает черную краску.

Так как же случилось, что все яркие пигменты на холсте моей жизни постепенно уходят под флер всё сильнее сгущающейся тени?

Часть I
Акварельная быль

Глава 1

Она читала мир как роман,

А он оказался повестью.

Соседи по подъезду —

Парни с прыщавой совестью.

Прогулка в парке без дога

Может стать тебе слишком дорого.

Мать учит наизусть телефон морга,

Когда ее нет дома слишком долго.

«Nautilus Pompilius».

С определенной долей иронии могу сказать, что меня сгубило то, что читать я научилась в четыре года. Лет до двенадцати читала запоем всё, что только попадало под руку — от «Волшебника изумрудного города» до родительских учебников по анатомии и психиатрии. Мимоходом проглатывая Чехова, Бунина и Гончарова, книги из «Советской библиотеки пионера». На закуску же листала толстенные подшивки журналов «Здоровье» и «Работница». В неполные восемь лет я замахнулась на «Капитал», но не осилила. В 10 добралась до верхней полки в отцовской библиотеке, выудила «Философию будуара» Маркиза де Сада, задохнулась, скривилась и впредь устремила свой взор исключительно на антологию американской фантастики, Майн Рида и Фенимора Купера. Дюма-отец и О. Генри были прочитаны от корки до корки и уже успели порядком прискучить.

Насколько ловко я управлялась с печатным словом, настолько тяжело давалось мне общение со сверстниками. В школе была у меня парочка подруг, во дворе же я одно время дружила исключительно с ребятами младше меня на пару лет, ибо бдительная бабушка не разрешала уходить далеко от двора. Подростки постарше превесело играли в казаки-разбойники по всему району и даже ездили купаться на реку в особо жаркие летние деньки. Благодаря такой свободе они поглядывали на меня с видимым превосходством, и, я одно время отчаянно огорчалась этому, а потом смирилась. Я коротала дни в тенистом дворе, чаще всего с очередным толстым томом на руках, играла с младшими подружками и рассказывала им между делом выдуманные истории, мастерила кукол из спичек и цветов мальвы и одуванчиков.

Иногда мы покушались на пышные клумбы, разбитые трудолюбивыми соседками в огромных колесах в поисках более изысканных цветов. Колеса (или вернее сказать — покрышки?) эти были выкрашены во все цвета радуги и населены многоцветным буйством цветущих и плетущихся растений. Благодаря растрепанным подшивкам журналов «Цветоводство» и «Приусадебное хозяйство» я могла дать определение практически любому цветку: мирабилис, эшшольция, львиный зев, гиацинты, лилейник, флоксы.

Теплые летние деньки сменялись школьными буднями. Учиться, кстати, мне было до смешного просто. Приготовление уроков не занимало много времени, и очень часто мне приходилось скучать. Впрочем, городская библиотека всегда была в моем распоряжении, как и три канала по телевизору, и прогулки, и какие-то школьные мероприятия. Если оглянуться на пятый, шестой, седьмой классы — неплохое было время. Выходные я старалась проводить у бабушки с дедом, родители меня особо не напрягали, потому что я не доставляла им особых хлопот, но и многого не позволяли. Ну, или мне так казалось. Периодически загоралась какой-либо идеей, записывалась в различные кружки — театральный, художественный, аэробика, вязание крючком, но быстро к ним охладевала. Ведь у меня были книги, множество заколок с яркими камешками и стаканчик мороженого почти каждый день.

А потом всё как-то резко переменилось. Запил и начал чудить отец. Умерла прабабушка, едва отпраздновав девяностошестилетие. Поменялись деньги — количество нулей на купюрах уменьшилось на три. Я внезапно выросла из всех вещей буквально за несколько месяцев. В мою трещащую по всем швам жизнь неожиданно вошла рок-музыка, чтобы поселиться в ней навсегда. Меня стало бесить собственное отражение в зеркале. Родители развелись, и я вдруг поняла, что совсем не представляю, как жить вдвоем с мамой под одной крышей. А еще вдобавок я безответно влюбилась в мальчика из параллельного класса и неожиданно стала весьма сносно писать акварелью и даже сотрудничать с паршивенькой районной газетенкой, которая периодически печатала мои картинки и доверяла делать иллюстрации к сиропным рубрикам типа «Проба пера» и «Голубые родники».

Я уже говорила, что с печатным словом мои отношения складывались не в пример лучше, нежели с живыми людьми?

Да, тот мальчик, коего я долгое время воображала своей первой любовью, поднял меня на смех, едва стоило мне признаться ему в чувствах. А признавалась я, как водится, в письме. О, эти множество раз переписанные, выверенные до словечка строчки на двойном клетчатом листочке!

Примерно в эту же эпоху я разругалась с подругой, которую считала лучшей, из-за какого-то ничтожного пустяка, нахватала троек по физике и окончательно замкнулась в себе.

А лет в четырнадцать у меня завелся друг, с которым мы целовались по подъездам и говорили о «наутилусах». Стояла зима, он прижимал меня к зеленым почтовым ящикам, верхний край одного из них больно врезался в спину, и мне было одновременно дико и весело оттого, какой пустой становилась голова, когда язык Олега кружился у меня во рту, от его дыхания, щекочущего шею. Его руки расстегивали неуклюжие застежки моей дубленки и уверенно гладили грудь поверх свитера грубой вязки. На этом собственно, и всё и заканчивалось. По большому счету, я принимала такие нежности за правило игры, в которую рано или поздно играют все подростки. Главное, следовать нехитрому ритуалу — это можно, а то нельзя, а вот это вот — можно, но только осторожно.

О сексе я в то время знала уже достаточно много, но от теории к практике переходить не стремилась совершенно. Зачем, когда и так все хорошо вроде, и правильно, да и дети, говорят, от этого процесса случаются. Олег в принципе тоже особо и не настаивал. Прогулок — с каждым днем все дальше и дальше, обмена музыкальными записями и длительных вечерних поцелуев хватало вполне. Я решила, что мы встречаемся, и это льстило моему девичьему самолюбию. То, что мой молодой человек не знакомит меня со своей компанией, меня даже радовало — слишком скучными мне казались люди, входившие в нее.

Так продолжалось всю зиму, пока абсолютно внезапно в школе не произошел неприятный инцидент: проходя мимо шумной толпы парней из той самой компашки, я услышала слово «кошелка», а также смех и заинтересованные взгляды в мою сторону. С удивлением заметив Олега в этой толпе, я все же пошла по своим делам, а вечером затребовала у него объяснений и заодно спросила, говорил ли он что-нибудь своим друзьям обо мне. Мой незадачливый кавалер сразу как-то весь сжался, затем смерил меня долгим взглядом, и сказал:

— Знаешь, Инка… Ты, конечно, человек и хороший, но… сама понимаешь.… В общем, меня уже все на смех подняли, что с тобой связался.

— А что со мной не так? Уродина, да? — я вспыхнула, разозлилась и смешалась одновременно.

— Да причем тут — уродина, не уродина. Ну не Памела Андерсон, да… Но дело не в этом. Ведешь себя странно. Разговариваешь странно. Одеваешься вообще… Диковато.

Олег оглядел мою черную шифоновую блузку в мелкий цветок, заправленную в черные же потертые джинсы и остановил свой взор на лаковых туфлях на каблуках, мимолетно покосившись на массивную железную цепь, повязанную на запястье в виде браслета.

— Ну, и потом. Ты за Петькой из параллельного бегала весь прошлый год. Ну, там преследовала его, письма писала. Ржал и ваш класс, и наш, одному Петьке было, мягко говоря, не смешно, зачморили его все нормальные пацаны. Я, понимаешь ты, не хочу, чтоб ко мне тоже так относились. Ты миленькая, с тобой интересно, но ты не пробовала быть чуть проще?

Я стояла, прислонившись плечом к стене за гаражами, и боролась с приступом внезапной тошноты. В животе стало холодно и колко. Ладони вспотели, и я не знала, куда их деть — то ли обтереть о джинсы, то ли сунуть в карманы.

Олег демонстративно закурил и продолжил:

— Еще ты гуляешь только до девяти вечера. Многие в это время только на улицу и выходят. И о чем, господи, о чем ты постоянно пытаешься мне рассказать? Какие-то книжки твои. Стендаль, Бальзак, кто там еще у тебя? Тебе неясно, что никому это, ни кому не интересно! И не нужно. Ясно тебе это, Ин? В школе грузят, дома грузят, ты ещё вдобавок пригружаешь.

— А почему ты тогда таскаешься со мной? Ну, ходишь… И все такое? — отстраненно спросила я.

— Да хер знает. От скуки. Целуешься опять же так, что ммм…

Олег коротко хохотнул. Я дернула плечом, не зная как реагировать на это.

— Знаешь, ты лучше больше… Не надо нам гулять. Не хочу тебя больше видеть, — мой голос звучал, словно из-под плотного одеяла, холод из живота дополз, казалось до шеи, и заморозил связки.

— Ну, давай тогда, Ин. Ты мне только, это, письма не пиши, как Петьке? — Олег заржал и выпустил мне в лицо струю дыма.

Ну что сказать? Было гадко. Было мерзко. Было противно. А вот больно — совсем не было. Видимо, раз от меня уже второй парень шарахается как черт от ладана, есть во мне некий дефект, червоточина, что ли. Раз не получается ни дружить, ни любить толком.

Дома я долго рассматривала себя в зеркале. Бледные светлые брови, тяжелые русые волосы, глаза то зеленые, то желто-карие, непонятные, будто в крапинку. Дурацкая мамина блузка. Дурацкие штаны. А я-то навоображала, что имею донельзя романтичный и недоступный вид. Дура. Хотелось поплакать, но слезы не шли.

На следующий день я, кинув блузку с цветочками в угол, надела в школу обычную черную водолазку и юбку из странного материала, имитирующего кожу. Заплела волосы в две косы, накрасила ресницы и брови и даже подвела глаза маминым карандашом, жирно, щедро так подвела.

Разговаривать ни с кем не хотелось, видеться, впрочем, тоже. А прогуливать было тошно, ибо негде. Я кое-как отсидела уроки, зашла в библиотеку и побрела домой через парк, не разбирая дороги. На колготках чуть выше колена уныло ползла стрелка.

На тропинке, скрытой от глаз случайных прохожих, сидело четверо — тот самый Петька, которому не повезло стать адресатом моего письма и трое его закадычных дружков — Шпуля, Рыжий и Костик. Они самозабвенно резались в карты, и пили пиво.

— Ооо, какие люди. Какие авторитетные люди почтили нас свои вниманием! — дурашливо завел Рыжий.

— Отстань от нее, может, она заразная! — хихикнул Шпуля.

А Петька неожиданно посмотрел на меня, и небрежно спросил:

— Пиво будешь?

Год назад от пары слов, брошенных им в мою сторону, меня бросало в жар, и я начинала блаженно улыбаться. Но теперь мне было безразличны его слова, равно как и выпады остальных приятелей.

— Нет, не буду, — равнодушно ответила я.

— А чего так, гордая такая?

— Нет, не люблю просто — пожала я плечами.

— Ну давай в карты тогда с нами, на раздевание? — хитро жмурясь, предложил Рыжий.

— Сам бери и раздевайся, если приспичило, — фыркнула я.

— Не, правда, может, разбавишь нашу компанию, — неожиданно сказал Петька. — Не слушай ты этого. Он у нас того, убогонький.

— А почему бы и нет, — неожиданно согласилась я.

Дома никто не ждал, мама с бабушкой с утра уехали на дачу, читать не хотелось, думать тоже. А слоняться из угла в угол уже надоело.

Лениво сыграли несколько партий в простого дурака и еще парочку в переводного. Кто-то предложил играть на желание. Становилось скучно, и эта идея вызвала горячую поддержку со всех сторон, и даже с моей.

Игра пошла веселее. Проигравший Петька ходил на руках, следом Шпуля был послан за пивом. Я, проиграв, пугала случайных прохожих вопросами в роде «где тут психиатрическая больница», и «подскажите, как проехать на кладбище», Рыжий дважды остался в дураках и в первый раз ушел стрелять сигареты, а во второй залазил на столб и орал по-ослиному. Наконец прискучило и это. Я проиграла во второй раз. Загадывал желание Костик, светловолосый и светлоглазый, с едва заметными веснушками на носу.

— Блин, Инка, не знаю даже, что тебе такое загадать…. Слууушай, а покажи сиськи!

— Ты чего, совсем дебил? — прямо спросила я. День клонился к вечеру.

— Да, Костян, ты серьёзно, что ли? — поморщился Петька.

— Не, ну если вам хочется дальше ослами орать и людей пугать, то ради бога, давайте пусть будет другое желание. Инка, иди за пивом.

И тут я поняла, что встряла. За пивом мне было нельзя. В зеленом ларьке, торгующим легким алкоголем, мороженым и еще какой-то ерундой, восседала наша соседка тетя Рая. Мне не улыбалось получить нагоняй еще и от матери. Но объяснять это парням не хотелось.

— Сами идите за свои пивом, нашли посла, то есть гонца, — лениво отозвалась я.

— Не, ну так нельзя, на желание же играем, ну ты в натуре кошелка, реально тупая она, — наперебой заговорили пацаны.

Мне это надоело. Я встала, задев чью-то бутылку, и пиво мутной пеной потекло в траву. Посмотрела на ребят, и, зажмурившись, резко подняла водолазку вместе с бюстгальтером почти до горла. Теплый ветерок коснулся моих сосков. Стало зябко.

— Довольны? Вот ваше желание, — я вернула одежду на место.

Остолбеневшие лица парней были мне наградой. Наконец-то их удалось заткнуть, пусть даже столь оригинальным способом. Снова стало холодно в желудке.

— Мудак ты, Костян, — спокойно сказал Петька, — А ты…

Он покосился в мою сторону и помахал в воздухе рукой, будто силясь объяснить сложное слово.

— Я это, домой пойду, — нарушила я паузу. В голове всплыла фраза из Ильфа-Петрова о том, что вечер перестает быть томным.

— Ага, пока, — нестройно отозвались парни.

Рыжий огорченно рассматривал свою бутылку, из которой все текло и текло пиво.

Я покосилась на стрелку на своих колготках и молча стала пробираться на нормальную тропинку.

— Ты это, лучше совсем сними колготки, заметно же что порвались, — крикнул мне вслед кто–то, кажется, Шпуля.

— Мне кажется вам на сегодня достаточно обнаженного тела, — не оборачиваясь крикнула я.

Перед сном я перебирала события этого странного дня. Неожиданно я подумала, что в принципе, не так страшно общение каким оно мне чудилось, но то, что оно не страшное, совсем не значит, что оно не тоскливое. И, что, пожалуй, мне одной как то проще и комфортнее. Немножко царапался стыд где-то в самых недрах организма, но в целом мне было сносно. Я не знаю, зачем я так бесстыдно показала грудь мальчишкам, которые потешались надо мной два последних школьных года. Явно не из-за проигрыша в карты! Может, я хотела показать, что мне на них наплевать, наплевать настолько, что мне безразлично, перед ними задрать кофту, либо перед деревьями? Слегка болела голова. Спать не хотелось абсолютно. В голову лезли странные мысли — интересно всё же, как нас оценивают посторонние люди? Ну, или просто другие? По внешности, по одежде, по поступкам, по словам? Или вообще никто никого не оценивает, а все живут по инерции, подчиняясь традициям. Тупо общаются по воле долга, чтобы заполнить пустоту в собственной голове? Чтобы наполнить свои дни подобием смысла?

По дороге в школу меня догнал Костик.

— Инкааа! Стой. Да подожди ж ты.

Я остановилась.

— Ну, ты вчера и отожгла. Молодец! Нет, ну реально молодец!

— В чем же? — безразлично спросила я.

_– Ну, не проспорила. То есть… ну… карточный долг там, все дела.… Пошли, покурим!

— Я не курю, — пожала я плечами.

— Что, тоже не любишь, как и пиво?

— Нет, воняет, — дальнейший разговор мне показался лишенным любого смысла и резона.

— Ладно, хорошо, что не куришь. Ты не обижайся за вчерашнее. Я был пьяный и дурак. Простишь меня?

— Если тебе так будет проще, то прощу, да и не за что. Только оставь меня в покое, пожалуйста, — я стала утомляться от этого никчемного диалога.

— Ииинн… — протянул подросток.

— Ну, в чем еще дело?

— Я бы хотел это… Загладить свою вину. Ты в курсе, что в субботу в Доме Культуры рок–концерт? Ты ж вроде как в теме? Не хочешь сходить?

Я опешила.

— Я-то конечно в курсе. А так же в курсе о том, сколько стоит билет. И именно поэтому лично мне это концерт не светит. Неясно только, с чего ты в курсе, ты вроде гранжа от хэви металла отличить не можешь.

— Я-то, может, и не могу. Но у меня сестра работает, если что, в том самом ДК. Она пригласительные принесла, говорит, мол, сходи с друзьями. А мои друзья на такое в жизни не пойдут, даже на халяву. Ну ладно бы там металика приехала, или The Prodigy. А то Пикник, — Костя жалобно сморщился и сделал вид, словно подавился. — И тут я про тебя подумал вчера. Вечером… что… ты была бы рада сходить, ну там послушать. А то пропадут билеты-то!

— Я подумаю, — отстраненно ответила, прокручивая в голове варианты, чем грозит пойти, а чем не пойти.

В пятницу у матери ночная смена на работе. Так что можно сходить, отчего ж нет то. Дело только в том, что перспектива Костиного сопровождения не вызывала у меня восторга. С другой стороны, может он и нормальный парень, а я, наоборот, со странностями. Впрочем, «Пикником» не разбрасываются.

Несколько дней в ожидании пятницы прошли быстро и рутинно. Уроки. Теплые весенние вечера в лёжку на диване с новым мифом от Роберта Асприна. Помощь матери по дому. Холодок, поселившийся в животе после разговора с Олегом, никуда не делся, напротив, словно рос и рос с каждой минутой. Наполнял меня все большим безразличием к окружающему. Сам Олег перестал даже здороваться, лишь иногда я ловила на себе его какие-то странные взгляды.

А на концерте было жарко и тесно. Пикник выступал как всегда на уровне, менялись декорации, и своеобразный голос Шклярского плыл и плыл над разгоряченной толпой, повергая меня в мистический транс и восторг. От Костика я поначалу отмахивалась как от надоедливой мухи, но, когда он, устав от безуспешных попыток приобнять меня за талию, предложил мне сесть к нему на плечи, я даже преисполнилась благодарности. Ноги действительно устали, и с высоты Костиных плеч было гораздо лучше видно сцену.

После концерта самое сложное было — переждать, пока схлынет поток толпы. Люди толкались, пихались, рвались на воздух. Казалось, что стены старенького ДК шатаются. Я где-то потеряла свой браслет из кусочка цепи.

Костик серьезно и сосредоточенно следовал за мной к выходу, крепко обхватив меня за плечи.

— Ты чего это… — сделала попытку высвободиться я.

— Ничего. Не дергайся. Затопчут на фиг.

Я смирилась, ведь вдвоем и в самом деле было ловчее выбираться из этого людского месива. Было столь тесно, что Костино дыхание, казалось, грело мои волосы жарче фена. Струйки пота текли у меня по вискам и по крыльям носа. Это начало напоминать филиал ада, но мы внезапно оказались на улице, и я наконец-то смогла выдохнуть.

— Пожалуй, дальше я сама могу идти, — высвободилась я из крепких лап, по хозяйски обвивающих мои плечи.

Тут же стало прохладно, а, мгновение спустя, совсем холодно. Стоял теплый, очень теплый апрель, но солнце уже село, и поэтому мне было весьма зябко в тонкой майке. Накинутая сверху косуха из жёсткого дерматина моментально приняла температуру воздуха, то есть нисколько не грела, а наоборот, холодила. Меня пробрала дрожь.

— Ну как тебе концерт? — прищурился Костян.

— Спасибо, вот большое тебе человеческое спасибо, — отозвалась я и чихнула.

— Ты смотри, не заболей. А классно поет этот Пикник, слушай, у тебя есть их кассеты? — тараторил Костик. — И ты чего, ну куда ты домой собралась, ты продрогнешь пока дойдешь, эх, и я в одной футболке.

— Слушай! — сделал он паузу. — Я знаю, куда можно пойти, там тепло и я тебе смогу найти какую-нибудь толстовку. Хоть до дома дойдешь без этого стука зубов.

Меня неожиданно тронуло участие едва знакомого парня к моей скромной и странной персоне.

— Ну… А долго идти? — неуверенно спросила я.– И надолго я не могу, у меня…

— Да нет, недолго, тут два шага. Погреемся, одежду дам тебе и домой провожу. Расскажешь про пикника мне этого. Какой это там стиль, гранж или чего…

— Да нет, Кость, гранж — это Нирвана, а Пикник это совсем другое, — принялась я увлеченно рассказывать, но вдруг осеклась, поняв, что меня слушают в пол-уха.– Кость… А куда идем-то?

— Тут у нас ну типа база. Точнее, это Петькин новый гараж. Отец его купил полгода назад, ну, бабки вложил, а сам им не пользуется. Ну и разрешил Петьке там устроить себе берлогу. Но ты не думай, у нас там все прилично. Петька там мопед держит, и Рыжий тоже, ну мы собираемся, музыку слушаем, отдыхаем. Сейчас там все равно нет никого. А ключ у меня есть, ты не думай, взлома никакого не будет. Главное что в том гараже и чайник есть с чаем, и одежда какая-то быть должна.

— Слушай, спасибо тебе еще раз, конечно, но, может, я лучше до дома добегу? — не червь, а какая-то амеба сомнения вдруг стала скрести меня изнутри. Черте что: чужие гаражи, сомнительные люди…

— Иннааа… Ну, мы почти пришли. Вот.

Порадовало меня то, что гараж стоял не на отшибе, железные его двери смотрели на ярко освещенный двор, по которому неторопливо прогуливались запоздалые мамочки с колясками и утомленного вида собачники.

И внутри этой «базы» было весьма уютно. Лампа под потолком бросала зеленоватые отблески на чисто подметенный пол, на топчан, у дальней стены, прикрытый полосатым покрывалом, на спицы мопеда, приткнувшегося у входа.

Еще там имелся низкий столик с чайником и непонятной банкой, старый комод, стеллаж с коробками, к топчану сбоку прислонилась потрепанного вида гитара без струн.

— Да садись ты, столбом не стой, — суетился Костик. — Чистое покрывало-то.

Я села на краешек, сцепив руки на скрещенных коленках.

Костя развел суету — включил неясно откуда взявшийся обогреватель, выудил из комода две кружки, а из-под топчана — бутылку, как оказалось, с вином.

— Давай, это же не пиво, это вкусная штука, за такой концерт неплохо ж и выпить, да?

— Ты думаешь, стоит? — усомнилась я и все же отхлебнула темно–вишневую гадость.

Гадость, но она хотя бы грела. Костя рылся в стопке кассет.

— Пикника, конечно, у нас нету, но вот — есть Скорпионс. Сойдет? Для фона?

— Да включай, — махнула я рукой. В конце концов, отогреюсь и домой пойду. А он не такой уж и мерзкий тип, оказывается…

Мысль я не додумала, и молча приняла из рук парня кружку с новой порцией вина. От тепла и мелодичной музыки меня разморило, и я прилегла на топчан. Костя курил, и клубы дыма плавали в воздухе, напоминая те спецэффекты, что мы видели на концерте. Дым ел глаза, я сомкнула ресницы, и не заметила, как провалилась в сон.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 144
печатная A5
от 454