электронная
162
печатная A5
410
16+
Ворожея

Бесплатный фрагмент - Ворожея

Авторская редакция 2019 года

Объем:
270 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4496-4928-7
электронная
от 162
печатная A5
от 410

Предисловие

У этого романа довольно сложная судьба. Начинался он как повесть «Сутки через двое» в 1998 году, мое первое крупное произведение со всеми присущими графоманам и начинающим ошибками. Но от души. За это повесть, видимо, и понравилась.

Читатель «самиздата» потребовал продолжения, и только к 2004 году я написал вторую часть «Посеявший ветер». Конечно они сильно отличались. Хотя я регулярно возвращался к рукописи и полировал ее, как к тому моменту обретал какой-то новый литературный опыт.

В 2008 моя пациентка сообщила, что может показать своей знакомой из издательства «Центрполиграф» (ЦП) мое сочинение, мол там они издают мистическую серию и, может быть, роман мой им подойдет. Отчасти так и вышло.

Роман понравился издателю, но с меня потребовали его доработать, дали много ценных замечаний, я их исполнил, в результате появились начало (которое вы видите в пробном фрагменте) и конец, которого не было до 2008 года (если приобретете книгу — поймете о чем идет речь).

Итак в 2009 году в серии «Бессонница» выходит мой дебют «Любовью спасены будете», тираж 6000 разошелся как пирожки за год, а в 2015 редакция ЭКСМО №5 заинтересовалась этим романом и опять после переделки, чистки и правки — книга выходит в 2016 под названием «Ворожея» тиражом 5000 экз. Кто хочет может приобрести ее в Читай-городе, или заказать в Лабиринте, Бук24 или Озоне с доставкой.

Поработал я в соавторстве с Дм. Янковским (Кто его не знает поищите в интернете — он автор более 30 романов) и мы вместе написали два романа: «Не время умирать» и «Чумной поезд» (2017. ЭКСМО). И эта совместная работа открыла мне глаза на массу ошибок, о существовании которых я и не подозревал в 2008 и 2015. (Но редаторы то ЦП и ЭКСМО должны были их знать!).

В общем, я перекопал рукопись и сейчас от прежних версий она отличается не меньше чем на 25—30% в текстовом плане.

Сюжет тот же. Интриги те же. Но литературно я ее вычистил и выправил. Усилил мистическую составляющую. Кто читал прежние версии может сравнить.

Эта мистика не ужасная. Это не городское фентези. (скорее деревенское).

Многие описанные события были на самом деле. (Самолет, ураган, авария, девочки-самоубийцы, теракт — взрыв на улице Гурьянова 9.09.99 и т.п.). Вообще, если спросить, о чем этот роман, ответ прост — он о жизни, любви и ответственности за свои, слова, мысли и поступки. О неслучайности всего, что нам кажется случайным.

Отзывы пишите на мой ящик lasvetin@yandex.ru

А. Звонков 2019 год

Ворожея или Любовью спасены будете…

мистический роман, авторская редакция 2019 года

Памяти врача «скорой помощи» Сергея Абрамова

и фельдшера Виктора Червякова,

погибших 4 ноября 1992 года

Немного забегая вперед

Как это бывает у нас, на скорой, очень редко судьба дарит бригадам в промежуток где-то между полуночью и тремя-четырьмя часами утра неожиданное затишье. Наступает редкая ночь, когда ни у кого ничего не болит, никто в районе не задыхается, никого не беспокоят скандалящие соседи и ни у кого не текут краны… Просто на удивление, что у всех всё в порядке.

И тогда слетаются на подстанцию бригады, извлекается из одежного шкафчика старенькая гитара, и те, кто не ушел спать на жестком топчане, подложив под голову свернутую суконную шинель или наволочку, набитую скомкавшейся до состояния морской гальки ватой, заваривают крепчайший чай, курящие сворачивают из крепких желтоватых «карт вызова» фунтики вместо пепельниц, и начинают рассказывать вечные скоропомощные байки или слушать песенки, исполненные черного юмора и здорового медицинского цинизма.

В эту ночь песен не пели. Разговор зашел о парапсихологии и экстрасенсах. Из пяти ночных бригад спать ушла педиатр Симонова, не высидела Марина Захарова, оставив солнечную щебетунью Женю Соболеву, поднялась и, помахав всем ручкой, отправилась во «врачебную» — подремать. Не стал бороться с усталостью и врач бит-бригады, реаниматолог Лацис. Тему паранормальности поднял доктор Прысков, не усомнившийся в реальности, а как раз наоборот — утверждавший, что не раз наблюдал, как у него самого не раз и не два обнаруживалась способность снимать боль при осмотре. В совпадения он не верил. И утверждал, что есть что-то такое в людях, загадочное и не понимаемое, а главное — отвергаемое официальной наукой.

— Вот как тогда понимать, — Прысков выпучил глаза, — орет, катается, начинаю живот пальпировать, больно! И я чувствую, что больно, а через минуту буквально, под пальцами — спазм уходит и боль исчезает. Это — что?

— Может быть, он таблеток перед вашим приездом наелся? — предположила Соболева.

— Говорил, что нет, — Прысков поморщился. Женя ломала его стройную версию.

— А у меня такого не получалось, — зевнула Женя. — А у тебя? — повернулась она ко мне.

— У меня — тоже. Уж если болит, так уж болит! Никакими пальцами не унять. Хотя, был как-то у одной бабки запор, так я ей сигму намассировал, пока пальпировал, а она перед этим подсолнечного масла выпила полстакана. Все вылетело как из пушки! Еле до унитаза добежала. — припомнил я.

— Так я и говорю, — Прысков поднял палец, — Это Божий дар и не всякому дается.

— Да вы — шаман, доктор? — пошутил я.

— Вот только не надо все опошливать и сводить к банальщине. — Прысков был важен и серьезен, — Парапсихология — наука будущего, а существование экстрасенсов и особых способностей никто не отрицает. Вот только шарлатанов вокруг этого много.

Самый старый фельдшер на подстанции Борис Акимыч Супрун затоптал докуренную до мундштука беломорину. Вытер пальцами углы рта, отобрав у меня, второго фельдшера, литровую глиняную кружку, сделал большой глоток чаю и сказал:

— Про экстрасексов [Супрун намеренно коверкает слово] ничего сказать не могу, это слишком уж умно для меня. Но вот в бытность мою заведующим фельдшерско-акушерским пунктом в Рязанской губернии, когда я был чуток постарше вас, — он показал на меня и Женю, — году… дай Бог памяти, в шестьдесят пятом, кажется… с колдуньей настоящей дело иметь пришлось. Вот.

Мы притихли.

Женечка вскочила и, убегая в соседнее помещение к плитам с чайниками, взмолилась:

— Борис Акимыч, подожди, я чайники поставлю!

Чайники — это важно! Собравшиеся давно выдули кипяток, и вновь прибывшим, если таковые обнаружатся, придется ждать, пока согреется новый. Поэтому к чайникам для жаждущих бригад у всех отношение было трепетное и ответственное. Попил сам — подумай о других.

Акимыч милостиво сделал паузу, отпивал из кружки, копался в растрепанной пачке «Беломора», выбирая папироску поцелее, дожидался, пока Женечка вернется к столу, укутается шинелькой и станет слушать, подперев кулаками пухленькие розовые щеки.

— Колдуньей, Акимыч… — подтолкнула Женька, как иногда напоминают людям, посреди фразы забывающим, о чем же это говорили.

— Ну так вот, — начал рассказ наш старый фельдшер, — земля рязанская полнится разными чудесами, ну это вы из газет знаете. То озеро найдут бездонное, как Байкал, то пришельцы залетят, а то смерч [В середине 80-х в Касимовском районе пронесся смерч, порушивший частный сектор и некоторые колхозные постройки] пройдет солнечным днем да в тихую погоду… Дело было давно, как уже сказал, еще в середине шестидесятых.

Я как раз закончил медучилище в Рязани, отслужил три года в армии, и вдруг прямо из военкомата, как только я получил паспорт и военный билет, направляют меня в райком комсомола и говорят: «Борис Акимыч, для сознательных бойцов в деле строительства коммунизма у нас есть ответственные посты. Ты человек, прошедший армию, с китайцами повоевал, пороха понюхал… Давай, принимай должность. Направляем тебя на новый фронт».

Я обрадовался, подумал, что направляют меня в реанимацию горбольницы. Реанимация — слово новое, модное, она тогда только-только открылась как направление и отделение, нас туда на практику водили аккурат между окончанием медучилища и армией.

Ан нет! Дали мне разнарядку в деревню, название, скажем, Сосуево, кажись, Касимовского района. Не то чтоб я не помню, но не буду указывать точно. Место там темное. Не хочу рекламировать.

Добирался я туда целый день. Как у Михал Афанасича [М. А. Булгаков «Записки молодого врача». ] написано… Автобусом-то до Касимова я легко добрался, а дальше — тишина. Сперва я полдня ждал, пока «кукушка» доползет, это паровозик такой. Там через лес железная дорога вроде как детская — узенькая. И паровоз таскает три вагона. Утром и вечером.

Утром-то я еще автобуса ждал в Рязани, а вечерний приполз только к шести. Жизнь тогда была не то, что сейчас, — неспешная. Ну, ежели кто торопится, то пожалуйста — через гать по болотцу километров пять, комаров кормить! Только там отдохнуть негде. Коли вышел на тропу — иди, кругом вода. Не присядешь. Если не утонешь — дойдешь.

Приехал, хибарку мою осмотрел — ничего домик, но ремонт нужен.

Амбулатория небольшая. Аптечка при ней. И больничка на пять коек. Процедурная и операционная, она ж родблок.

Устроился я прямо там же в комнатке при амбулатории. Штат — всего ничего: я да акушерка — она же медсестра, да санитарка, — звать Тамаркой [Супрун использовал оборот из народной песни «Армия»: Бежит по полю санитарка, звать Тамарка, всё в порядке, с большою клизмою в руках, трехлитровой от запора. Бежит по полю Афанасий семь на восемь, восемь на семь, в больших кирзовых сапогах, сорок пять, на босу ногу, чтоб под мышкою не терло. А я парни-и-и-ишка лет шестнадцать, двадцать, тридцать, может, больше, лежу с видирванной ногою, челюсть рядом, нос в кармане, притворяюсь, будто больно, будто больно, очень больно].

Я с делами познакомился, бухгалтерию перетряхнул и на следующий же день поехал в район, в райздрав, доложить, что дело принял, заявку оставить на медикаменты, инструменты, и если им меня не жалко, то, может быть, выпишут ссуду на мотоцикл с коляской, чтоб мотаться по окрестным деревням, коих всего в моем попечении оказалось шесть.

Заявку приняли, с лекарствами и инструментами обещали помочь, а по поводу мотоцикла — кукиш показали. Нету денег у райздрава на мотоциклы. Используй, говорят, смекалку и прояви находчивость. Потереби председателей колхозов, в их интересах, чтобы медицина была на колесах. Так что, вернулся я несолоно хлебавши.

Народ потянулся на прием. У кого чирьяк, у кого радикулит, у кого зуб, кто полпальца топором отхватит… разные люди. Один раз в неделю, две стоматолог приезжал со щипцами. До вечера надергает зубов полный тазик, и прости-прощай до следующего раза. А хочешь, чтоб он тебе в зубе дырку сверлил, пломбу ставил, — езжай в район, сиди в очереди. Хорошо, если за день управишься.

Нашим-то лень, да и как летом хозяйство оставишь? С пяти часов на ногах до позднего вечера… Не поверите, ни читать, ни радио слушать времени нету… утром какая скотина есть — кормов задать, убрать-постелить, птицу выгнать на двор, коз привязать на лугу, да бегом на ферму, там до вечера, а вечером опять — хорошо, если корова дойная, так и подоить два раза в день, скотину загнать, кормов дать и уже без ног упасть на лавки, а у кого есть — в кровать с панцирной сеткой.

Вот и не ездит никто, приходят на щипцы. Почитай, вся деревня беззубая ходила, у кого одного-двух, а у кого и полрта недоставало. Ничего, деснами терли, ели и ни про какие гастриты не вспоминали.

Но отвлекся я. Вызывают тут меня в конце лета в райком и мордой об стол:

— Комсомолец Акимыч, а почему на вашем участке процветает мракобесие и полное засорение мозгов?

Я — ни в зуб ногой. Чего я проворонил?

— Ничего не знаю, — говорю. — Никакого мракобесия не встречал. Лекции в клубах читаю по медграмотности. Плакаты развешиваю о пользе прививок и профосмотров.

— Бдительность потеряли! Cытно спите, крепко жрете у себя там в советской деревне?! А враг не дремлет! Вы нам тут плакатами свою расхлябанность не прикрывайте!

Тут до меня стало доходить, что это они видно про бабку Василису толкуют.

— Ну, есть такая. Карга старая. Ей уж небось лет двести или триста… мхом поросла уже вся! Какой она враг?

— Самый страшный враг, — говорят, — не тот, что из-за океана ракетами да бомбами грозит, а тот, что под боком разлагает передовое советское крестьянство! Препятствует победному шествию этого крестьянства в светлое коммунистическое будущее! А фельдшер-комсомолец спит и не видит, как вредная народная пропаганда знахарства ползет по району! Корни пускает!

— Хорошо, — говорю, — поеду искоренять, задание понял.

И первым же делом на перекладных в самую дальнюю деревеньку, кажись, Брысково на десять дворов, где, по слухам, и жила бабка Василиса. За полями, за лесами, да позади болот…

Слыхать-то я про знахарку, слышал, а вот видеть до того момента не приходилось. Приперся я к ее избушке уже в сумерках, стучу. Тишина. Дверь в сени не приперта, значит, в доме хозяйка. А чего ж молчит?

Слыхал я, что очень стара она. Не дай бог, померла, пока ей в райкоме кости перемывали да мне мозги полоскали!

Я зашел в сени, покашлял для приличия. Молчок. Сапоги скинул, стою в портянках, кепку в руки взял, не принято порог переступать в шапке-то, и вхожу.

В горнице лампочка горит. Значит, электричество есть. Значит, и хозяйка где-то рядом. Чистенько, светло, все прибрано, от полов аж сверкает. Ну, думаю, неужели старуха в такой силе, что дом содержит, хозяйство блюдет и такую чистоту наводить может?! И запах… свежего хлеба!

Я у порога встал, говорю:

— Вечер добрый, хозяева!

Опять тишина. И такая, знаете, тишина, ну вот, наверное, как в гробу, когда на два метра закопают. Тише не бывает. Аж уши заложило. До звона. Гляжу, из-за печки котяра выходит. Рыжий, мордатый. Глазищи желтые, и так внимательно на меня смотрит, будто он тут за хозяина, а я непонятно зачем приперся.

Был бы черный, я, может, струхнул бы сильнее, а этот рыжий с наглой мордой показался своим парнем. А я как прирос к порогу, не могу шагу ступить дальше. Притолока низкая, сгорбился, кепку в руках мну и ни тпру ни ну… Вдруг сзади меня кто-то толкает, и слышу голос:

— Что встал, милок, проходи, давай.

И будто пленка, наподобие полиэтиленовой, прорвалась передо мной, я шаг вперед делаю, и вдруг разом — горница серенькая, углы в паутине, под потолком лампа керосиновая, с прошлого века не протиралась от копоти, еле светит… на дощатом колченогом столе раскрыта книжка толстенная с желтыми страницами, и каракулей в этой книжке… ничего не понять!

А рядом со мной и правда — карга. Нос крючком, горб угловатый, как его, этот… — Акимыч постучал пальцем по столу, — сколиоз! Бабка в тряпье каком-то ветхом. Изо рта торчит один клык, руки жилистые, пальцы узловатые черные, и смотрит она на меня одним глазом, второго не видно, из-под платка выбиваются седые космы, прикрывают.

Ну, думаю, попал к бабе-яге! Прям с экрана из сказки «Василиса прекрасная» и в избу. Ну, точь-в-точь!

Одно утешало, что печка у нее не русская, а голландка, значит, на лопату не посадит, в топку не наладит… И то хорошо. Но все равно страшновато стало.

И какие-то мысли бредовые бродят в голове: думаю, а чего это она? И все. Чего «чего»? Признаюсь, очень хотел я сбежать в тот момент и подальше. Не знаю, что удержало. Котого я больше опасался — райкома или бабки, — А она меня протолкнула, сама в горницу прошла и все так же, глядя на меня одним глазом, вторым-то она, оказывается, что-то на полу высматривала, спрашивает:

— И что это в наши края ученого фельдшера занесло? Или современная наука не справляется?

И голос у нее совсем не старушечий, низкий такой, с хрипотцой, но по голосу я б ей больше сорока не дал. И от этого еще страшнее стало.

Хотел я ей ответить, как меня в райкоме настроили, да язык к зубам прилип. Только и смог выдавить:

— Здравствуйте, баба Василиса… поклон вам. — как меня уборщица райкомовская научила. Забыл сказать. Я ж когда из райкома выходил, остановила тамошняя старушка и сказала: «Поедешь к Василисе, скажи „поклон вам, баба Василиса“, если беды не хочешь»! Вот я и вспомнил.

Только сказал, все снова поменялось. Опять горница светлая, кот по полу гуляет, хвост трубой! Стол накрыт, самовар на столе, массивный такой, на пару ведер, а передо мной никакая не бабка, а довольно молодая, лет так сорока пяти — пятидесяти, женщина в сорочке расшитой, юбке широкой из ситца с васильками.

Руки и правда жилистые, трудовые руки. Зубов как положено, и ни один не торчит, все белые, ровные. Глаза серые, с прищуром, а волосы хоть и с сединой, но туго сплетены и прибраны, только видны железные шпильки, да на груди ожерелье с деревянными фигурками резными. Она мне и отвечает:

— Здравствуй, Борис Акимыч, коли не шутишь! А чего это ты меня в бабки записал?

Я молчу. А что сказать? Что пришел искоренять ее как класс? Что я такой весь из себя активист-комсомолец, пришел бороться со знахаркой?

— Хотя, пожалуй, все верно — бабка я. Ведьма…

Нет. Не то чтобы я скис, испугался… Конечно, не без этого, когда она мне бабой-ягой показалась, струхнул, конечно, что и говорить.

А теперь, когда вот так встречает с самоваром да за стол приглашает, ругаться как-то неудобно. Про себя думаю, надо бы миром дело решить. Она мне чашку с чаем придвигает, ватрушку с творогом кладет. Как она сказала «ведьма» — меня будто электричеством по спине от копчика до макушки.

Я выдавил «спасибо» и никак о главном заговорить не могу. Так сидим, чаи гоняем из блюдечка. Молчим. Чувствую, кто-то должен первым заговорить, думаю, пусть она… Все-таки пока слово не сказал — ты его хозяин, а как выпустил, оно главней. Наконец, она начала. Хоть по традиции гость должен первым рассказать, зачем пришел, когда не звали.

— Ладно, не тужься, фельдшер, — говорит. — Можешь ничего мне не объяснять. Ты еще из райкома выходил, а я уж знала, что будешь ты у меня в гостях. Только сразу скажу, делить нам нечего. Ты вот пришел с миром, не грубил, не угрожал, и я к тебе с любезностью. Теперь выкладывай, что сказать хочешь? Только честно.

А я дурак дураком. Про все спросить хочется. И как она лечит людей? И отчего я в дом войти не мог? И почему она то старухой кажется, то нет? Да как-то неудобно.

— Да ничего, — говорю, — хотел вот, теперь не хочу. Смысла нет. Вы и сами все знаете. В райкоме недовольны. А по мне, так я вреда не вижу никакого.

А она, будто мысли мои прочитала, на одном дыхании говорит:

— Дурни райкомовские знать ничего толком не знают, не понимают, а судят. Только и могут — пламенные речи на митингах говорить. И мне ведомо, откуда там этот ветер дует, но тебе пока не скажу. Ни к чему. Этот ретивый деятель еще себе зубки-то пообломает. Я — бабка. А это знаешь, что означает?

Мне только сил хватило головой помотать, не понимаю, о чем это она.

— Это значит, что я колдунья, ведьма по-нашему.

Мороз опять подрал по спине. Не поверите, задницей к скамейке примерз, так зазнобило. Но с силами собрался и говорю:

— Предрассудки это, миф. Ведьм не бывает!

А она смеется!

— Миф, говоришь? А то, что у тебя задница в скамейку вросла, тоже миф? И то, что ты боишься меня, тоже миф? А сам-то о чем думал, когда пришел? Сказать?

Я только и смог, что покачать головой: «Не надо».

Я себя щупаю, точно, вот портки, а вот уже скамейка, и между ними ни малейшей щелочки, и седало такое деревянное стало… не поспоришь. А она смеется уже вполсмеха:

— Не то беда, что маловерные вы, а то, что настоящую науку не видите, а дурь всякую наукой называете… Запомни, медик, без любви науки быть не может. Думаешь. Если старая я — то неграмотная? Книгу видишь?

Я кивнул, язык присох.

— Та книга мне от бабки моей в треть тоньше досталась, а я чего узнаю, чему научусь — все туда пишу. Ведовская книга. Одна беда, фельдшер, детей мне Бог не дал, и пионеры не приходят. Обучить мне некого. Вся моя наука в землю уйдет вместе со мной.

Горько так сказала, серьезно. Как мне с ней спорить? И рад бы не верить, да встать не могу. При чем тут любовь? О чем это она? Слова-то ее о том, что детей нет, мимо ушей прошли. Силенок, однако, набрался и говорю:

— А что ж наука-то? Какая в любви — наука? Чё я, девок не видел?

Она совсем посерьезнела, стала чашки со стола убирать и молвит:

— Простой ты. Не скажу — примитивный. Но простой. И ведь людям хочешь помогать. Так? Вот ты на фельдшера выучился зачем?

Я плечами пожимаю. Что значит «зачем»? У меня сосед — шофер на скорой был, он посоветовал после школы в медики идти, работа чистая, интеллигентная, вот я и пошел. Мне понравилось. Но как это бабке Василисе объяснить?

А она продолжает:

— Наука, парень, в нас самих, в любви к природе, к людям, без нее нет понимания, научись любить, Борис Акимыч, и многие тайны откроются, поймешь, что наука вон в лесу, каждом дереве, травинке, корешке… В тебе, во мне. Постарайся увидеть суть вещей. Учись видеть кругом себя. Говорить ученые слова — большого ума не нужно. И ворона может. Полюби людей. Не на словах, не по обязанности — от сердца полюби. Такими, какие они есть. Живые. И не ленись учиться. Всю жизнь. Вот мне уж… не важно. А я все одно — учусь.

Я крякнул.

— Всю жизнь, что ли, учиться? Это ж как?

— А хоть бы и всю жизнь. Иль ты думаешь, что я не училась? Еще раз скажу — учусь. Вот с тобой говорю и учусь. И скажу тебе — спасибо. Кое-чему научил меня — ведьму старую. Но повторю: люби людей и будь к ним милосерден, тогда многое поймешь.

Сижу я, пытаюсь бабку понять, а мысли, будто дробь свинцовая в голове, так и пересыпаются. С хрустом! Бурчу: «Ничего я не думаю», а про себя: «Завела бодягу — возлюбите ближнего, подставь правую ягодицу, если пнули тебя в левую». А бабка Василиса опять смеется:

— И верно, к чему думать? Это ж — трудно! — На ходики глянула. — Одиннадцатый уже! На заре вставать! Давай-ка стелиться.

Думаю, и где она меня положит? Печка не годится. Сундук — один, бабкин. На мосту, так в тех краях сени называют, похладно и полка жесткая. И кем я завтра встану? Колдунья ж! А она со стола убрала, ко мне поворачивается и спрашивает:

— На сеновале ляжешь или в горнице на сундуке?

Про себя она ничего не говорит. Может, она вообще не спит?

— На сеновале, — отвечаю, а про себя думаю: там безопаснее, и чего мне мыслика глумливая в голову влезла: «Жалко, что у нее дочки или внучки нет. Сейчас бы погреться на сеновале — в самый раз!». Однако бабка Василиса ничего не сказала. То ли не стала мысли мои читать, то ли деликатность проявила. Не знаю.

Дала она мне наволочку, одеяльце шерстяное солдатское… И провела с лампой на двор, показала, где сеновал. Я набил наволочку свежим сеном, укрылся одеяльцем, как шинелькой, и провалился в глубокий сон.

Сны снились… не то чтоб страшные, но какие-то странные. Мама приснилась, отец, погибший на войне. Я его и не помню. Но точно знаю — отец снился. Ничего они не говорили, только смотрели. Друг на друга… а меня будто и не видели. Потом оба исчезли.

И совсем под утро, помню, что-то необыкновенное снилось и не так чтобы приятное, лица, животные, и все ходят куда-то. То ли хороводом, то ли в направлении, но я не понял… потом уже что-то снилось, не помню.

С сеновала слез, студеной водой из бочки глаза промыл — и в горницу. А там опять серые стены, стол колченогий, книги нигде не видно. Рыжий котяра на табуретке дремлет. А у стола, на скамейке, сидит ветхая старушенция, не та баба-яга, а совсем дряхлая… нос подбородка касается, голова трясется и непонятно, в чем душа держится. Я ей:

— Доброе утро, баушка, а где бабка Василиса?

Затряслась она, захихикала…

— А я это, — говорит, — или не признал, с кем вчера чай пил да ватрушки нахваливал?

Тут у меня сердце и дало такую серию экстрасистол, аж в макушке отразилось. Голос вроде бы тот же, но со скрипом уже.

Вот и выходит — не верь глазам своим! Я хоть и комсомолец, а от страха перекрестился. Ничего — бабка осталась бабкой. Взяла она меня за руку и жалобно так просит:

— Милок, ты прости меня. Срок мой подходит. Приезжай на Крестовоздвиженье.

(Будто я знаю, когда это.) Она поясняет:

— Двадцать седьмого сентября. Я тебе передам кое-что… гостинец приготовлю. Только обязательно приезжай, не опаздывай. Одна ведь я!

Ну, что сказать? Пообещал. И засуетился что-то, да еще меня в район в этот день опять вызвали, в общем, вспомнил я о Крестовоздвиженье и обещании, когда услыхал колокола. Бабку, мимо идущую, спрашиваю — почему звон? Она и сказала. Меня будто током прошибло. Обещал же! А куда? Уже вечер… Думаю, ладно, завтра к ней поеду. Велика важность?! Да вот что-то толкало меня. «Езжай! Обещал же!» И, как назло, ни одной попутки. Смотрю, подвода, я к мужику:

— Отвези.

— А что случилось?

— Вызов у меня к бабке Василисе.

Мужик аж с лица спал. Помрачнел. Я ему:

— Мне быстрей надо… Вызов срочный!

А он словно вареный. И чем больше я его тороплю, тем он медлительнее и медлительнее… Наконец, посулил я ему бутылку купить, так он, пока я из сельмага две чекушки не принес, не шевельнулся.

Пока он лошадь не докормил, не допоил, мы не поехали. В деревню вкатили уже глубокой ночью, я с подводы соскочил. Мужик сразу на разворот и давай нахлестывать! Хорошо, луна полная, как фонарь. Да сам не знаю, чем мне еще светило, но я напрямик через огороды бегом к Василисиному дому. Как я ноги там не переломал? Подошел, а дом еще страшней, чем в первый раз.

У меня часы «Победа» от дядьки-фронтовика остались, там стрелки светятся, я только перешагнул порог, и стрелки на полуночи — раз, сошлись. Кончилось «Крестовоздвиженье»!

В горнице вижу: лежит бабка Василиса на лавке, руки на животе сложила, на груди у нее книга, а на книге — кот сидит. Ровно статуэтка. Я про себя даже не подумал, что бабке тяжело дышать, должно быть. Глазищи кота в темноте светятся. С неба луна одним лучом засвечивает в дом. Бабка лежит желтая, восковая, не шелохнется. Умерла, что ли? А она говорит, не открывая рта и вообще не шевелясь. Я вот точно ее голос слышу:

— Ты опоздал, фельдшер. За опоздание — накажу! А за то, что вспомнил все-таки обо мне и спешил, я тебя награжу. Возьми мою книгу и кота. Книгу — читай, если сможешь, может, ума наберешься, а кота корми, дай ему дожить до старости. Если научишься людей любить и природу понимать, откроются тебе тайны, а если нет, так дураком и помрешь и всю жизнь будешь опаздывать к тем, кто от тебя помощи ждет!

Сказала так, что я не сразу в себя пришел. Луна в облако ушла, в избе серая темнота. В черных углах мыши скребутся. На чердаке что-то шебуршит, домовой, наверное.

И все. Кот спрыгнул с хозяйки и стал о ногу мою тереться, мурлыкать.

А я Василису законстатировал, написал справку о смерти, досидел до утра с покойницей. В доме холодно, печь топить нельзя. Оконце не открыть. Кот ходил ходил кругами, фыркал в углы, искры пускал… потом всю ночь орал, мявом исходил, даже задремать не дал.

Потом я справку в сельсовет отдал, чтоб похоронами занялись, и к себе в амбулаторию.

Котяра бабкин прожил у меня два года, мышей ловил до самой дряхлости, потом ослеп. Но я его кормил, витаминами подкалывал.

И ведь что обидно, наказ бабкин исполнялся на сто процентов. Опаздывал я. Уж и мотоцикл появился, и телефон провели, а все равно — опаздывал. Не то чтоб люди умирали, хоть и всяко бывало, но каждый раз я чувствовал — мог бы раньше, хоть бы на чуток раньше!

Когда кот умер, я его схоронил в лесу. И в ту же ночь бабка Василиса мне приснилась. Такой, как была в тот мой первый приход к ней, — молодая сильная женщина с сединой в волосах и серыми смешливыми глазами.

— Пора тебе жениться, фельдшер. Завтра к вам новенькая медсестричка приедет. Она — сирота. Сватайся через полгода — не откажет. А заклятие я с тебя снимаю, потому что завет мой выполнил, и награжу. Будешь теперь успевать к своим больным, никто у тебя не умрет, пока рядом будешь.

Я и в самом деле женился на новенькой сестричке, с тех пор уж тридцать лет вместе. Книгу я сберег. Читать не читаю, больно мудрено написано. Вроде по-русски, а ни хрена не понять. Потом мне одна старушка и рассказала, что хотела Василиса мне свою силу отдать, да не успел я. А мог бы вот как доктор, — Акимыч кивнул на Прыскова, — пальцами потыкать и вылечить.

В кухню вошла диспетчер. Толкнула окаменевшую Женьку:

— Соболева, поднимай своих, у вас вызов!

Женька глубоко вздохнула и пошла будить врача и водителя. А мы сидели, забыв дышать. Наконец Сашка Медведев сказал:

— Мистика с фантастикой.

Борис Акимыч хитренько усмехнулся.

— Фантастика в том, что мы с трех до семи просидели без единого вызова!

Все засмеялись. Действительно! Будто и больные все наши заслушались истории Бориса Акимыча…

Я смотрел вслед уходящей Женечке. А перед глазами стоял ее образ, как она слушала Супруна, синие глаза, соломенные волосы, выбивающиеся из-под черной шапки-ушанки с золотистой кокардой СМП с красным крестом, курносый нос и детские губы, не нуждавшиеся ни в какой помаде.

— Хорошая девчонка, — сказал Борис Акимыч, положив мне руку на плечо, — может, замуж выйдет — повзрослеет? А пока — балаболка. Ты это, Андрюха, собирайся в институт-то, я бригаду сдам… не волнуйся.

Он пошел к выходу. Если за оставшиеся полчаса вызов не дадут, можно будет выгружать вещи из машины.

«Хорошая девчонка — Женя, но балаболка», — подумал я. Акимыч очень точно определял характеры людей. Образ блондинки перекрылся шатенкой с шоколадными глазами и оливковым личиком. Я почувствовал себя ослом, стоящим между двумя кормушками, и никак не мог решить из какой же начать есть?

А потом мне вдруг вспомнилось, что за долгие годы работы на скорой за Супруном закрепилась слава животворца, ведь ни разу на его руках не умер человек. Какие бы тяжелые случаи ни встречались. Довозил живыми.

Эта история мне вспомнилась позже, хотя услышал я странный рассказ фельдшера Супруна еще задолго до трагических событий, свидетелем которых довелось мне стать спустя несколько лет.

Борис Акимыч доработал до шестидесяти пяти, до самой перестройки и приватизации, и ушел на пенсию. Как потом жил и сводил концы с концами — не знаю.

И я бы не вспомнил о нем, если бы… мне не встретились, уже, когда я взялся за эту повесть и общался с разными людьми, собирая материал, названия деревень и легенды о древних колдунах в Мещере, Рязанской области и селах: Ласково, Солотча, Клепики… Рассказывали люди, кто что слышал и о страшном ургане, что пронесся по Рязанской области летом восемьдесят шестого года.

Совпадения? Сперва я так думал, но чем ближе история подходила к финалу, тем крепче я убеждался, что совпадений не бывает. Как не случайно я принял решение написать эту книгу. Всему есть причина, и всякое действие оставляет следствие.

А дело в том…

Часть первая. Сутки через двое

Глава 1. Новобранцы, отравление

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 162
печатная A5
от 410