электронная
180
печатная A5
463
18+
Воробей в пустой конюшне, или Исповедь раздолбая — 2

Бесплатный фрагмент - Воробей в пустой конюшне, или Исповедь раздолбая — 2

Объем:
278 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4483-1589-3
электронная
от 180
печатная A5
от 463

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Когда свобода захлестала,

Как тот потоп, из всех щелей,

Себя я чувствовал, как будто

В пустой конюшне воробей.

И сквозняки, и одиноко,

И не пойму — зачем я здесь?

Инако мыслить захотелось?

Ведь говорили, блин — не лезь!

Теперь хлебай свою свободу.

Но — сам на сам! Друзей не тронь!

Ты позабыл свою породу.

Ведь ты — воробышек. Не конь…

А для начала я скажу

На каком-то — не помню точно — этапе жизненного пути до меня дошло, што искать идеальную женщину не имеет никакого смысла. Они просто в природе не существуют. То же самое можно с уверенностью сказать и о мужчинах. В каждом человеке намешано и черное и белое. А што вылезет на первый план в процессе жизни — это, по мне, зависит от воспитания. Иван Охлобыстин в одном из своих интервью сказал: «Честно говоря, я вообще не верю, что человек способен измениться. Просто он может себя в каких-то ситуациях контролировать, а в других — не контролировать.» Именно поэтому у меня быстро пропало доверие к людям из церкви, которые гордо заявляли, что у них «древнее ушло, теперь — все новое». И что они нынче — «возрожденные». У меня, к примеру, никуда древнее не девалось. Новое появилось, но и старое все при мне. Просто я задвинул его в самый дальний угол и стараюсь о нем не думать. Но — врать не буду. Бывает, што «тяжкое наследие прошлого» высовывает свое рыло самым наглым образом. К счастью, это случается все реже.

К чему я веду? Да к тому, што в этой книжке описаны разные ситуации, в которые я попадал. И во всех — я в конце концов получал жизненное потверждение словам — «относись к другим так, как ты хочешь, чтобы относились к тебе». Можете примерить на себя мои приключения и прикинуть — а как бы вы себя повели в таких… буераках судьбы?

Психиатрический аспект

Была у нас в Москве соседка пенсионного возраста по кличке Бацилла. Она всех, кто бы ни попался ей на глаза — психами называла. Так сказать, диагностировала. Вспоминаю ее сейчас — и размышляю. А далека ли она была от истины?

Начну с себя. Никак не укладывалось у моей мамани в голове — чего мне не хватает дома? Ведь, если будучи школьником я все время ходил во всякие походы и мотался по туристическим поездкам, то, вернувшись из армии, начал пропадать надолго. По полгода и больше не бывало меня в Москве. (А последний отъезд все продолжается. Уже двадцать пятый год.)

И решила маманя науку привлечь. У одной из маминых подруг дочка нашла себе мужа — врача–психиатра. Маманя возьми, да обратись к нему за консультацией. Этот… эскулап приперся к нам — маманя его представила, вроде как человек пришел чайку попить. Ну да. Коне-ешно! Дома у него воды — нет! А с другой стороны — да пусть пьет! Тем более, что на вид он был совершенно нормальным — не зная точно — никогда не скажешь, что он психиатр. И поведение было абсолютно… адекватным. Хоть не спрашивал меня — не вижу ли я по ночам в своих глазах мальчиков кровавых. Или голых лошадей.

И только года через три добровольно маманя созналась — поставил этот чаехлеб мне диагноз. Нашел он у меня болезненную страсть к перемене мест. Даже название у нее есть научное — дромомания. По психиатровым рецептам маманя купила дорогие по тем временам таблетки и подмешивала их куда не лень. Но, когда я, сожрамши четыре упаковки пилюль, или, другими словами, одну маманину зарплату, исчез из дома на полтора года — маманя всячески обозвала науку психиатрию и успокоилась по поводу моей дромомании. На людей не кидаюсь — и то ладно…

Правда, временами я сожалел, что этот дохтур не нашел у меня какой-нибудь психической болезни посерьезнее. В шестидесятые — семидесятые годы того еще века мода была у определенного контингента — чуть что случись — даже просто тучки над головой собираются — прятаться в дурдом от силовых структур. Серьезных людей туда… им настоятельно рекомендовали. А мелочь пузатая хвастала, помню, друг перед дружкой всякими вялотекущими шизофрениями. Во болезнь! И звучит жутковато, и на свободе человек гуляет.

А теперь, когда обветшали мои составные части, смотришь вокруг — ну, сплошная эта самая вокруг… вялотекущая. Ре-е-едко когда просвет заметишь…

«Эх, Любаша! Такого агента загубила…»

Во мне, по ходу, климакс бушует. Склеротицкий. Че ни вспомню из прошлой жизни — все про любовь…

Закончился десятый класс, сданы были экзамены. Все одноклассники занялись своими делами — кто на работу устраивался, кто институт выбирал. Я сначала хотел сразу пойти по тропе старшего брата — на факультет журналистики МГУ. Вообще-то я просился у отца направить меня в двухгодичную лесную школу КГБ. Но батя покойный был человеком интуитивно дальновидным, и свертел мне здоровенный кукиш: «Кончай любой институт. Хоть лесного хозяйства. А уж потом — милости просим».

Ах, гордыня, гордыня. В молодости мерещится — все сам могу. Короче, приперся в школу дядька в армейском мундире — звать в военный институт иностранных языков. Ну, я и подал туда документы. Было там собрание абитуриентов. Какой-то седой генерал много чего наговорил. Но мне запомнилось — «Если вам прикажут стать китаезой — вы им станете! Но! Нашим, советским китаезой!» Я бате про это рассказал, дык его даже профессионально перекосило: «Пьяный, что ль, он был? Он бы еще по телевизору выступил с такими словами. Работнички, мать их…»

Все бы ничего. Но — некогда мне было готовиться к экзаменам. Любаша — из паралелльного класса — помешала. У нас с ей была вполне любовь. Дамочка была очень даже развитая, сама по себе — перворазрядница по спортивной гимнастике. И папа, и мама имели честь зону потоптать. И было еще два старших брата, которые активно готовили почву для своей первой ходки. В смысле, все части 206-ой (по старому УК) у них были на лбу написаны.

Я почему по жизни всегда старался к женщинам бережно относиться? Да потому, что хватало ума иногда не наступать на старые грабли.

Любаша настоятельно требовала ежедневных свиданий. По летнему времени вопрос — где примоститься — не стоял. И вот, когда я отменил два следующих свидания по причине консультаций по истории СССР, Любаша подозрительно усмехнулась: «Та-ак. Другую нашел? Ну, попомнишь…» И проломилась с треском сквозь кусты, одеваясь на ходу. Если честно — я сразу ничего не понял.

Зато на следующий день до меня дошло. Потому, как я попал на консультацию не по истории СССР, а… ну, типа, как надо себя вести в приличном обществе. Два Любашиных брата поймали меня на автобусной остановке, проводили в кустики, и начали дудохать. Мой бокс помог мало, только обозлил их. Не знаю, что от меня бы осталось, но раздался вопль, и братья отскочили в стороны. Любаша сначала оплеухами посадила братьев на землю, а потом с размаху упала на меня, и заорала: «Я вас, падлы, поубиваю! Я же просила легонько!»

Было дело, потом с этими братьями встречались, пиво пили. Ржали над собственным идиотизмом.

А в военные иностранные языки меня не взяли. Один тамошний источник сказал мне по-тихому: «У тебя слишком внешность заметная. А нам неприметные нужны».

Так что… Я в том смысле, что получается так — либо надо любить свою женщину, либо — любить свое дело. А совмещать — получается только на компромиссах…

Гуманизм советской власти

Ну вот. Вычитал — посадили где-то в дальней иностранщине учительницу за секс со школьником. Типа, совратила. По мне, темное это дело…

В бытность мою в старших классах были у нас уроки пения. Учительницей была Светлана Сергевна… то ли Куперман, то ли Кантерман. Точно — не Рабинович.

Ух, какая была… Маленькая, стройненькая. Туфли всегда на высоком каблуке, так што ножки у нее были — просто прелесть. К косметике, помнится, она как-то странно относилась. Здоровенные свои черные глазищи мазала… со страшной силой. А губки свои розовые и прелестные помадой даже и не трогала. А еще у нее мода была улыбаться краешком рта. Короче, в какой-то момент я сомлел.

Ну, это надо было видеть. Начал я Светлану после уроков терроризировать. Притаскивал из дома всякие сувениры иностранные, и изо всех сил делал вид, что жить не могу без классической музыки. Она была женщина неглупая, все, по ходу, поняла. От сувениров отказывалась, и играла мне на рояле всяких тама… Бетховенов. Улыбаясь краешком рта.

Доулыбалась.

В один прекрасный день она ничего не поняла толком, но оказалась на том самом рояле. Не имея опыта, я ввел ее в убытки — все застежки-молнии попереломал. И, то ли рояль громко резонировал, то ли Света слишком громко объясняла мне, что я не прав. Но в класс пения вперся Яков Семеныч Гольдберг. Который — завуч.

И ведь, рожа немытая, нет — чтоб уйти. Умнейший вопрос задал: «А что здесь происходит?» У Светы глаза съехали к переносице, а я вскочил и пошел к завучу. У того сработал инстинкт самосохранения, и он испарился.

Пытались Светлану Сергеевну обвинить в растлении малолетних. А я, как обычно, кинулся исповедоваться к папане — в смысле, это я виноват, она тут с боку припеку. Он сначала с удивлением слушал, потом начал ржать, а потом сказал: «Разберемся…»

Сходил папаня в школу, потом завуч меня обходил стороной. А Светлана Сергеевна? А она ниче. Дальше пение преподавала…

Не откладывай на завтра

Вот товарищ Аджабраил жизнь видел только из окна персонального автомобиля товарища Саахова. А я до десятого класса эту самую жизнь разглядывал, уютно устроившись в папаниных ежовых рукавицах. Где-то подспудно я чувствовал, что реальность очень редко совпадает с тем, что писали в советских книжках. А после поступления на журфак МГУ, когда папаня отпустил меня в свободный полет, я стал радостно тыкаться во все темные углы окружающей меня действительности. И очень быстро убедился, что все современные писатели — за очень редкими исключениями — одно жулье. Но остаточные явления книжных розовых очков не раз и не два ставили меня в очень хреновые положения.

Одно время я постоянно околачивался в редакции «Московского комсомольца». Там было много таких оболтусов, как я. Занимались с нами два человека — Саша Аронов и Юра Щекочихин.

Как сейчас вспоминается, Аронова мы малость побаивались. Он молча смотрел на будущих светил журналистики с таким задумчивым любопытством, что хотелось сразу перестать отнимать у него его драгоценное время. И убежать к Щекочихину. Когда я в первый раз увидел Юру, то решил, что он здорово похож на Гурвинека. Как я теперь понимаю, Юра был умнейшим человеком с даром учителя. Когда он заворачивал дубово написанную информашку, то после его слов и обидно не было, и понятно становилось — что у тебя не так.

Когда я вернулся из армии, Щекочихин уже перешел в «Комсомолку». И я опять стал ходить к нему.

Однажды Юра кинул в меня спичечный коробок и сказал: «А хочешь в командировку съездить?» В те времена проводили футбольный турнир «Кожаный мяч» — для детских дворовых команд. И совершенно для всех неожиданно первое место заняли мальчишки из-под Николаева. Об этой команде раньше никто и слышать не слышал.

Вот мне и было предложено съездить туда и написать — как команда и тренер добились таких выдающихся результатов. Ясный пень, я с радостью согласился.

Нда-а… Когда тебе двадцать лет, и ты ни хрена, в принципе, в жизни не понимаешь — оно впечатляет, если тебя в аэропорту города Николаева встречает черная «Волга» из обкома комсомола. И в самом обкоме вокруг тебя пляшут солидные люди, стараясь предугадать все твои желания. Ну, как же! Приехал не хвост собачий, а представитель печатного органа ЦК ВЛКСМ!

В общем, покормили, помню, меня в обкомовской столовой (больше похожей на ресторан), посадили в уазик и отправили в нужный мне поселок.

Тренер мальчишек Витя встретил меня настороженно. Когда сопровождающие меня лица отвалили обратно, тренер помялся и пригласил меня за стол. «Вы… извините… как насчет… для аппетита?» А мне чего-то приелось чувствовать себя Хлестаковым. Я и говорю: «Витя, давай на ты, и попроще». Он улыбнулся, вздохнул с явно выраженным облегчением, и… понеслась.

В те года я мог много выпить, не теряя, извините за выражение, константуума восприятия. А Витя вообще водку хлестал, как воду.

Короче, к вечеру мы стали корефанами — не разлей вода. И он потащил меня на Буг рыбачить. А дальше в памяти все перепуталось. Помню только, что один раз я попытался поговорить с мальчишками-футболистами. И они мне успели рассказать, что им очень помогли московские пацаны — даже свои бутсы давали на игры. А потом пришел Витя и утащил меня — он потребовал продолжения банкета.

В конце концов за мной опять приехал уазик. Мы с Витькой пообнимались, обменялись адресами и он сунул мне в сумку бутылку и две дыньки-колхозницы.

В обкоме очень представительная дама удивленно посмотрела на мой измочаленный вид, завела меня в роскошный кабинет и попросила подождать — типа, она за билетом моим до Москвы сходит.

А мне стало плохо. Организм был молодой, к отраве в таких дозах не привыкший. Тем более, что ели мы с Витькой редко и мало — в основном пили. В общем, совершенно непроизвольно вывернуло меня наизнанку прямо на ковер. Я выскочил в коридор, увидел напротив дверь туалета и закрылся там в кабинке. В себя приходил. Слышал снаружи вопли: «Понасылают всяких сральников!»

Не помню, сколько я на толчке просидел. Потом по-тихому выбрался и к выходу прошмыгнул. А там вахтерша какая-то с брезгливой ухмылкой тормознула меня и сунула конверт. В нем был билет на поезд. Ох…

Вернувшись в Москву, поехал я в редакцию. Снизу позвонил Юле Щекочихину. Он не стал мне выписывать пропуск, сказал, что сейчас сам спустится. Спустился. Выражение лица у него было… в общем, нехорошее. Он спросил: «Что ты там натворил?» Я по молодости лет попер в несознанку: «Да ничего! Все было нормально!» Юра с минуту помолчал, глядя на меня: «Ладно. Отписывайся, потом разберемся», Повернулся и ушел.

Больше я ему не звонил, и к редакции близко не подходил. Стыдно было. И висела у меня на душе эта история долго. Много лет прошло. Вернулся я как-то из очередных странствий, и стукнуло мне в голову — надо встретиться с Юрой, извиниться.

Стал его разыскивать. И узнал, что извиняться уже не перед кем. Умер Юра…

Звезда Давида в домашнем исполнении

И чего я в ювелирах не остался? Работа тихая, домашняя. И всегда есть, на что выпить. Правда, много шансов по башке получить от расхитителей социалистической собственности. Ну, это уж… какое у кого — единство противоречий.

Было время, я лазил по Москве в поисках интересных людей. И попал как-то в гости к, извините за выражение, ювелиру-любителю Алексею. Он делал кольца, печатки и кулоны-медальоны всякие. Свой метод Леха гордо и научно называл — «центробежное литье по выплавляемым моделям». И напросился я к нему в ученики. Лепишь, бывалыча, из пчелиного воска пэрстень поздоровее — работники мясных отделов в продуктовых магазинах почему-то слабость к таким «болтам» имели. Потом со всякими тонкостями ставишь конструкцию в обрезок трубки — форму. Кладешь сверху кусок серебряной ложки, или полтинник 24 года издания. И — под газовую горелку. Форма стоит на подставке с веревкой. Как только серебро забегает шариком, так хватаешь веревку и мотаешь в воздухе по кругу, что есть духу, эту… центрифугу. Ну, а далее — расколачиваешь гипс и смотришь, что получилось.

Жизнь была нескучной, потому как клиентов у Лехи было навалом. С золотом он не связывался. Влетел однажды прилично. Заказали ему дубликат серебряной печатки его же изготовления — только из золота. Леха по неопытности взялся за это дело. Заказчик принес, как исходный материл, несколько обручальных колец. В его присутствии все было аккуратно взвешено на аптечных весах. А потом…

Леха мне объяснил так: «Хрен его знает, что там было в этих кольцах, кроме золота. Но, когда я сделал отливку и разбил форму — отлилось только половина где-то модели восковой. Остальные примеси выгорели при плавке, так я понимаю». А заказчика совершенно не колыхали технические тонкости. Он обвинил Леху в аферизме и набил ему морду — из мясников был дядя, крепенький. Чтобы расплатиться, Лехе пришлось у собственной бабушки украсть какую-то рыжую побрякушку. Она была из дворян, и такого барахла у нее имелась целая шкатулка. Зато внучок, чтобы успокоить свою совесть, привез ей потом букет цветов и торт. После чего бабушка смотрела на него подозрительно и неохотно пускала его в дом.

Кроме печаток, у клиентов почему-то пользовались большим спросом медальончики с еврейской звездой магендовидом. Моделью у Лехи была какая-то маленькая типа оловянная медалька. Он меня уверял, что она досталась ему в подарок от израильского солдата. Серебряные копии этой звезды Давида разбирались очень лихо — причем людьми, совершенно внешне не похожими на евреев.

И как-то звоню я в дверь своему наставнику. Дверь открылась сразу, и какой-то мужик при галстуке за рукав пригласил меня внутрь. Я, спотыкаясь, влетел в квартиру. Там было много народу, и все — при галстуках. Один дядька глянул на меня: «Ну-у! Этот — точно не из русских дворян». А Леха сидел на диване со злобно-кислой физиономией.

В общем, кто-то где-то настучал на Леху — про звезды Давида. Его спасло гинекологическое древо — он действительно был древнего русского дворянского рода. Всю аппаратуру только конфисковали.

А меня долго воспитывали в черной «Волге». Типа, папа ваш — наш коллега, а его сын участвует в подрыве устоев. Я знал, что папаня меня за такие новости удавит и вабще. Терять мне было нечего, поэтому я угрюмо пробурчал: «Позвоните ему. Пусть сам разбирается». Которые при галстуках — подумали, подумали, и выпихнули меня из машины: «Мы еще увидимся!»

А папане я все ж таки обо всем рассказал. Он меня утешил: «Мудак ты. И все тут…»

Чужую беду руками разведу

Одно время жил я в маленьком российском городишке. Можно сказать — в поселке городского типа. Короче, это была натуральная деревня с легким налетом технического прогресса. В виде частичной канализации и телефонизации.

Народу в поселке жило немного, все друг дружку знали. Новости распространялись по округе с непостижимой скоростью — точно быстрее, чем по интернету (которого, кстати, тогда еще не было).

И вот «как-то вдруг вне графика разнеслася весть». В поселке появились хулиганы. Не, они и раньше злесь были, но — свои, ручные. Один, Митяй, набравшись самогону, ходил по поселку, орал матерные частушки и доводил до нервного истощения дворовых собак. А другой хулиган — так тот вообще был двоюродным братом местного участкового. И все его хулиганство заключалось в том, что он по пьяни вешал милицейскую фуражку, уведенную у брата, на стену дома, и кидался в нее собачьими какашками, которые собирал в специальное ведро.

А вот новенькая троица вела себя совсем неприлично. Один из них — Леха — был местный. Отслужил в армии, вернулся и запил. Отца у него не было с детства, мать — умерла — каким-то денатуратом отравилась. Работы в округе не было, поэтому Леха пробавлялся мелкими калымами и халтурами.

А откуда появились два его лихих дружка — так толком никто и не понял. Начала эта компания свою… оппозиционную деятельность с того, что расталкивала в сельпо народ и брала, что им было надо, без очереди. Люди в поселке привыкли к спокойной, размеренной жизни. И от такого нахальства просто терялись. Возмущались себе под нос, и махали рукой — типа, хрен с ними, пусть без очереди берут.

Домахались. Этим троим понравилось отсутствие сопротивления, и они помаленьку начали берега совсем путать. Дошло дело до того, что они отбирали у людей покупки, могли зайти в любой дом и потребовать угощения. При малейшем намеке на недовольство втроем лупили всех подряд.

Ну, я тогда молодой был. Во-первых, здоровье было, как у лося. Во-вторых — нахальный. И, хоть меня и не коснулся начавшийся беспредел, но снизу у меня… засвербило. Очень мне этот бордель не нравился.

Лось — лосем, но я знал, что все три эти кренделя — ребята крепкие. Поэтому я решил привлечь для поддержания штанов своего соседа Николая. Здоровенный мужик, бывший сержант из войск дяди Васи. Сейчас Коля работал помощником машиниста, жена его — где-то бухгалтером была. В общем, дом был — полная чаша. Даже ванна там внутри была, и унитаз. Во дворе стоял заботливо укрытый «Москвич-403», в сарае — корова, бычок и пяток хрюшек.

Пришел я к Коле — он был не в поездке. Сели за стол, жена его быстро накрыла всего понемножку. Тяпнули по стаканчику, и я изложил соседу проьбу-предложение. Коля с хрустом потянулся: «А на кой хрен тебе это надо? Тебя же не трогают». Я даже не нашелся, чего ответить. А Николай налил еще по стаканчику и продолжил: «Борька, послушай умного человека. Ну, отметелим мы с тобой эту рвань. А дальше что? В райцентр поедем, там порядок наводить? Там таких — хоть жопой ешь! Милиция есть — вот она пусть ими и занимается. Не хватало мне еще самому себе срок намотать».

Ну, я его понял, пожал плечами и откланялся. Но идею свою не оставил.

В общем, отдубасили меня эти трое ребятишек — даже и вспоминать неохота. Я только и успел одному передние зубы выбить…

Но — обошлось, в принципе. Сломать ничего не сломали, вот только писал с неделю чернотой какой-то. Короче, отлежался.

Собирался я съездить в Москву за подкреплением — не хотелось как-то в долгу оставаться. И вдруг ко мне заявился Николай. Прямо с порога сразу сказал: «Боря, я тут подумал… В общем, был неправ. И вообще — ты ж мой сосед, а с тобой вон как! Обидно мне. Если ты очухался — пошли, накажем этих б…й!»

Нда-а. Коля вошел в такой раж, что мне досталась только роль зрителя. И усмирителя эмоций — Колю я с большим трудом оттащил от трех тел, завязанных разнообразными узлами. (Их потом с трудом откачали в райбольнице, а оттуда без пересадки они отправились топтать дальние края — все от них потерпевшие написали заявы. Поэтому и Колю особенно не мурыжили. А меня — тем более.)

Как я был благодарен Николаю за такое соседское отношение. До тех пор, пока не узнал, что он взбесился после того, как узнал, что у его жены те хулиганы отобрали сумку с покупкаи и дали ей пинка.

И вот, сколько я прожил уже, так ничего и не поменялось. Большинство людей принимают близко к сердцу только то, что касается их лично. А чужую беду — руками разведу.

А участкового тамошнего с работы уволили.

Это — жизнь?

Как-то мы с приятелями пошли пиво пить. Сидячие места все были заняты, и мы расположились у стойки. Около меня пил пиво здоровенный дядька, который принес уже девятую и десятую бутылки. Я еще, помню, подумал — конечно, с таким животом можно и по двадцать бутылок пить. А когда этот дядька рядом опять встал, я значок углядел на пиджаке у него. Даже поперхнулся, когда фыркнул — это был значок «Юный турист»! Можете себе представить — дядька килограммов на сто пятьдесят, живот огромный, физиономия, как у наемного убийцы из кино — угрюмая, в черной щетине. Дядька покосился на меня и пробурчал: «Чего это ты развеселился?»

Я на всякий случай улыбку убрал и показал на значок: «Поносить взял? У сына?» Дядька приложился к полной бутылке и отставил ее, уже пустую, в сторону: «Я этот значок честно заработал, своим трудом. Так же, как и все, что имею в этой жизни. Ты знаешь, сколько я раз в походы ходил? Хрен сосчитаешь! Лучше меня никто с компасом не мог обращаться. А уж костер с одной спички зажечь — это вообще как два пальца…» И он с журчанием вытянул еще одну бутылку. Посмотрел ей в горлышко, поставил на стойку и пошел за очередной порцией. На этот раз дядька принес сразу шесть бутылок. Подряд выпив две штуки, он опять повернулся ко мне:»

«Вот скажи ты мне — в школе ты учился?» Я кивнул головой — конечно! Он тоже кивнул: «Свой выпускной помнишь? Ну, ясно дело — помнишь. По-тихому — как у вас было? Ну, кроме тортов — мортов? У нас человек пять только на весь класс было, кто самогоночки лизнул.» Я пожал плечами: «Ну, у нас у парней по бутылке бормотухи было, а у девчонок вообще один пузырь шампанского на всех.» Дядька несколько раз кивнул головой: «Во-во! У меня жена завхозом в третьей школе. Так рассказала — у них после выпускного — что в мужской, что в женской уборной урны полные были одноразовых шприцов. Это — что?» И дядька выдул следующую бутылку. Потом навис надо мной, как… небритая скала: «А насчет походов я тебе вот что скажу. Была бы возможность — я бы и не задумался — все бы сейчас бросил, пиво это идиотское — из-за него пузо во какое отрастил! И как бы я сейчас зафитилил с рюкзаком как можно дальше от всего вот этого!» И с таким надрывом дядька все это выговорил, что мне стало совсем не смешно. Я покрутил головой и сказал: „ Ну и… зафитили. Че тебе мешает? Собирай рюкзак и — вперед.» Дядьку всего передернуло даже от моих слов: «Да? Рюкзак, говоришь, собери? А выводок мой — ты будешь на жратву зарабатывать?! Какой поход, когда я забыл, что такое выходной-то! Кроме работы, только и знаю, что по калымам да по халтурам. Я уж не помню, когда в последний раз вот так стоял с пивом. Все бегом, наспех! Нет, это что — жизнь? Это жизнь, по-твоему, я тебя, щенок, спрашиваю?! Все от нее удовольствие — это пива нахлебаться! Не, ты подумай своей башкой — все удовольствие, для чего живешь — это пиво! Хыть-тьфу!!!»

Ай да композиция!

Впервые я остался без документов в середине 80-х годов. В те времена я каждый год по весне ехал в Гурьев (который нынче Атырау) на полевой сезон. Там находилась база нашей геологической экспедиции, в которой я работал бурильщиком. Вот и в тот раз я тихо-мирно катил на работу в поезде «Москва — Душанбе». Не шалил, никого не трогал. Примуса у меня не было, так я соседям кроссворды разгадывал. А потом… а потом как всегда. У меня увели сумку и с вещами и с документами. В те времена я не помню ни ОДНОГО случая, чтобы у меня проверили документы. Хотя мотался по Союзу постоянно и трезвенником не был. Но при всем при этом был я местами личностью законопослушной, поэтому от большого ума распрощался с соседями и слез с поезда в Актюбинске. На вокзале обратился к милиции нашей доблестной и все объяснил. Рассказы мои записали, а мне сказали — все проверим, и если потвердятся твои… показания — выдадим новый паспорт. А пока — месячишко у нас посидишь. До выяснения. Так я впервые столнулся с таким заведением, как приемник — распределитель.

Впоследствии я узнал, что в подобных конторах постоянно практиковалась сдача бродяг в аренду. Либо на день, либо… насовсем. От цены зависело. А вот тогдашний начальник приемника в Актюбинске сделал проще. Он договорился с кондитерской фабрикой и бродяги колотили ящики под конфеты. За это они получали по вечерам тарелку каши и пачку самых дешевых сигарет. Раз в неделю приезжала машина с тарной дощечкой, в которую после разгрузки закидывали готовую продукцию. Два бродяги, по мнению начальства не склонные к побегу, ехали на фабрику в качестве грузчиков. Однажды мне довелось в этой роли выступить.

Пока мой напарник занимался разгрузкой — погрузкой, я в соответствии с полученными инструкциями бегал по цехам с двумя наволочками, которые быстро наполнялись всякой… кондитеркой — конфетами всех сортов, мармеладом, ломаным шоколадом… А потом я заблудился и попал в подвал с длинными стеллажами, на которых стояло множество здоровенных разноцветных стеклянных бутылей. Какой — то древний дед вылез из-за стола, за которым сидел, и спросил: «Из кутузки, што ль?» Получив утвердительный ответ, налил мне один за другим два стакана кондитерской «композиции». Убийственная жидкость градусов семидесяти крепостью и очень вонюче — ароматная.

Очнулся я уже в кутузке на нарах. Под глазом был свежий синяк — сувенир от дежурного по приемнику — распределителю. А на словах он мне велел передать — «пусть радуется, что здесь срока не добавляют. А то бы он у меня отсюда вышел вместе со мной. Я — на пенсию, а он — на свободу!»

Искусство принадлежит народу

«Так случиться может с каждым, если пьян и мягкотел.» Я напевал эту песенку себе в утешение, проходя мимо парковых скамеек и заглядывая под них в поисках пустых бутылок. Да, да! Бутылок! А что прикажете делать, если очень-очень кушать хочется, а в карманах — и рупь не ночевал!

Ну, если вам интересно — могу объяснить. Работал я в те года в Актюбинской области на своих буровых. А в родной город Москва наведывался, как гость — культурки прихлебнуть. Вот и в этот раз приехал я в Москву — как приличный человек. Что-то затосковал я по цивилизации. Захотелось вдруг обойти все музеи, изучить новинки ВДНХ; если получится — попасть в театр на Таганке и в театр Ленком. Посмотреть там на живых Высоцкого и Караченцева. Чтоб было потом о чем рассказать браткам — буровикам. В общем, планов — громадье… И началось все хорошо. Выставку достижений народного хозяйства за день всю облазил. А вот когда на музеи переключился… В Третьяковской галерее познакомился я с женщиной. Точнее сказать — она со мной познакомилась. Она меня научила, как надо на картины смотреть через дырку в кулаке. Чтобы рама в глаза не бросалась. Дама солидная такая. В темном костюме, в очках, никакой помады на ней. Слово за слово — разговорились. Она, как узнала — зачем я приехал — руками всплеснула. «Бож-же мой! И у кого-то еще поворачивается язык ругать современную молодежь! Уровень развития у нее, видите ли, низкий! Запросы, понимаете ли, примитивные! Вот стоит передо мной современный молодой человек, который приехал из Актюбинска в Москву не на футбол! Не на концерт каких-нибудь звезд эстрады!» Ну, в общем, и так далее, и так далее. Я, честно сказать, с отвычки малость сомлел от удовольствия. Не приходилось мне про себя такое слушать. Я еще, помню, резко зарубил себе на носу: «Следи за языком! Соответствуй… непримитивному запросу.»

Пригласила она — звали ее Изольда — меня к себе. Вроде как альбомы испанских художников посмотреть и с мамой познакомить — чтоб утешить ее. Показать, что не вся нынешняя молодежь — алкоголики и наркоманы. Я замялся — с пустыми руками не привык по гостям шастать, а тут… Жевал, жевал мочалку, а Изольда мне и говорит: «Да прекратите вы выдумывать. Ничего не надо. Мы с мамой одну бутылку коньяка уже полгода пьем, и в ней еще больше половины.» Я встрепенулся: «Изольда! Один момент!» И нырнул в ближайший магазин. Там взял три пузыря коньяка «Арарат» и кучу всяких шоколадов. Этой… Изольде сказал: «Чтоб вам еще на полтора года хватило.» Какой приятный смех был у этой дамы…

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 180
печатная A5
от 463