электронная
116
печатная A5
494
16+
Вокруг политехнического

Бесплатный фрагмент - Вокруг политехнического

Потомку о моей жизни

Объем:
290 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4474-8497-2
электронная
от 116
печатная A5
от 494

На издание книг серии «Потомку о моей жизни» меня сподвигли Клара и Владимир Штерны, которые выполнили первую вёрстку книг серии и отпечатали в типографии по нескольку экземпляров, что было для меня приятной неожиданностью. Моя сердечная благодарность им.

Особая благодарность моей жене и другу, Любови Николаевне Качан. У нас с ней памяти разного сорта: у меня рациональная, у неё эмоциональная. Поэтому она помнит не события, а свою реакцию на них. Но это помогало мне восстановить и многие события.

Посвящаю серию книг «Потомку о моей жизни» моей любимой жене и большому другу Любови Николаевне Качан (в книгах — Любочка), с которой мы вместе живём уже почти 60 лет в атмосфере любви и взаимоуважения. Она постоянно подпитывает меня эмоциональной, интеллектуальной и духовной пищей.

Мои студенческие годы прошли в Ленинградском политехническом институте.

Санкт-Петербургский Политехнический университет имени императора Петра Великого. Снимок сделан в 1902 году и взят из Википедии. Именно здесь происходит большинство событий, описанных в книге. Основанный в 1899 году, он до октябрьского переворота носил имя Императора Петра Великого, а после, и в то время, когда я в нём учился, вместо императора Петра, он ьыл Политехническим институтом и носил имя большевистского всесоюзного старосты М. И. Калинина.


Этот человек рассказывает тебе, читатель о своих отроческих годах в трудное послевоенное время и ранней юности. На этой фотографии автор — Михаил Качан.


Книга «ВОКРУГ ПОЛИТЕХНИЧЕСКОГО» посвящается дяде Мише — Михаилу Иосифовичу Гинзбургу (1900—1960), старшему брату моей мамы. У него была трудная жизнь. В 18 он сражался в Первой конной армии с белополяками. Дважды был в плену и дважды бежал. Был осуждён как польский шпион и попал в лагерь на Колыму, где за строптивость был брошен в барак к уголовникам. После пересмотра приговора и полной реабилитации строил Комсомольск-на-Амуре. Воевал. Жил работал в Москве. Его дочь, Наташу мы разыскали в Америке в 90-х.
Он был для меня примером в жизни. Сильный духом, бесконечно добрый, он бросался помочь, и делал это всегда, удивительным образом, вовремя. В других условиях он стал бы великим человеком.Всегда буду помнить его рассказы о своей жизни. Его безмерное обаяние. Мужественное лицо с сабельным шрамом. Добрые лучистые глаза под мохнатыми бровями. Негромкий бархатный завораживающий голос.Хочу, чтобы осталась память о нём.

Введение

Я сижу у окна. Вспоминаю юность.

Улыбнусь порою, порой отплюнусь.

Иосиф Бродский

Тот, кто с юности верует в собственный ум,

Стал в погоне за истиной сух и угрюм.

Притязающий с детства на знание жизни,

Виноградом не став, превратился в изюм.

Омар Хайям,

Перевод Г. Плисецкого

Учиться или веселиться

Да здравствует университет,

Да здравствуют профессора!

Из Гаудеамуса

Грызите молодыми зубами гранит науки.

Л. Д. Троцкий

Учиться, учиться и ещё раз учиться!

В. И. Ленин

Эпиграфы, которые я здесь поместил отражали мои чувства и стремления в тот далёкий 1952 год, когда я поступал на физико-механический факультет Политехнического института.

Да, — я заранее боготворил всех моих будущих учителей и да, я собирался грызть молодыми зубами гранит науки.

Кстати, «грызть гранит науки» — было расхожим выражением, которое мне было тогда известно, а вот, что сказал эту фразу (с «молодыми зубами») Лев Троцкий, на IV съезде российского комсомола мне известно не было.

Один из главных вождей Октябрьской революции и руководителей советской России в период гражданской войны и до смерти Ленина, Лев Давидович Троцкий был объявлен врагом народа. Его последователи были названы Сталиным троцкистами и либо расстреляны, либо отправлены в лагеря, где впоследствии тоже были поголовно уничтожены. Имя Троцкого тогда можно было произносить только шёпотом.

В моё время цитата Троцкого не употреблялась, — на слуху была только цитата Ленина. Итак, «учиться, учиться и ещё раз учиться!»

Впрочем, студенческий гимн Гаудеамус предлагает и другой вариант времяпрепровождения студентов:

Итак, будем веселиться,

пока мы молоды.

И даже указывает студентам юношам на объект веселья:

Да здравствуют все девушки,

изящные и красивые!

Да и другие студенческие песни указывали на весёлую, бесшабашную студенческую жизнь. Вот хотя бы эта:

От сессии до сессии живут студенты весело

А сессия всего два раза в год

Или

А я различий не терплю,

Вино и девушек люблю.

Признаться, поступая в Политехнический, я не знал ни одной студенческой песни, не был знаком мне и Гаудеамус. Впрочем, не прошло и пары месяцев, а я их уже распевал.

Сразу замечу, что я сразу понял, что тот студент, который буквально будет следовать совету «веселиться», долго студентом не пробудет. Об этом свидетельствовала ещё одна студенческая песня:

К ногам привязали ему интеграл,

Эпюрами труп обернули,

Прощальную речь замдекана сказал,

И с первого курса спихнули.

Так что советам «веселиться» я следовал лишь изредка, — предпочитал «грызть гранит науки». Но оказалось, что были ещё и другие средства отвлечения от учёбы.

Одно из них — комсомольская работа. И я не миновал этой напасти. Правда, судьба сжалилась надо мной и выкинула из этой сферы обратно в простые студенты.

Другое — сначала вспыхнувшая любовь, а затем семейная жизнь с её ответственностью и обязанностями. И это я испытал, — и, слава богу, мы с моей женой Любочкой испытание выдержали, хотя это была дорога длиной 2.5 года. А в последний год нас уже было трое — и с рождением дочки трудности возросли многократно.

Но не буду пересказывать, даже кратко, содержание этой книги. Скажу только одно: Книги ВОКРУГ ПОЛИТЕХНИЧЕСКОГО, а затем и ЛЮБА-ЛЮБОВЬ — прямое продолжение ШКОЛЫ НА КИРОЧНОЙ, и все события, описанные в этих двух книгах, происходили в промежуток времени, когда я учился в Ленинградском Политехническом институте.

Коротким этот период времени не назовёшь, — он охватывает голы с 1952 по 1959. Когда я поступал в политехнический институт, мне было 17, а когда окончил его — 24. Я проучился лишний год, когда переходил с механико-машиностроительного факультета на физико-механический. Мне пришлось с 4 курса вернуться на третий, да ещё сдавать 12 экзаменов, — столь существенной была разница в программах.

Представляю же я читателю эту книгу в возрасте 80 лет.


Книга перед тобой. Читай потомок.

Глава 1. иллюзии и миражи

На этом фото мне 18 лет
Оно когда-то было вырезано и помещено в альбом, оттуда я его и взял.

Иллюзии и миражи…

И как без них нам жить? Скажи!

Нам краски от мечты! Палитра…

Возможность воспарить открыта.

Татьяна Муштакова

На физмех и только на физмех!

Шёл в комнату, попал в другую.

Смысл противоположный А. С. Грибоедову

За мной зашел мой школьный друг Миша Лесохин, и мы поехали на трамвае №32 в Ленинградский политехнический институт им. М. И. Калинина.

— Не забыл документы на золотую медаль, — спросил он меня.

— Нет, конечно, — я улыбнулся. Медаль давала право на поступление в Институт без экзаменов и даже без собеседования.

— А Игорь подъедет? — спросил я.

— Он просил его не ждать. Он еще не знает, когда поедет.

Игорь Лопатин, как и Миша Лесохин, получил серебряную медаль (им в РОНО не утвердили отличные оценки, поставленные школой, и они получили четверки по сочинению), и тоже хотел поступать на физико-механический факультет.

Мы все трое хотели работать впоследствии над проблемами ядерной энергии, «энергии будущего» (а вдруг именно нам посчастливится создать термояд?), а такая специальность в политехническом институте анонсировалась.

Михаил Иванович Калинин, чье имя было присвоено институту, был Председателем Президиума Верховного Совета Союза ССР, должность равнозначная президенту. Но в Советском союзе Калинин не играл какой-либо значительной роли в управлении государством. Его почему-то называли Всесоюзным старостой и говорили, что он запросто общается с простым народом.

Почему его именем назвали знаменитый, с традициями институт, я не знаю. Наверное, «трудящиеся попросили». Тогда многое делалось якобы «по просьбе трудящихся». Вообще его имя на карту попадало часто. Областной центр Тверь, например, переименовали в г. Калинин. Впрочем, этот древний город уже снова Тверь.

Присоединенный к России после второй мировой войны старинный прусский город Кенигсберг до сих пор именуют Калининградом. Был Калининград и под Москвой. Он вначале назывался Подлипки, а теперь Королев.

— Остановка «Политехнический институт»; конечная, — сказал кондуктор, и мы вышли из трамвая.

Главный корпус Института был построен еще до революции 1917 года. Институт строился в парке «Сосновка», там же впоследствии были построены другие его корпуса и дома для профессорско-преподавательского состава. Довольно много деревьев сохранилось, и главный корпус утопал в зелени. Именно там и находилась Приемная комиссия.

Поднявшись на второй этаж по широкой парадной лестнице, мы увидели надпись: «Актовый зал» и рядом другую: «Приемная комиссия». Актовый зал был разгорожен какими-то временными перегородками для сотрудников, но все студенты попадали в одно большое помещение, где для них были поставлены столы и стулья, — там они заполняли документы на поступление. Заполнив их, каждый подходил к сотрудникам, принимавшим документы, сдавал, те проверяли и давали ему расписку в приеме документов.

Мы подошли к сотруднику и спросили: «Какие документы нужно заполнять медалистам?»

— А вы что — медалисты? — спросил он. — Что-то рановато для медалей, их еще не выдают. По крайней мере, к нам еще никто не приходил. Мы протянули свои аттестаты зрелости и документы о получении медалей.

Он взял наши документы, поднялся, обернулся к сотрудникам и громко сказал:

— Смотрите, первые медалисты пришли.


Все сотрудники, бросив дела, подошли к нам и начали рассматривать документы. Мы, абитуриенты, как называли поступающих, гордые и счастливые, стояли рядом и в мыслях уже были студентами и изучали ядерную физику.

Получив расписку в приеме документов, мы ушли и стали ждать извещения о приеме в Институт. Нам сказали, что недели через две мы такие извещения должны получить.

Время шло. Прошли две недели, — никаких извещений не было. Мы, трое медалистов, созванивались между собой. И вот, однажды, позвонив Игорю Лопатину, Миша Лесохин узнал, что тому извещение о зачислении на физмех уже пришло.

Миша сразу поехал в Политехнический Институт, рассчитывая тоже получить извещение о зачислении, но ему было «отказано в приеме из-за отсутствия вакантных мест». Он сразу забрал документы и поехал в Педагогический Институт им. А. И. Герцена. Сдав в приемную комиссию документы, он через несколько дней был зачислен студентом, — почему-то туда документы сдавали одни девочки, мальчики были на вес золота.

Моя эпопея была не столь проста. Узнав от Миши эту историю, я поехал в приемную комиссию на следующий же день, уже понимая, что меня, как и Мишу, не приняли на физико-механический факультет, но, в отличие от Миши, я хотел учиться в Политехническом, и только в Политехническом, пусть даже на другом факультете. И я решил побороться, поскольку чувствовал свою правоту и не мог не отреагировать на несправедливость.

Мне тоже вернули документы, не предложив мне ни один другой факультет и сформулировав отказ теми же словами, что и Лесохину. Логики в этом ответе, конечно, не было. Правила приема не предусматривали тогда для медалистов ни дополнительных экзаменов, ни собеседований, следовательно, оставался один критерий — время сдачи абитуриентом документов в приемную комиссию, т.е. простая очередность подачи документов.

Именно это я и сказал сотруднику, к которому я попал и которому выпало отказать мне в приеме. Он смутился и пошел советоваться с более опытным сотрудником. Тот отрекомендовался мне как член приемной комиссии и повторил формулировку отказа. Я повторил свои аргументы.

— Но я не могу Вам сказать ничего другого, потому что в Решении Приемной комиссии ничего иного нет. Не могу же я домысливать и говорить Вам то, чего нет в Решении.

— А чего нет в Решении? — спросил я.

На этот раз смутился член приемной комиссии.

— Да там и не должно быть ничего другого, — сказал он, — секретарь Приемной комиссии готовит Решение и зачитывает фамилии абитуриентов, и формулировку решения. Члены приемной комиссии задают вопросы, если они у них есть, а потом голосуют. По Вашей кандидатуре вопросов не было, и голосовали единогласно. Медалистов много, число мест, выделенных под них, ограничено. Кому-то надо отказывать. Вот Вам и отказали.

— Значит Вы не руководствовались таким критерием как время подачи документов? — спросил я.

— Нет, мы даже не думали об этом. Готовить материалы — прерогатива Секретаря.

— А какая медаль имеет приоритет: золотая или серебряная?

— Конечно, золотая, — не подумав, брякнул он.

— А я знаю абитуриента, которого уже приняли с серебряной медалью. Мне же с золотой отказали.

Это был разговор в одни ворота. Я знал, почему мне отказали. Он тоже знал, почему. Но у него не было аргументов, которыми он мог бы оперировать. Он мог только, как попка, повторять то, что записано в Решении Приемной комиссии.

Мне было стыдно и обидно одновременно. Я впервые столкнулся с государственным антисемитизмом. Хотя внешне все выглядело благопристойно. Ведь никто не сказал мне:

— Мы не принимаем тебя, потому что ты еврей, а, значит, неблагонадежный.

Нет, выдумали форму отказа: «В связи с отсутствием вакантных мест». Уж лучше бы была процентная норма, как в дореволюционное время. Это, по крайней мере, честнее.

Моя мечта рушилась. Я не имел права проситься на прием к Ректору Института. По правилам жаловаться на Решение приемной комиссии Института следовало в Центральную Приемную комиссию, которая находилась в Москве.

Я взял документы и приехал домой. Вечером состоялся семейный совет.

— Далась тебе твоя ядерная физика, — сказала мама, — как я тебя уговаривала стать врачом или на худой конец биологом!

— Поступай в Холодильный институт, который я закончил, — сказал папа. — Туда тебя примут без вопросов. Потом поезжай в Москву. Хотя, я думаю, у тебя вряд ли что-нибудь получится.

А дедушка только кряхтел и покашливал, но ничего не говорил. Я видел, как он переживает за меня.

В Институт Холодильной промышленности меня действительно приняли без вопросов. Но я на этом не поставил точку.

В Москве я остановился у дяди Миши, маминого брата. Он жил в малюсенькой комнате метров 8—10 не больше в Столешниковом переулке. Я думаю, снимал. В этой комнате спали он с женой Верой, их маленькая дочка Наташа, которой тогда было года два. Там же заночевал и я.

Дядя Миша слева; рядом с ним его дочка Наташа, а справа мой дедушка, его отец (лето 1953 г.).

Они меня встретили очень тепло и сердечно. Я им рассказал мою историю с поступлением.

— Не добьешься ты ничего, — сказал дядя Миша. — Тут только по-другому можно что-либо сделать. Я попробую. А ты пока походи по инстанциям, поговори с ними. Тебе надо опыта набираться.

И я пошел набираться опыта. Сначала я поехал на Трубную площадь в Центральную приемную Комиссию, которая располагалась в угловом доме на первом этаже. Длинная очередь несчастливых абитуриентов начиналась, снаружи на улице, но продвигалась довольно быстро. Когда я попал внутрь помещения, я увидел, что принимает за барьером со стеклом всего один человек. Были написаны его фамилия, имя и отчество. Я запомнил его фамилию на всю жизнь — Сухоруков.

— Изложите кратко Вашу претензию. — сказал он. Я изложил.

— У Вас есть письменное заявление? — спросил он. У меня было.

— Оставьте его. Мы Вам ответим». — сказал он. — Следующий.

Я вышел из помещения. На душе было погано, как будто я поговорил с бездушной машиной.

— Зачем я поехал в Москву? — крутилось в голове.

— А ты ожидал, что они будут разбираться? — сказал дядя Миша. — У них десятки тысяч недовольных. Разбираться будут с единицами, за кем стоят крупные фигуры, которые могут повлиять. Остальных ждет отказ по формальным соображениям. Сходи еще в Министерство Высшего образования. Убедись.

Министерство размещалось на улице Жданова д.11. Небольшой красивый особняк. Маленький дворик перед входом в него, где стояло 5—6 автомобилей. Вход был свободный, и я с независимым видом прошел мимо вахтера. Изучив структуру по указателю, висевшему в коридоре первого этажа, я понял, что, прежде всего я должен обратиться в Главное Управление политехнических ВУЗов.

Я зашел в приемную, где, кроме секретаря, не было ни одного человека, и спросил, могу ли я поговорить с начальником Главного Управления. Секретарь, которая до этого ровным счетом ничего не делала, говорила со мной кокетливо и с большим удовольствием.

— Сейчас я спрошу (она произнесла имя-отчество Прокошкина, который был Начальником управления). Он Вас примет.

И, действительно, она вышла от начальника и сказала: «Заходите».

Начальник, очевидно, тоже откровенно скучал, потому что он подробно расспрашивал меня, как было дело, но, правда, не высказал своего мнения, сказав напоследок:

— Давайте заявление. Мы разберемся.

Удовлетворенный вниманием, я вышел от Начальника, сел на диванчик, стоящий в коридоре, и стал думать, что же я еще могу сделать.

— Разве что к Министру? — подумал я.

Кабинет Министра Высшего образования профессора Столетова тоже был доступен. Приемная была намного больше, в ней сидели две секретарши и тоже откровенно скучали.

— Что Вы хотели? — спросила меня одна из них. Я объяснил.

— Министр по таким делам не принимает, — сказала она, — обращайтесь в Центральную приемную комиссию. Для этого она и создана. Вы представляете, что бы здесь было, если бы все жалобщики пришли сюда. Нет, нет, не просите. Это невозможно.

Грустный, я вышел во дворик и присел на какой-то каменный поребрик, глядя, как люди входят и выходят из Министерства, как выезжают из дворика и вновь приезжают немногочисленные автомобили. Ко мне подошел, какой-то парень чуть постарше меня, и мы разговорились.

— А ты попробуй поймать Министра, когда он приезжает утром на работу. Вдруг он захочет тебя выслушать. — предложил он.

На следующее утро я приехал к 9 часам и начал караулить Министра. Я уже видел его автомобиль накануне, и знал, где он остановится и высадит Министра. Я продумал, где я должен в этот момент находиться, как оказаться около него, что и как успеть сказать.

Дальше я все себе представлял так.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 116
печатная A5
от 494