Бесплатный фрагмент - Весёлые истории

Боже, дай мне разум и душевный покой

принять то, что я не в силах изменить,

мужество изменить то, что могу

и мудрость отличить одно от другого. Аминь.

Всем привет, меня зовут Фрося, и я алкоголичка.

Составила эту книжку тем, кто устал от пьянки, но что делать не знает, и не употреблять уже не может. Способы оставить алкоголь есть.

Тут собраны истории людей, которые отказались от ненужного, но такого притягательного для многих: алкоголя. Книги, фильмы, ролики и многочисленные фотографии в соцсетях внушают нам, что выпить вечером пару бокалов вина не трагично. И, якобы, последствий это питие никаких не несёт, а, может, и вовсе «даже полезно для сосудов». Это всё неправда.

Действительно, пара бокалов — не беда! Беда, что многим пары бокалов недостаточно уже через год. После пары — три, после трёх и четырёх — бутылка… Потом, как будто, вечер уже более важный отрезок дня, и ты его прямо ждёшь. Отваливаются люди, потому что позвонить (или даже ответить им на звонок!) становится лень. Теряются эмоции от любимых занятий, потом и занятия уходят. Всё насыщенно-серое, радости никакой нет. Рутина и скука.

Это Ваша история?

Это Ваша жизнь?

Если так, — добро пожаловать на страницы этой книги. Короткие рассказы употреблявших отраву. И нет, если Вы не считаете себя алкоголиком и с бутылкой (ПОКА ЕЩЁ) нормально ладите, Вам никто это мнение не навязывает. Каждый сам принимает решение: КАК и СКОЛЬКО ему жить дальше. Но, безусловно, качество жизни повысится, если остановиться в употреблении (говорю это на правах рекламы трезвого образа жизни).

Я являюсь только составителем этой книги, не претендую на авторство. Истории собраны из открытых форумов/комментариев/устных рассказов, найденных в открытом доступе, и обработанных ИИ.

Всем хорошего настроения и здравомыслия, независимо от того, остановитесь вы в своих привычках, или пока останетесь с ними!

1. Скоро год трезвости, и это не просто цифра, это победа, тихая, но настоящая. Бутылок в баре штук пять, дорогих, с этикетками, как у музейных экспонатов, а тяги нет. И даже мысли не возникает: «открыть». Кажется, будто алкоголь стал чужим, как старая одежда, что не садится по фигуре. Но внутри-то тоска. Не по выпивке, а по жизни, какой она была: громкой, беззаботной, с риском и адреналином, с друзьями, с ощущением, что ты в центре мира. Вспоминаю: Таиланд, океан, солнце, опускающееся в воду, как раскалённый диск, виски в бокале со льдом, волна тепла, разливающаяся по телу…

Это потом дешёвое пойло ведрами… Проститутки, ледяные дринки, и одна из девиц, самая красивая, сияющая, её тело, её смех, ночь, наполненная плотью. Потом утро, пиво в баре отеля, хвастовство, смех, рассказы о бурной ночи. Мечта. Яркая. Живая. И вдруг звонок. Однокурсник. «Родной по юности».

Тот самый. «Поехали. Всё как раньше. Берём ещё двоих». Сердце замирает. Бог есть. Он услышал. Я осторожно спрашиваю жену, она не в восторге, но кивает. И тут начинаются сомнения. Потому что я знаю. Знаю, что всё будет именно так, как в мечте, до последней детали. Но знаю и то, чем это кончится: не утром с пивом, а через два дня буду в поту. С горящими от болей внутренностями. С бутылкой за двойную цену, потому что ночью не продают. Потом уже муки, может, и госпиталь. Счёт на 1500 долларов, перелёт… Я, выжатый как тряпка, и потом — раскаяние. Пустота. Опять. Год трезвости пойдёт в прах. И самое страшное не в этом. А в том, что я всё равно хочу поехать. Потому что часть меня верит, что можно вернуться в прошлое. Что можно быть тем, кем был. Но нет, нельзя.

Я уже трезвый. И, может, именно поэтому я не поеду. Не из страха. А потому что понял: настоящая свобода в том, чтобы проснуться утром, и помнить, кто ты.

2. Вот я в своей квартире, уже не сразу соображаю, где кухня, а компьютер, будь он тут, я ни включить, ни выключить не смог бы руки-то чужие… Мысли разбегаются; ложусь на диван, закрываю глаза, и сразу чувствую: рядом кто-то стоит, молчит, смотрит, тут же открываю глаза и никого, только стена, но узор обоев складывается в лица: одно смеётся, другое злобно корчится. Отворачиваюсь, смотрю в пол, и в мелких царапинах линолеума чётко проступает надпись: «смерть здесь», протираю глаза — нет, не померещилось, она на месте, а в углу шорох. И разум, цепляясь за остатки реальности, шепчет: « это соседи», но рожи на обоях теперь тоже смотрят туда, где написано «смерть здесь», — и это всего лишь похмелье после недельного запоя, обычное, но с диким недомоганием. Тошнота рвёт изнутри, голова будто в тисках, череп распирает, сердце колотится, как бешеное, тело трясёт мелкой дрожью, в глазах словно кто-то балуется регулятором яркости: темнее-светлее, и когда становится слишком светло, будто в зрачки втыкают фонари. Это пугает сильнее, чем всё до этого, и тут в голову врывается паника, чувствую всё в сотню раз острее. И понимаю: надо идти, срочно, сейчас же! Домой никто не принесёт, сил нет даже до комнаты дойти, а нужно одеться, выйти, найти хоть что-то, чтобы выжить: алкашей с настойкой, или мелочь у прохожих… Но можно попасть и в капсулу: менты в таком виде всегда принимают меня за нарика, и тогда будет в сто раз хуже, но идти всё равно надо, пытаюсь встать, но только сползаю с дивана, падаю на пол и лежу, как после тяжёлой работы, хотя просто упал, и тут снова вижу эту надпись прямо перед носом: «смерть здесь». И тогда, когда в голове будто начинают накачивать давление, и когда кажется, что сейчас голова лопнет, я делаю невозможное: встаю, натягиваю грязные джинсы, куртку, обувь, не ту, что вчера, но хоть какую-то, и выхожу на улицу…

3. Раньше я боялась темноты, тишины, своих мыслей. Боялась утра, потому что оно всегда приходило с дрожью, тошнотой и стыдом. А теперь я просыпаюсь — и первое, что чувствую, солнце. Оно ложится на щеку, тёплое, как ласка. Я не пряталась от него годами, а теперь жду. Открываю окно, и в комнату врывается воздух — свежий, живой, с запахом мокрого асфальта и первых цветов. Я пью воду. Просто воду. И мне хорошо. Я больше не бегу от себя. Я хожу по улице и слышу смех прохожих, а не шепот стен. Я звоню маме просто так. Я смеюсь над глупыми шутками, а не плачу без причины от страхов. Я живу в настоящем, а не в воспоминаниях, размытых алкоголем. И знаешь, что самое странное? Я не скучаю. Ни по вечерам, которые сливались в одну чёрную дыру, ни по ложному теплу в груди, ни по иллюзии, что всё будет нормально, если налить ещё раз. Я больше не пью, и это не подвиг. Это свобода. И она, оказывается, пахнет утром, кофе, тишиной и… мной. Настоящей.

4. Три дня я не выходил из квартиры, в комнате только бутылка, диван и тишина, которая постепенно начала петь. Сначала просто фоном, будто где-то далеко играет радио, плохо настроенное, или с помехами. А потом вполне чётко: оркестр, барабаны, скрипки… и голоса. Не человеческие. Что-то хриплое из-под пола. Я оглядываюсь, и никого. Потом в углу шевелится тень. Не просто тень, а чёрт. Маленький, рогатый, с прищуром. Сидит, как на стуле и смеётся. Потом второй появляется. Потом третий. Они не прыгают и не кричат, просто сидят. И ждут. Я понял: они не из телевизора. Они из меня. Из головы. Из этого трёхдневного ада. Захотел встать и не мог. Хотел закричать, а голос сел. Я просто лежал и смотрел, как они переговариваются между собой на языке, которого не знал, но всё понимал. Меня нашёл сосед. Я, наверное, орал. Или просто стоял у окна в одних трусах и махал бутылкой. В больнице говорили потом: делирий. Что повезло, что не сгорел заживо, как факел. Что печень была на грани, пульс 140, а в глазах — чистая паника, как у загнанного зверя. Капельницы, уколы, седация… Помню только, как проснулся, и первое, что увидел, — крест над дверью в палате. Я, атеист, но в тот момент молился. Серьёзно. Произносил слова, которых не знал. Хотел только одного — чтобы эти рожи больше не возвращались. С тех пор прошло пять лет. Пью воду, кофе, иногда безалкогольное пиво, просто чтобы вспомнить вкус, но не больше. Потому что стоит только закрыть глаза — и я снова вижу их. Углы. Тени. Смех. И это не страшно — это хуже. Это как знать, что за дверью — ад, и ты сам его открыл. Так что не пью. Не из принципа. Не из слабости. А потому что страшно. И, честно? Это страх, который спасает.

5. Я его знал не близко, но видел каждый день. Жил он этажом ниже, в той самой квартире с облупленной табличкой «42». До пенсии он был тихий, аккуратный: ходил в библиотеку, ухаживал за цветами на подоконнике, зимой чистил лестницу от снега. Все говорили, что добрый и спокойный человек. А потом вышел на пенсию, и будто провалился в другую жизнь. Сначала это было по-человечески: по вечерам рюмка коньяка, говорит: «сердце греет». Потом — две. Потом уже бутылка. Потом уже и не дома. Я видел: сидит на лавке у подъезда, в пальто, с полупустой бутылкой в пакете. Говорит сам с собой. Смеётся. Потом плачет. Люди обходили. Кто-то бросал монетку. Он не просил, а просто сидел, как забытый. Однажды зимой — мороз, градусов двадцать — я вышел утром и увидел его на остановке. Не в автобусе. Не в подъезде. Просто сидел на скамейке, голова опущена, руки в карманах, бутылка рядом пустая. Подошёл, — не дышит. Глаза прикрыты, лицо синее. Он просто… уснул. И не проснулся. Милиция сказала: переохлаждение. Но все знали: это алкоголь. Он не просто замёрз. Он ушёл, потому что не осталось ничего, кроме холода и бутылки. С тех пор я ни капли. Ни на похоронах. Ни на свадьбе. Ни в праздник. Ни разу. Я не считаю себя сильным, а просто помню его лицо в снегу. Помню, как он улыбался летом, когда поливал герань. И не понимаю, как один и тот же человек может стать чужим себе. Я никому не говорю: «Не пей». Я просто рассказываю эту историю. И если после неё кто-то ставит бокал обратно — значит, он уже не умрёт на остановке. А это много!

6. Мама умерла от рака печени. Тихо, медленно, как будто сама болезнь боялась того, что она натворила. Я помню её последние дни: лежит, вся в синяках, кожа как старая бумага, а изо рта этот запах. Кислый и тяжёлый, с привкусом гнили. Я не могла подойти близко. Не из жестокости, а просто меня тошнило. А она просила: «Дай мне рюмку. Маленькую. Чтобы легче было». Но ей уже ничего не было легче. Только хуже. И я стояла у двери, сжимала кулаки и думала: «Ты сама это выбрала. Каждый день. Каждую бутылку».

Я росла в доме, где на полу лежали пятна от пролитого, где посуда стояла неделями, где запах перегара был таким сильным, что я боялась дышать полной грудью. Мама пила утром, сидя в грязной пижаме, не замечая меня. Пила, пока не теряла сознание. Пила, пока не начала видеть то, чего нет. Я училась делать уроки на кухне, прикрыв уши наушниками, чтобы не слышать, как она бормочет сама с собой. А как потом плачет. Но бутылку не бросала. Даже когда врачи сказали: «Если не бросишь, то умрёшь», она кивнула и на следующий день купила водку.