электронная
90
печатная A4
1115
12+
Вестимские разбойники

Бесплатный фрагмент - Вестимские разбойники

Цикл «Эйриния». Серия «Марк и Афин». Том I

Объем:
286 стр.
Возрастное ограничение:
12+
ISBN:
978-5-4496-9275-7
электронная
от 90
печатная A4
от 1115

От Автора

Эйриния — мирная и спокойная страна, простирающая от берегов Океана Грез на западе, до Эфирского моря — на востоке, от Семарийский гор на севере и до южных Аэширских пустынь. За всю свою историю существования эти земли повидали много бед и горестей.

645 год от основания Эйринии стал началом Третьей Эпохи. В летописи она ознаменовалась началом Великой Войны, охватившей не одно государство и получившей название «Гражданская Война в Вестии». Она закончилась лишь спустя десять лет и унесла так много жизней, похоронив с собой не одну культуру, спалив дотла в огне войны наследия предков. Многие технологии и знания, что передавались из поколения в поколение, и обогащались новыми познаниями в устройстве мира, оказались утрачены безвозвратно.


Идет 665 год и мало кто остался на этом Свете, кто бы помнил, из-за чего началась та Ужасная Война. А те, кто пережил последние ее дни, предпочитают хранить молчание, и жить дальше. Но не успела мирная жить как следует наладиться, а «шрамы затянуться», как жителям Эйринии снова угрожает смертельная опасность. Наряду с назревающими внутренними раздорами между правящими домами, с юга набирает силы Аэирское «полчище».


Смогут ли простые жители сего мира, вовремя вразумить своих господ, и направить все силы на защиту своей Родины, или им уже ничто не способно помочь?

Представляю Вашему вниманию Новую Серию Книг из Цикла: «Эйриния» под названием: «Марк и Афин»

Маркелов Сергей

2018 г.


Пролог

Что есть Правда, а что есть Ложь?

Где кончается Истина и начинается Мрак?

К чему лицезреть Свет, коль не способен узреть его Суть?

Способны ли мы познать самих себя — не открывая глаз, отказываясь слушать и верить?

Да и к чему стараться поверить в то, в чем разочаровался…

«Порой жизнь, приносящая столько радостей и горестей одновременно, теряет всякий смысл…

Для этого достаточно лишь потерять то единственное, что придавало силы, и всякий раз спасало от тягот и лишений — Мечту.

Мечта, есть у каждого, но как часто это бывает, мы теряем ее, так и не достигнув. Этому есть множество причин. И все вместе они кажутся нам непреодолимыми преградами. Они словно стена, вырастают на нашем пути, всякий раз, когда мы яснее прежнего видим тропу, по которой следует идти.

Раз за разом преодолевая эти стены, нам с каждым последующим штурмом, становится тяжелее на сердце. Реальность, всякий раз доказывает нам, что мечты мечтами, а жизнь настоящая совсем другая, как нам представлялась.

И чем сильнее мы устремляемся к своей Мечте, тем дальше она отдаляется от нас. С годами то, что казалось нам выполнимым, обретает ореол призрачности, несбыточности. Раз за разом, протягивая руки с мольбой, желая наконец дотянуться до Мечты, мы лишь бессильно сжимаем воздух и ударяем кулаком об землю, коря в сердцах себя. Одни за то, что приложили слишком мало усилий, для достижения своей мечты, другие — корят всех вокруг себя. Им кажется, что во всем виноваты другие, но не он сам. Свои провалы он раз за разом списывает на тех, кто, по его мнению, помешал ему.

Но и тех и других объединяет одно — изо дня в день мы теряем нить, что связывала нас с Мечтой. Жизнь превращается в серую, однообразную массу, в которой постепенно увязываем с головой. Нам кажется — в ней нет больше, той привлекательности, как ранее. И все мы обреченно опускаем руки, перестаем всячески бороться — наш Мир гаснет. Меркнет былой огонек в душе, сердце все медленнее и реже бьется. Наступает медленная, но верная смерть, не в плане гибели жизни. Смерть, куда более страшнее обычной, имя которой Забвение.

Мечты уже нет, рухнули замки, душа надломлена, остался лишь один страх. Страх сгинуть, так и не став тем, кем всю жизнь мечтал стать.

Даже боль, как телесная, так и душевная уступили место страху. Отныне он единственный диктатор, указывающий тебе одно направление — в никуда. Отныне любое твое слово, действие, шаг продиктовано именно этим страхом.

И даже, если ты сам не способен осознать свою зависимость от него, он так или иначе, но медленно и верно делает свою работу».


В который раз, не чувствуя режущей боли в запястьях, выворачивая руки за спиной так, что слышны хруст сухожилий, тянется всем телом вперед Узник. Он уже давно потерял всякую форму живого существа, и походит нынче на некую тень былого себя. Все его старания, направлены лишь на одно — хоть немного утолить нестерпимую жажду, что не дает покоя ни днем ни ночью, и не оставляет ни на минуту.

Кап. Кап. Кап.

Раз за разом отдается невыносимым нестерпимым эхом в его ушах. И Он, чтобы успеть дотянуться языком, что высунул изо рта, готов стерпеть любую боль. Его стремление можно понять. Ибо каждая упавшая с потолка капля, достигнув сухого песчано-каменистого пола, тут же впитывается в него без следа.

Прошло уже семь капель, прежде чем Узник, пропахав себе живот и грудь, содрав с них остатки шерсти, вывернув себе обе руки, достиг поставленной цели. Три драгоценные капли живительной влаги падают ему на язык, и тут же отправляются в сухую гортань.

Сомкнув уста, наслаждаясь сегодняшней порцией влаги, заменяющей ему и еду, и питье, к Узнику возвращается чувство отчаяния и безвыходности. Глухо застонав, не в силах и слова молвить или закричать, грозно гремя цепями, которыми был прикован к дальнему углу, Он падает лицом в пол.

И начинает медленно лизать своим шершавым языком, ставшим со временем как наждачка, землю и песок. Не разжевывая, он глотает ее раз за разом, даже не поморщившись.

Немного «насытившись» таким образом, он отползает назад, под глухое урчание истощенного донельзя живота и грохот цепей.

Ослабив цепь, Узник переворачивается на спину, и одним за другим резкими ударами плеч об потолок, до которого рукой подать, он вправляет себе вывихнутые суставы. Не в силах кричать, от резкой боли, он лишь открывает рот и из него вырывается глухое рычание, с хрипотой. Он бы и рад заплакать и дать выход боли, но был настолько изможден и высушен, что это было просто невозможно.

После того как боль стихла, он замер и не шевелился до тех пор, пока досюда не стали доноситься сквозь толщу земли и камня глухие удары. Монотонные, повторяющиеся раз за разом они все нарастали и нарастали, причиняя Узнику нестерпимую жуткую боль в ушах. Не в силах справиться с ней, он через боль отрывает обе ладони от пола, и закрывает себе уши. Но даже сквозь них он еще долго слышит эти глухие удары, звучащие в его голове, как удары колокола.

Корчась от невыносимой, нестерпимой муки, он начинает биться головой об потолок, стараясь заглушить боль воспоминаний, сжигающую его изнутри.

И вот спустя долгое время, счет которому Узник не имел возможности вести, удары стихают. Наступает момент, один за неделю или даже месяц — одна единственная минута, когда сюда, в совершенно непроглядную тьму и мрак, врывается лучик света.

Он пробивается сквозь камень, в единственную миленькую щелочку в стене между стеной и потолочной плитой, которая также является и единственным источником воздуха.

Лучик света, размером не больше крупинки, вначале падает на ноги Узника, сухие, лысые, похожие больше на плети, чем на ноги.

Затем медленно передвигается к туловищу Узника, освещая то немногое, что можно узреть. Сантиметр за сантиметром, лучик переходит от одного участка тела к другому, все ближе к голове. И всюду, куда не упади, он не встречает ни единой преграды. Всюду одно сплошное голое место, без кусочка шерсти, и лишь возле шеи, свет находит свое место. И начинает потихоньку согревать Узника.

Наслаждаясь каждой секундой, прихода Света, Узник на время забывает про все и вся. Чувствуя, как тепло от одного единственного лучика Света растекается по его телу, он закрывает глаза. В предвкушении сладостного момента, когда лучик защекочет ему щеки и погладит на прощание по голове, он замирает в трепетном ожидании. И пусть хоть ненадолго, на его устах появляется еле заметная улыбка в уголке рта.

В тот самый момент, когда лучик щекотал на прощание кончики ушей Узника, раздается глухой грохот. Узник распахивает глаза и с ошарашенными глазами кидается к стене, где за мгновение до этого, после удара, наглухо закрывается та щель, служившая единственным «окошком в жизнь».

Воцарился мрак, кромешная тьма окутала все и вся. И лишь глухие удары Узника об стену кулаками, нарушают воцарившуюся бездонную гробовую тишину…

Глава 1
«Видение и Обещание»

По узкому коридору, освещенному множеством факелов, воткнутых в специальные держатели высоко под потолком, вели маленькую мышку. Она была еще совсем ребенком и казалась такой же лишней, как и ее увесистые кандалы, которыми была скована по рукам и ногам.

Впереди и сзади на расстоянии пары шагов, шли ее конвоиры, крайне таинственные фигуры, облаченные в цвета ночи мантии, с капюшонами, прикрывающими их лица, и спадающие до ног.

Несмотря на их присутствие, девочка шла сама, без всяких принуждений со стороны конвоиров, которые были безмолвнее безветренной ночи и даже их шаги по каменному полу, были беззвучными. В отличие от шагов девочки, отдающиеся во все стороны по коридору звоном цепей. И как бы сильно она не старалась не шуметь, прижимая кандалы к груди, цепи на ногах волочились следом за ней, нарушая гробовую тишину, царившую здесь, в коридоре, казавшемся ей бесконечно длинным.

Не поднимая головы, сгорбившись, девочка про себя отсчитывала шаги. Когда счет пошел за две сотни, конвоир, который шел впереди, остановился. Путь ему преградил огромный размеров страж, охраняющий единственный вход в покои той, что вызвала мышку.

Конвоир отступил, представив взору стража пленницу, тот жестом руки дал понять, что сам отведет ее дальше. Конвоиры молча поклонились и оставили девочку. Стражник, взглянув на девочку, подошел к ней, и грубой рукой поднял ее личико к себе.

Мышка, сгорая от страха, дрожа всем телом, подняла очи на него. И встретилась взором с тем, кто носил на лице металлическую маску, скрывающую большую часть его лица. Она прекрасно знала его, а он — таким, как она, потерял счет. Наклонившись к ее личику, он сжал рукой ее щеки, заставив оголить зубы. Убедившись, что она ничего не прячет во рту, он схватил ее за шиворот, и, постучав три раза в большую металлическую дверь, вошел вместе с ней внутрь.

Это может показаться странным, но здесь, в помещении, в котором оказалась девочка, царила совсем иная обстановка, чем в коридоре.

Серые, черные плиты пола и стен, слабое освещение от факелов, а также смрад и тухлость, что царили за дверью этой комнаты, уступили место совсем иной обстановке.

Белый мраморный пол, отражающий свет множества свечей с потолка ослепил девочку, и она сильно зажмурилась.

— 473-ья по вашему приказу доставлена! — прохрипел голос стражника, от которого в ушах девочки зазвенело.

Она бы и рада закрыть ушки, но кандалы тянули ее к полу.

— Отлично, сними кандалы и оставь нас, — прозвучал голос из дальнего угла помещения, чья хозяйка прекрасно заметила, что мышка еле-еле держится на ногах, и вот-вот упадет.

Беспрекословно выполнив приказ, страж быстро удалился.

— Четыреста семьдесят третья, — медленно повторила Хозяйка, осматривая девочку, что стояла в одной мешковине, грубой, грязной, местами дырявой, спадающей лохмотьями ей до колен.

— Удивительно, и как он всех вас помнит?! — усмехнулась она, даже не придав внешнему виду девочки особого значения.

— Наверное, потому, что каждую из них, он сам выловил! — прозвучал второй, звонкий голосок с каплей язвинки.

— Помолчи! — прервала его речь Хозяйка, и обращаясь к пленнице, продолжила:

— Ты ведь и сама знаешь, зачем я приказала тебя доставить?! — стала приближаться Хозяйка.

Мышка, не смея головы поднять, уставилась в пол перед собой и с дрожью подняла правую руку, ладошкой наверх. Достигнув мышку, Хозяйка, схватив ладошку девочки, провела по ней длинным когтем, что венчал ее указательный палец.

— Какая жалость, — отшвырнула она ее ладошку.

— На ней уже нет места для новых шрамов! — брезгливо бросила она.

— Но ничего, — подскочила к мышке Хозяйка, и, схватив ее за горло, с силой сдавила его, чем заставила мышку взглянуть на себя.

— Пока в тебе есть хоть капля «Рины», я не позволю тебе умереть, — с этими словами, она полоснула своим когтем по щеке девочки, отчего та вскрикнула, и была отброшена на пол.

— Насколько же вы слабы, — продолжила Госпожа, подняв на которую взгляд, девочка увидела, как эта жестокая особа слизывает ее кровь с когтя.

— Даже несмотря на то, чем наделены от природы, — говорила она, представ перед мышкой во всем своем зловещем великолепии.

Это была молодая на вид, высокая серебристо-голубоватого окраса полу мышь, полу крыса, с хищным выражением лица и длинными острыми когтями, с бездонными глазами цвета ночи, и хвостом, что держал ее слуга позади нее, тот самый, что язвил минуту назад. Она была одета в обтягивающее подчеркивающее ее худобу, одеяние темно-фиолетового цвета, с высоким воротом и подолом до пола, имеющим разрез сбоку.

— Жизнь простой мыши, да и крысы, скоротечна. К году они уже вполне могут отвечать за свои поступки. К двум-трем — достигают отрочества. К пяти — достигают возраста, когда сами могут стать родителями. В десять — наступает средний возраст. К пятнадцати — уже стареют. Редко, кто из них доживает до двадцатилетнего возраста… Всех ждет эта судьба, но не Вас! — указала она когтем на мышку, подзывая ее к себе.

Девочке ничего не оставалось, как повиноваться.

— Вы «Дети Рины», имеете то, о чем можно только мечтать. Ваш жизненный цикл куда дольше нашего. Кроме того, ваша кровь способна на многое… — подвела она девочку к стоящему в центре зала большому блюду, покоящемуся здесь на треноге, выкованном в форме когтистой костлявой лапы крысы.

— Еще, еще, еще! — шипела Хозяйка, сдавливая ручку мышки, полоснув ее до этого когтем, и сцеживая каплю за каплей кровь девочки в это блюдо.

— Да-а-а, достаточно лишь знать каждому из вас применение, и ваша кровь сделает свое дело, — потеряв терпение, она полоснула ладонь девочки поглубже когтем, отчего мышка сдавила зубки, силясь не закричать, а кровь потекла быстрее.

— С тебя достаточно, — оттолкнула она мышку, после того как наполнила дно блюда ее кровью.

— Госпожа, Госпожа, прошу, расскажите ее еще раз, умоляю, — закряхтел ее слуга, маленький крысеныш коричнево-серого цвета с голубоватым отливом в темно-синем одеянии, аккуратно причесанный, имеющий куда более ухоженный вид, чем серая мышка, распростертая на холодном полу, безнадежно глотающая слезы, и прижимающая раненую ручку к себе.

— А-а-а, ты про Легенду?! — протянула Госпожа, обернувшись на своего слугу, и чуть погладив его по подбородку, продолжила:

— Легенду о том, как наш Мир родился из пепла Великой Войны?! Как Пять Избранных основали Эйринию, даровав всем ее жителям Надежду и Мир… Фи, — фыркнула она, беря из рук слуги богато украшенный драгоценными камнями кубок.

— Этой Легендой пичкают всех детишек перед сном. Но лишь немногие… — с этими словами она зачерпнула в кубок кровь.

— Знают правду! — осушила она его.

— Их было не Пять, а Шесть, — утерла она кровь с губ.

— Шестым был тот, кто не пожелал делиться с обычными мышами своими Силами и Знаниями, как поступили другие. За это они изгнали его, предали забвению его память. Все, что он сделал — втоптали в грязь! Даже его имя вычеркнули из истории Эйринии. Из всех известных источников, кроме одного… — с этими словами она быстро направилась к постаменту, на котором хранилась ее драгоценность.

— Книга самого Аримаха… — проговорила она завороженно, и, отбросив красную ткань, которой та была накрыта, распахнула большую толстую книгу.

Даже один вид этого постамента, сделанного из костей мышей и крыс, внушал неописуемый ужас. Не говоря уже о Книге, чья обложка была выполнена из кожи мышей, натянутой между костями, и венчало ее переплет крысиный хвост, который являлся подобием закладки. От самой Книги веяло таким холодом и смертью, что девочка невольно сжалась, только от одного ее вида, и у нее дух перехватило.

— Она раскрывает не только Тайны прошлого, но и… — пролистав ее, найдя нужную страницу, Госпожа стала глазами читать нужные ей строки.

— Того, что еще… — оборвался ее голос, ибо в следующее мгновение перед ее очами промелькнули одно за другим видения, от которых ее закачало и она с глухим стоном рухнула на пол.

— Госпожа! — ворвался внутрь в зал страж, услышав стон Госпожи.

— Что случилось?! — кинулся он к ней.

Быстро придя в себя, и, отстранив своего слугу — крысеныша, она завопила во все горло:

— Деревня, деревня, что лежит на северо-востоке от устья реки! Сожги! Сожги ее дотла, Сур!

— И всех, всех убей! Хотя нет! Детей! Приведи мне, всех детей! — захлебываясь слюной лепетала она.

— Как прикажете, Госпожа Сцилла! Когда выступать?! — вытянулся в струнку страж.

— Немедленно, Сур! Сейчас же! — закричала она пуще прежнего.

Не успела бедная мышка понять, что к чему, как ее подхватила пара рук, и спустя минуту, она была брошена за решетку, откуда и прибыла.

— Сестра, сестра, — послышался неподалеку тихий детский голосок, во тьме сырой темницы, в которой кроме нее было еще не меньше десяти мышат.

— Тише, а то услышат, — ответила мышка, и подползла к той, что всем сердцем тянулась к ней.

— Что случилось? Даже отсюда были слышны ее крики.

— Она… Я… Не знаю как, но я видела то, что предстало ее взору, после прочтения той Книги…

— И…

— Этот был мышонок… С перстнем на левой руке… Это просто невозможно… Он… Слушай меня внимательно, — перешла на шепот мышка, прижимая к сердцу девочку помладше себя.

— Рано или поздно я выполню Обещание, данное тебе тогда…

— Но…

— Не перебивай… И запоминаний все, что я тебе сейчас скажу…

Глава 2
«Не терпи!»

Нахмыкивая себе под нос, вторя мелодии ударами молотка, забравшись на крышу, неустанно трудился в поте лица маленький мышонок светло-каштанового окраса, с голубыми глазами. Он был еще совсем юнец, но уже умело держал увесистый молоток в мозолистых ладонях. Останавливаясь лишь, чтобы сплюнуть на ладоши и размять кисти пальцев, что начинали затекать. Вот уже не первый час мышонок в коричневых штанишках, простой деревенской рваной рубашке серого цвета, изнемогая от жажды и усталости колотил крышу, небольшого деревянного домика, что совсем прохудилась.

Благо на крыше было все, что ему требовалось для выполнения работы. Доски и гвозди были нагружены им сюда заранее, а вот насчет воды, он не подумал. Но слезать, без разрешения старших, он не смел. Поэтому все, что ему оставалось — это приложить немало усилий, чтобы поскорее завершить свою работу.

Стирая пот с лица, он краешком глаза любовался вечерней мглой. Солнце было близко к закату, и начинало скрываться за верхушками самых высоких деревьев. Но до наступления вечера оставалось еще пару часов. А значит и времени, на завершение работы было хоть отбавляй.

— Марк, Марк! — послышался девичий голосок снизу.

— А? Кто там? — чуть сполз по крыше вниз мышонок.

— А это ты Аля? Что тебе? — свесив голову вниз, он увидел маленькую светло-русую мышку, с лазурного цвета глазками. Она стояла возле лестницы, приставленной к крыше с кувшином воды, облаченная в нежно голубой сарафанчик, спадающих почти до земли.

— Марк, я водички принесла! Хочешь пить?!

— Ты еще спрашиваешь? Да я умираю от жажды, но… — осекся мышонок, озираясь по сторонам.

— Мне не велено спускаться до тех пор, пока все не сделаю.

— Тогда я сама, — хотела начать подъем мышка, но Марк остановил ее.

— Стой! Ты чего удумала?! Не стоит, сейчас я сам спущусь. А то еще ушибешься, а мне потом по шеям дадут, — бросил ей Марк и втянувшись с головой на крышу, приложил обе руки к сердцу.

— Ах, Аля-я-я, — вздохнул он протяжно, ловя себя на мысли, что в который раз эта девочка вызывает у него в груди некий трепет и восхищение, как легкое облачко посреди ясного дня приносит ликование и радость.

— Ну ладно, была не была, — похлопал себя по щекам Марк, присел, пригладил волосы на макушке, и начал спускаться по лестнице вниз, где его ожидала маленькая светло-русая мышка в голубеньком сарафанчике.

— Марк, держи, — протянула она кувшин мышонку, грязному, чумазому, с ободранными коленками.

— Спасибо, — поблагодарил ее Марк, осушив до капли кувшинчик за пару глотков.

— А теперь беги, а то Воспитатель заметит.

— Марки, — чуть замялась девочка, выкручивая ручки за спиной, называя его так, когда хотела о чем-то попросить.

— Да Алюсик?! — улыбнулся ей мышонок, пытаясь встретиться с ней взглядом.

Но мышка бегала голубенькими глазками по земле, явно что-то пряча у себя за спиной.

— Ну, говори, — мягко молвил Марк, сделав к ней шаг.

— Я хотела… — начала она, протягивая кулачок из-за спины, и хотела разжать его, но внезапный протяжный возглас нарушил все ее планы:

— А-а-а! Снова ты — Бездарный Марк, — вышел из-за угла дома пухленький рыжий мышонок, в длинной деревенской рубахе, подпоясанной кожаным ремнем, в сопровождении двоих мышей постарше, также отличавшихся прилежным видом своих одежек.

— Андриник тебе чего? Снова пришел позлорадствовать?!

— Больно надо, слишком много чести для сиротки из прихожки, — хотел было пройти мимо Андриник.

— А что у нас там?! — завидев что Аля, что-то прячет за спиной он подскочил к ней.

— Не смей! — хотел кинуться к нему Марк, но был схвачен двумя серыми мышами, приятелями рыжего.

— А? Ты что-то сказал?! — приложил к уху ладонь Андриник, наиграно бросая взгляд на Марка, которому, чтобы не брыкался, отвесили пару ударов в живот.

— Вот и хорошо. Не понимаю, куда смотрит Король. Мало того, приютил таких, как ты, так еще вешает содержание на Нас! — говорил Андриник, силясь вырвать из рук девочки ее ценность, с которой она никак не хотела расставаться.

— Вы этого не заслуживаете, — пнул землю ногой рыжий к лицу Марка, что после удара упал на колени.

— Ха и это все?! — наконец вырвал Андриник из рук девочки ее подарок Марку.

— Хорош подарок! Как раз под стать такому, как ты, — бросил Андриник к своим ногам глиняную фигурку, в виде сердечка, которую не замедлил раздавить ногой.

— Упс! Прости, кажется, я на что-то наступил, — бросил с издевкой Андриник мышке, которая, расплакавшись, кинулась, заливаясь слезами, прочь отсюда.

— Ах, ты-ы-ы! — прорычал Марк и недолго думая, сжав ладони в кулак кинулся на обидчика.

Только Марк успел нанести пару ударов по наглой рыжей морде, как друзья Андриника, оторвали его и поволокли по земле в сторону.

— Ты еще за это заплатишь, сиротка! — вскочил на ноги рыжий мышонок и, утирая губу, нанес несколько ударов ногами по Марку, который глухо застонал.

— Глотай пыль! Такие, как ты, большего не заслуживают, — усмехнулся Андриник и под одобрительные смешки своих приятелей направился прочь.

Марк не сразу поднялся. Слова, брошенные этим выскочкой, заставили его вскипеть. Схватив камень, и поднявшись на колени, он хотел швырнуть его им в след, но в последнее мгновение его рука была остановлена сухой рукой взрослого.

Затем последовал мощный подзатыльник.

— Марк, снова ты напрашиваешься на неприятности! — закричал прямо мальчику в ухо пельно-коричневого окраса мышь в летах, одетый в темно-серую робу до пола.

— Воспитатель, это все он начал! Он обидел Алю, и я… — запротестовал Марк, но мышь, не желая ничего слушать, схватил розгу, что всегда носил с собой, и в воспитательных целях пустил ее в дело.

— Ты хоть понимаешь, что ты чуть не натворил?! — отходил Воспитатель Марка по хвосту.

— А-а-а-а, — сквозь зубы прошипел Марк, сдержав крик боли, не желая привлечь внимание к своему стыду Андриника и его прихвостней.

— Разве ты не знаешь, чей он сын?!

— Конечно, знаю! Он сын своего отца — старосты деревни! Такой же дурень, и хвастун…

— Ах так?! — схватил мышонка за ухо Воспитатель и потащил за собой.

— Только благодаря милости его отца, наш Приют еще не закрыли. Король давно прикрыл всю помощь таким, как мы, и если бы не…

— Вы продолжаете его выгораживать, даже после всего, что он сделал и сказал?! — не желал сдаваться Марк.

— Пока я нужен хоть одному из вас, пока стоят стены нашего Приюта, я буду закрывать глаза на все несправедливости окружающего нас мира! — остановился Воспитатель возле другого небольшого деревянного домика, которым и был приют.

— Он лишил нас приютского дома, переселил в склад, где крыша течет, и стены ветер пропускают. А нас — ваших подопечных, заставляет на него вкалывать с раннего утра по поздней ночи, и вы до сих пор все терпите!?

— Марк! — схватил мышонка за оба плеча мудрый воспитатель. — Понимаю, тебе все это кажется несправедливым. Но порой, ради других, приходится закрывать глаза на несправедливость, что царит в округе.

— Не понимаю, и не желаю понимать!

— Когда подрастешь, ты вспомнишь мои слова, и сам поймешь. А пока, ты не оставляешь мне иного выхода, как посадить тебя в подвал.

— Что?! — заметался Марк, но старик крепко сжал ему загривок, и через секунду втолкнул его в открытую дверь, что вела в подвальное помещение.

— Посиди здесь с денек, остынь и поразмысли над моими словами, — бросил напоследок мышь, и, закрыв дверь на замок, удалился, оставив Марка одного.

— Ну, надо же?! — чертыхнулся мышонок, оказавшись в темном сыром тесном подвальчике.

Пометавшись из угла в угол, ему больше ничего не оставалось, как успокоится, сесть на пол и погрузиться в мысли.

— Марки, Марки, — донесся со стороны двери тихий шепот, когда на улице стало темнеть.

— Али?! Не стоило тебе приходить сюда, Старик Икиш живого места на тебе не оставит, если застанет тебя…

— Прошу возьми, — протянула она ему сверток. — Там пирожок.

— Надкусанный, — усмехнулся Марк, получив посылку, что еле влезла в щель между дверью и полом.

— Спасибо!

— Тебе спасибо… Я видела, как ты его… И чтобы не говорил Дедушка Икиш — не терпи…

— Чего именно?! — спросил Марк, быстро разжевывая пирожок.

— Никогда не переставай бороться с несправедливостью, — молвила девочка, утирая слезу.

— Аля, обещаю тебе! Кстати, прежде чем ты уйдешь, скажи, что ты хотела подарить мне? Андриник раздавил это прежде чем я…

— Это… — отвернулась она от него.

— Да, скажи хоть на ушко, — прижал левую сторону щеки к двери Марк.

— Я… — замялась девочка, но услышав непонятные шорохи поблизости, кинулась к двери.

Сквозь щелочку в двери девочка чмокнула Марка в щеку. После до ужаса засмущавшись, также внезапно исчезла из виду.

Марк только и успел рот раскрыть, хоть обрывком, но почувствовал ее поцелуй, как ее и след простыл.

— Бороться и не сдаваться говоришь… Хорошо-о, — протянул Марк. — Вот только выберусь отсюда, мы с тобой вместе сбежим из этой проклятой деревни. Тогда-то и заживем так, как захотим.

Поймав себя на этой мысли, он широко зевнул, и облокотившись об стену прилег лицом к двери.

Не прошло и пары минут, как Марк, вымотавшийся на обязательных работах, уснул без задних лап.

Глава 3
«Беги! Борись! Помни!»

Как бы сильно не был измотан мышонок, ему все не давал покоя один сон. Раз за разом, он промелькал у него перед глазами. Вначале он был наполнен лишь счастьем и весельем. В нем он видел себя, мчавшегося со всех ног по полю, сплошь усеянному одуванчиками. А впереди, там, где заходило солнце, к нему навстречу бежала девочка Аля. Ее лица он не видел, и сама она была в тени. Но он точно знал, что эта мышка именно она.

Но с каждым повтором сна, менялось все в округе. Вначале поле покрылось сухой выжженной на солнце травой. Затем набежали свинцовые тучи. Но Марк старался не придавать этому значения. Ведь к нему по-прежнему неслась с распростертыми руками светло-русая мышка.

Как бы сильно он не желал поскорее ее достичь, и наконец, обнять, прижать к сердцу, и сказать ей то, на что не решался с тех самых пор, как она появилась в приюте.

И вот наконец, после долгих томительных ожиданий, показавшихся Марку вечностью, он добежал до мышки. Тяжело дыша, как после хорошей пробежки, он замер на месте. Остановилась и мышка. Он по-прежнему не видел ее лица, но уже чувствовал всем сердцем, что вот он — момент истины настал. Мальчик открыл рот, готовясь вымолвить слово, но мышка вдруг подняла ладошку и тихо прошептала:

— Беги!

— А?! — не расслышал Марк, и, поддавшись на миг вперед, замер в ужасе.

Перед ним предстала вся исхудавшая, чумазая, совершенно ему незнакомая мышка. В ее глазах, цвета зелени, он прочитал столько боли и отчаяния, что паренек на миг опешил.

А когда вновь хотел открыть рот, та повторила уже громче и отчетливее:

— Беги!

В этот самый момент сон оборвался. Марк оказался разбужен душераздирающим воплем где-то неподалеку.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 90
печатная A4
от 1115