Бесплатный фрагмент - Вернись к моему сердцу

Глава 1. Вероника

«Самое долгое путешествие — это путь к самому себе. А самое короткое — в объятия, которые помнят твое сердце»

Такси эконом-класса из Москвы в Зарайск пахнет нагретой кожей старых сидений, соляркой и вязкой тревогой. Я падаю на пассажирское, сжимая ручку дорожной сумки так, что костяшки белеют. Чуть больше двух часов — и я окажусь там, где не была двадцать лет. В доме, который когда-то пах бабушкиными пирогами, а теперь лишь болезненной ностальгией по прошлому.

Мой телефон вибрирует. На экране я вижу сообщение от агента по недвижимости: «Вероника, подтвердите выезд. Покупатель горит желанием». Я тоже горела желанием. Но поскорее закончить с этим. Продать тот дом, забыть обо всем и двигаться дальше. Я отключаю телефон и прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Мысленно возвращаюсь в Зарайск. Кадрами старой киноленты в голове мелькают воспоминания: вишневый закат над рекой Осётр, краснокаменная водонапорная башня, упирающая мерлоны в высокое синее небо, бескрайние зеленые поля по которым мы любили носиться с Лёшей во время дождя.

Лёша. Имя всплывает само, против моей воли. Мой первый. Тот, с кем я сидела на поваленном бревне в роще и вслух мечтала о Париже. Тот, кому я обещала вечность в семнадцать лет. И тот, который прислал мне телеграммой всего четыре слова: «Прости, я не могу» и этим разбил мне сердце.

Я так не хочу приезжать туда, ведь знаю, что Лёша увидит меня, обязательно увидит — его дом всего в нескольких шагах от моего. Я знаю, что не смогу просто выйти из машины, как ни в чем не бывало, столкнуться с его карими глазами и поздороваться кивком, не смогу приветствовать его жену и детей, которых он, наверняка наделал целую кучу.

Я хмурюсь своим мыслям и пытаюсь их отогнать. Они глупые, ведь, в конце концов, я уже не трусливая двадцатилетняя девчонка. Сейчас я — успешный дизайнер, чьи проекты публикуют в журналах. Именно благодаря тому, что Алексей бросил меня тогда, так нелепо и подло, после учебы я осталась жить в столице, и уже видела Париж и даже больше. Так отчего же я боюсь этого города, как огня?

Я открываю окно. Воздух здесь другой. Густой, сладкий от цветущих лип, с горьковатой нотой дыма из печных труб. Он обволакивает, как одеяло, и душит, как петля.

Такси подбрасывает на колдобинах. Вот он, мой «любимый» Зарайск. Почти не изменился. Только вывески другие. Я со стоном закрываю глаза, пытаясь представить свою квартиру в Москве, ее молочные стены после ремонта, запах свежей краски. Любое воспоминание, которое не ведет к этому городку и не к Лёше.

Но приходит другое. Внезапное и обжигающе яркое. Не лицо моей первой любви, а ощущения. Его шершавые от работы в отцовской мастерской пальцы на моей талии. Горячее дыхание в шею. Влажная от травы спина. И его хриплый шепот: «Я тебя никому не отдам, Ронка… Никому».

Я резко открываю глаза. Сердце колотится где-то в горле. Глупости. Ностальгия — это болезнь, которая приукрашивает трупы прошлого.

Машина останавливается у нужного адреса. Я выбираюсь из авто и вижу яблоневый сад и дом. Он стоит точно такой же, как на последней фотографии бабушки — чуть покосившийся, но гордый и родной. Сердце сжимается, а вдыхаю полной грудью и поднимаюсь на крыльцо. Входная дверь скрипит. Голову кружит запах старой древесины, яблок и времени. Пыль мягко танцует в лучах заходящего солнца. Все так, как было раньше, и в то же время — все совсем по-другому.

Я прохожу на кухню, ставлю сумку на стол, и тут же слышу звук шагов за спиной. На мгновение я замираю, но тут же беру себя в руки и резко разворачиваюсь, придав лицу самый свирепый вид, на который только способна моя мимика. Но вся моя игра тут же сходит на нет, потому что передо мной тот, кого я совсем не была готова увидеть не в воспоминаниях, а наяву.

Лёша стоит в дверном проеме кухни. Он загорелый, высокий, и с годами широко раздался в плечах. Лицо, которое я помнила мальчишеским, стало мужественным, угловатым и резким. В темно-карих, почти шоколадных глазах, которые когда-то смотрели на меня с пронзительным обожанием, — лед в обрамлении сеточки морщин.

— Вероника, — он ядовито выплевывает мое имя. Оно звучит у него на языке как ругательство.

— Лёша, — мой голос предательски надламывается. Я чувствую себя девочкой, пойманной на месте преступления. — Что ты… Как ты здесь?

Он делает шаг вперед, и свет от окна падает на него. Простая серая футболка обтягивает мощный торс. Джинсы потерты на коленях. Его руки… Боги. Его руки. Они большие, с выступающими венами и покрытые мелкими белесыми шрамами. Руки мужчины, который работает. Руки, которые я помню на своем теле. И на безымянном правой руки… Да, мне не показалось. На нем нет кольца.

Он смотрит на меня, на мой столичный приталенный тренч, на каблуки, на идеальный нюдовый маникюр. Его взгляд скользит по мне с нежностью наждачной бумаги, сдирающей с комода лак. На секунду он задерживается на моих густых волосах, цвета липового меда, изучает овал лица и четкую линию подбородка, но, дойдя до серых строгих глаз, отворачивается.

— Баба Аня просила присматривать за домом, когда почувствовала, что скоро ее не станет, — его голос низкий и отстраненный, без единой ноты тепла. — Ключ под ковриком брал, как всегда. Я заходил, проверял трубы.

— Спасибо, — выдавливаю я. Воздух между нами густеет, становится тягучим, как масляная морилка. Я чувствую каждый его вздох, каждое движение грудной клетки.

Лёша проходит мимо меня, к выходу. От него пахнет деревом. Свежей стружкой, лаком и еще чем-то диким, чисто мужским. Этот запах бьет меня прямо в живот, заставляя кровь бежать быстрее.

В дверях он оборачивается.

— Завтра приду, посмотрю, что тут еще нужно починить. Для продажи.

— Не нужно. Я вызову…

— Я обещал бабушке, а не тебе, — он перебивает меня, и в его тоне звенит сталь. — Обещания здесь еще кое-что значат.

И он уходит. Я остаюсь стоять посреди кухни, дрожа, как осиновый лист. Я медленно поднимаю руку и касаюсь своего горла. Кожа под пальцами горит. Он не прикасался ко мне, но кажется, будто он это сделал. И самое ужасное, самое постыдное — где-то глубоко внутри, под слоями обиды, вины и усталости, дрогнуло что-то до боли знакомое.

Глава 2. Алексей

Я бью кулаком в стену сарая. Один раз. Еще. Дерево отзывается глухим стоном. Боль в костяшках — ничто, по сравнению с тем адом, что творится у меня внутри. Она здесь. Вероника здесь.

Не девочка с косичками и смеющимися глазами, а женщина. Строгая, отполированная, как глянцевый манекен из столичного журнала. От нее пахнет деньгами и другим, чужим миром. Тот мир когда-то отнял ее у меня. Забрал одной насмехающейся телеграммой: «Прости, я не могу», которую я так и не сумел выбросить.

Двадцать лет. Двадцать лет я залечивал эту рану, как умел. Сначала работой. Потому дочкой. Попытками перепить и забыть. А сегодня вечером, заходя в этот проклятый дом, чтобы проверить трубы, я поймал себя на том, что жажду найти о ней хоть какое-то напоминание. Ее заколку, ее старый дневник, что угодно. Как идиот.

И вот она стоит посреди баб Аниной кухни, вся такая неприступная, а в глазах — тот же испуг, что был тогда, когда она сказала, что уезжает поступать в институт. Я видел, как она сжалась, когда я проходил мимо. Чувствовал, как воздух вокруг нее зарядился током. Она меня боится. И черт возьми, это лучше, чем равнодушие. Пусть боится.

Мои пальцы сами собой сжимаются, вспоминая, как я чуть не потянулся, чтобы коснуться ее руки. Черт возьми, и каким же дураком я себя выставил! «Обещал бабушке», ага. Да я бы сжег этот дом дотла, лишь бы не видеть ее снова.

Дверь мастерской открывается.

— Пап?

Лиза, моя девочка. Ее глаза, точь-в-точь как у матери, смотрят на меня с беспокойством.

— Ты чего тут молотишь?

— Ничего, дочка. Дверь заедала, — отвожу взгляд, прячу сбитую руку в карман.

Она не верит. В свои двенадцать она видит меня насквозь.

— Это из-за той тетеньки, что приехала в старый дом? Бабушка Аня о ней говорила, что вы дружили, а потом…

Я резко оборачиваюсь.

— Лиза, хватит!

Она вздрагивает. Я тут же жалею о своей резкости. Черт. Она не виновата, что ее отец — слабак, которого эта женщина может свести с ума одним только появлением.

— Прости, — выдыхаю я. — Просто… не будем об этом. Ладно?

Лиза кивает, но во взгляде у нее читается любопытство и легкая жалость. Умная у меня девочка. Слишком умная для своих лет.

Вечером я не могу есть. Сижу на крыльце своего дома, пью пиво, но оно горчит. А перед глазами стоит Ронка. Не сегодняшняя, а тогдашняя. С мокрыми от дождя золотистыми волосами, прилипшими к щекам. Она смеялась, запрокинув голову, а потом внезапно замолкала, когда я целовал ее шею. Ее кожа под моими губами была горячей и соленой. Она содрогалась и прижималась ко мне всем телом, шепча мое имя…

Я откидываю бутылку, и она с глухим стуком разбивается о забор. Это было так давно, что пора бы уже и забыть. Выбросить, вырвать и вычеркнуть. Но мое тело, мое предательское тело, помнит все. Помнит, как она обхватывала ногами мою поясницу, когда я прижимал ее к стене сарая. Помнит, как ее пальцы впивались в мои волосы на затылке. Помнит тихие, прерывистые стоны, которые она пыталась заглушить, прикусив мою губу.

Я встаю и иду в дом. Мне нужен душ, и непременно ледяная вода. Я встаю под струи, но она не смывает мое наваждение. И ничего не смоет, когда она уже здесь. В моем городе. В моем воздухе. В моей крови.

Завтра я снова пойду к ней. Посмотреть, «что нужно починить». Я ненавижу себя за эту слабость, но я не могу иначе. Я должен увидеть ее снова. Должен доказать себе, что она — просто призрак, который не имеет надо мной власти.

Но когда я закрываю глаза, я снова вижу ее испуганный, огромный взгляд серо-голубых глаз. И чувствую, как по мне пробегает ток.

Глава 3. Вероника

Утро в доме бабушки оказывается оглушительно тихим. Ни гудков машин, ни вибрации телефона, только щебет птиц за окном и скрип старых половиц под ногами. Я провела ночь в своей девичьей комнате, и мне снился Лёша и наше детство. Точнее, это были даже не сны, а навязчивые, обрывочные воспоминания, которые просачивались в сознание в момент между сном и явью.

Я спускаюсь на кухню, ставлю чайник со свистком на огонь. Газ уютно шумит, от его жара становится теплее, и это успокаивает. Я должна сосредоточиться на деле: составить список того, что нужно выбросить, а что оставить перед продажей.

Мысль о сделке вызывает странное сжатие в груди. Я завариваю чай, отхлебываю и обжигаю рот. Нет, это все чушь. Сентиментальность. Сейчас важна только продажа, именно за этим я и приехала.

Закончив с завтраком, я решаю начать с чердака. Пыль здесь лежит нетронутым слоем. Сундуки, старые чемоданы, коробки с елочными игрушками. И вот она — моя шкатулка. Та самая, обклеенная наклейками от жвачек «Love is…». Сердце замирает, когда я с трепетом открываю ее.

Сверху — засохшая веточка сирени. Ниже — наши фотографии с Лёшей, сделанные на полароид. Мы на качелях, у реки, смеемся. Его рука на моем плече сжимает его с такой напористостью, что мне становится жарко.

А под фотографиями… письма. Которые писала не я.

Почерк, который я узнала бы из тысячи. Неровный, резкий, будто слова высекались на камне. Конвертов нет, просто сложенные друг на друга листы. Я разворачиваю первый.

«Ронка, привет! Прошло две недели с прошлого письма. Ты не ответила, хотя обещала писать. Почему ты так? Я тут был в Москве три дня, и искал тебя. А твоя соседка сказала, что ты уехала на практику. Ты что, избегаешь меня? Я люблю тебя. Вернись в Зарайск. Или хотя бы напиши мне. Твой Лёшик».

Воздух перестает поступать в легкие. Я никогда не получала этого письма. И следующего тоже. Ни одного из них. Мама… О, боже. Моя мама, которая всегда говорила, что он мне не пара, что «он останется тут гнить, и ты с ним». Это она должна была их перехватывать. Ей, работавшей на почте, это не составило бы труда.

Я с жадностью разворачиваю последний листок. Это письмо короче, написано с яростью.

«Прошло четыре месяца, Вероник. Я получил телеграмму и все понял. Ты выбрала свою жизнь. Хорошо. Я научусь жить без тебя. Научусь тебя ненавидеть. Это будет проще, чем так… скучать».

Последняя строчка подписана не «твой Лёшик», а просто — «Алексей».

Слезы капают на пожелтевшую от времени бумагу, размывая чернила. Вся моя взрослая жизнь, мой неудачный брак, моя «успешность» — все это было построено на лжи. Он получил ту же теллеграмму, что и я, и, очевидно, тоже не получал моих писем, которые я, конечно, писала. В том, что за всем этим стоит моя мать, у меня не осталось сомнений. Жестоко и больно, и тем хуже, что она не выбросила их, а просто оставила тут.

Вдруг снизу доносится скрип входной двери и тяжелые, мужские шаги.

— Есть кто?

Его голос. Лёша.

У меня поднимается паника. Я судорожно пытаюсь запихнуть письма обратно в шкатулку, стираю слезы, но они продолжают течь. А я в отчаянии застываю посреди чердака, прижимая к груди эту коробку с нашим разбитым прошлым.

Люк на чердак открывается, и его голова появляется в проеме. Он видит меня. Видит мое заплаканное лицо и шкатулку в моих руках. Взгляд Леши становится пристальным и жестким.

— Почему ты плачешь? — его голос тихий и настороженный.

Я не могу вымолвить ни слова. Я просто смотрю на него, и все мои стены, которые я выстраивала годами, рушатся в одно мгновение.

Он медленно поднимается по приставленной лестнице и оказывается со мной в пыльном пространстве. Воздух снова наэлектризован, но теперь по-другому.

— Вероника? — он произносит мое имя уже без злости, с каким-то непонятным напряжением.

Я протягиваю ему письмо. Тот листок, где он писал о ненависти. Моя рука дрожит. Лёша берет его. Читает, и его лицо каменеет, а челюсть напрягается.

— Где ты это нашла?

— Они… они были здесь. Все это время. Я не знала, клянусь, я не знала. Я не получала ни одно из них. И я не отправляла тебе телеграмму. Все это время думала, что это ты бросил меня таким способом.

Он смотрит на меня, и в его глазах я вижу недоумение и борьбу. Годы обиды и боль сталкиваются с этим неожиданным открытием. Он делает шаг ко мне. Чердак низкий, и он вынужден слегка наклониться. Он так близко, что я снова чувствую его запах — дерева, солнца, мужчины.

— Так значит, — его голос срывается на хриплый шепот, — ты не предавала меня тогда? Ты просто не получала моих писем… Ну конечно… Твоя мать. Я должен был догадаться.

В его глазах нет больше льда. Я не могу ответить. Я могу только кивнуть, снова роняя слезу. Он медленно, будто боясь спугнуть, поднимает руку. Его пальцы, шершавые и сильные, касаются моей щеки. Стирают слезу. Прикосновение обжигает меня, как раскаленное железо. Все мое тело вздрагивает от этого простого жеста, и я забываю, как дышать.

Его взгляд падает на мои губы.

— Все эти годы… я думал… — он не договаривает.

Его лицо так близко. Его дыхание смешивается с моим. Прошлое, настоящее и эта внезапная, ошеломляющая правда висят в пыльном воздухе между нами. Исчезни вся вселенная в этот момент, я бы даже не заметила.

Он не целует меня. Он просто заглядывает в глаза, и его большой палец проводит по линии моей скулы, затем по нижней губе. Этого достаточно, чтобы ноги подкосились.

— Черт, — тихо выдыхает он, и одергивает руку. — В любом случае, прошло уже много лет и… Я не считаю, что теперь это имеет значение.

Внутри меня что-то надламывается, и я понимаю, что падаю в пропасть. А она смотрит на меня глазами человека, которого я когда-то любила больше жизни.

Глава 4. Алексей

Ее кожа под моими пальцами горит. Я чувствую мелкую дрожь, бегущую по ее телу, когда я касаюсь ее губы. Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, в которых смешались слезы, шок и что-то еще… Что-то, от чего кровь пульсирует у меня в висках и стягивает живот в тугой узел.

Все эти годы. Все эти годы я носил в себе образ холодной подлой женщины, которая сбежала, не оглянувшись и бросила меня через чертову бумажку, даже не написанную ее рукой. А она… она просто не получила моих писем, как и я не получил ее. Она не предавала нас.

Мысли путаются, гнев и ярость, которые я лелеял как броню, вдруг дают трещину. Я отступаю на шаг, опускаю руку. Воздух на чердаке спертый, от него кружится голова. Или это от ее близости?

— Нам нужно отсюда выбраться, — говорю я, и голос мой звучит хрипло. — Здесь дышать нечем.

Она молча кивает, все еще прижимая к груди ту проклятую шкатулку. Я спускаюсь первым, чтобы подстраховать ее. Мои ладони охватывают ее талию, когда она ставит ногу на ступеньку. Она легкая, как пушинка. Я чувствую тепло ее тела сквозь тонкую ткань домашней футболки. Мне требуется вся моя воля, чтобы отпустить ее, как только она оказывается внизу.

Мы спускаемся в кухню. Солнечные лучи падают на пыльный пол. Она ставит шкатулку на него и поворачивается ко мне.

— Лёша… я…

— Не надо, — обрываю я ее. — Не надо.

Я не готов это слушать. Не готов к этому разговору о том, что больше не играет роли. Потому что, если мы начнем объясняться, эта хлипкая защита, что у меня осталась, рухнет окончательно. А за ней — пропасть и желание, которое я чувствую к Ронке сейчас, еще острее, чем в юности, потому что оно годами настаивалось на злости, на боли и теперь на этой чертовой правде.

Я подхожу к окну, отодвигаю занавеску. Вижу свой дом на другой стороне улицы, сарай, мастерскую и рутинную, понятную жизнь.

— Я пришел, чтобы посмотреть на пол в прихожей. Баба Аня жаловалась, что скрипит, — говорю я, пытаясь вернуться к делу — к тому, что безопасно.

— Хорошо, — ее голос тихий, сдавленный.

Я иду в прихожую, встаю на пол. Доски и правда скрипят. Я приседаю, провожу рукой по дереву, ищу источник. Я чувствую ее взгляд на своей спине. Он физически ощутим, как прикосновение.

— Нужно укрепить балки, — говорю я, чтобы разрядить обстановку. — И, возможно, заменить пару досок.

— Делай, как считаешь нужным, — она стоит в дверном проеме, опершись о косяк, и смотрит на мои руки.

И снова повисает тишина. Но теперь не враждебная. Она полна всего, что мы друг другу не сказали. Она кричит о двадцати годах разлуки и о пяти минутах на чердаке, которые перевернули все.

Я встаю, отряхиваю руки. Поворачиваюсь к ней. Мы смотрим друг на друга через несколько шагов расстояния, и это расстояние кажется мне целой вселенной, которую я могу преодолеть одним движением.

— Я приду вечером с инструментом, — говорю я и зачем-то поясняю, — сейчас мне надо поработать.

— Хорошо, — снова это слово. И пауза. — Останешься на ужин?

Вопрос повисает в воздухе. Я вижу в глазах Ронки ту же неуверенность и страх, что и у меня. Я делаю глубокий вдох. Запах дома, ее духов, пыли и дерева смешиваются в один коктейль, который бьет в голову.

— Останусь, — слышу я свой собственный голос.

Она медленно выдыхает, и по ее лицу пробегает тень улыбки.

— Я приготовлю, — говорит она.

Я киваю и иду к выходу. Моя спина напряжена, я чувствую ее взгляд. Только за дверью, на свежем воздухе, я позволяю себе выдохнуть и провести рукой по лицу. Черт возьми. Что я делаю? И почему я чувствую это как… возвращение домой?

Глава 5. Вероника

Лëша согласился остаться на ужин. Эта мысль звенит в голове, как колокольчик, и отзывается приступом паники. Что я делаю? Я должна составлять опись имущества, звонить риэлтору, который уже наверняка рвет и мечет, а не готовить еду для мужчины, которого фактически совсем не знаю. И, в конце концов, он ведь ясно дал понять, что прошлое для него больше не играет роли. Разум подсказывает, что то же самое должна чувствовать и я, ведь пролетела уже половина жизни, и ни той меня, ни того мальчишки больше нет.

Но ноги сами несут меня на кухню. Я открываю холодильник и, разумеется, там нет ничего, кроме пары обезжиренных йогуртов, которые я привезла с собой из Москвы.

Я чертыхаюсь, и возвращаюсь в свою комнату за сумкой и деньгами. Доставки продуктов в Зарайске нет, и ближайший к дому магазин в пятнадцати минутах ходьбы, но мне даже нравится мысль о прогулке — она поможет мне остудить голову после той правды, что так некстати на меня свалилась и разворошила внутри гудящий осиный рой.

Я распахиваю деревянную дверь, покрытую потрескавшейся белой краской, и выхожу во двор. Воздух после ночного дождя свеж и чист, а роса, еще не высохшая на траве, оседает на штанинах джинс. Я вдыхаю полной грудью сладкий яблочный ветерок, и этот момент в кармане вибрирует телефон. Мысленно молясь, чтобы звонящим оказался не агент по недвижимости, я вытаскиваю мобильный. И тут же понимаю, что лучше бы это был риелтор. На экране светится: «Мама».

Я гляжу на экран, и внутри что-то с хрустом надламывается, и горячая волна подкатывает к горлу. Я с силой провожу пальцем по экрану, принимая вызов.

— Да, мама, — мой голос звучит чужим, плоским тоном.

— Вероника, наконец-то! — мама легко выдохнула и привычно затараторила со смесью беспокойства и упрека, не давая вставить ни слова. — Я уже начала волноваться. Ну как ты доехала? В этом богом забытом месте, наверное, даже нормальной связи нет. Когда собираешься возвращаться? Представляешь, Олег снова звонил, интересовался тобой. Говорит, по тебе скучает. Обязательно напиши ему, слышишь?

Имя бывшего мужа прозвучало как подзатыльник и насмешка одновременно.

— Олег? — я заставляю себя рассмеяться, коротко и ядовито. — Серьезно? Ты сейчас звонишь мне, чтобы передать, что мой бывший муж, который, если ты забыла, изменял мне со своей двадцатипятилетней ассистенткой и в итоге ушёл к ней, по мне скучает, и мне надо с ним поговорить?

На том конце провода повисает удивленное молчание, но лишь на мгновение.

— Верон, что с тобой? Ты не в себе? Я же просто беспокоюсь. Ты всегда была такой впечатлительной, а после развода стало и того хуже… Думаю, тебе просто нужно вернуться в Москву, в свою квартиру, к нормальной жизни. А не сидеть в этой развалюхе, вдалеке от цивилизации. И да, естественно, с Олегом стоит попробовать ещё раз! Мужчины часто делают глупости, но это не означает, что надо до конца своих дней на него дуться, и вообще, кто, если не он, ты ведь уже не девочка… Так, когда ты там заканчиваешь со всем? Мне нужна помощь на даче.

— В развалюхе, — медленно повторяю я, и мой голос начал набирать силу, сметая всю былую покладистость. — В этой развалюхе, мама, у меня могла бы быть настоящая жизнь, пока ты ее не уничтожила. И я больше ничего не хочу слышать про Олега!

— О чем ты говоришь? — голос матери становится холоднее.

— О письмах Лëши, мама, — я сжала смартфон так, что чехол заскрипел под пальцами. — Я нашла их здесь, на чердаке. Все письма, которые он писал мне. Каждое.

Молчание в трубке замирает до гробового.

— Я… я не знаю, о чем ты, — попыталась солгать мать, но в ее голосе послышалась неуверенность.

— Не ври! — кричу я. — Не смей мне лгать! Ты не просто забрала их и оставила в моей же шкатулке, но и отправила нам обоим те чертовы телеграммы! Ты украла у нас двадцать лет! Двадцать лет я думала, что он просто стер меня из своей жизни! А он… — мой голос ломается, — он писал, что любит. Он искал меня!

— И что с того? — голос матери вдруг становится жестким, защитно-агрессивным. — Я делала то, что было лучше для тебя! Он — никто, его семья — никто! Он остался бы тут, пить с друзьями и работать на заводе, а ты? Ты похоронила бы в этой дыре все свои таланты, все свои амбиции из-за детской глупости! Я лишь не позволила тебе сломать свою жизнь!

— ТЫ ее и сломала! — кричу я, хватаясь за забор. Слезы текут по моему лицу, но я их не замечаю. — Ты решила, что можешь отнимать у меня право на выбор и на ошибку! И знаешь, что самое ужасное? Что я вышла замуж за этого урода, которого ты считала «достойной партией», а в итоге он предал меня, унизил, заставил чувствовать себя никчемной, а ты до сих пор пытаешься подложить меня под него, как будто ничего не случилось!

— Ты неблагодарная! — в голосе матери звенят истеричные нотки. — Я посвятила тебе всю жизнь! Растила одна, вкладывалась, обеспечивала тебе будущее! А ты теперь винишь меня в своих неудачах? И, если уж на то пошло, то ничего «страшного» действительно не случилось, тебе просто не хватает мудрости, чтобы это понять.

— Это не «мои неудачи», а последствия твоих эгоистичных решений! — выдыхаю я, внезапно устав. Гнев сменился леденящей, окончательной ясностью. — И все, что случилось — «страшное». Тебе просто не хватает человечности, чтобы это понять.

Я слышу в динамике тяжелое, прерывистое дыхание.

— Я… я не для того звонила… чтобы выслушивать это… Как ты смеешь…

— И я не для того родилась, чтобы быть твоим проектом, — тихо, но отчетливо перебиваю я. Не дожидаясь ответа, я сбрасываю звонок.

Тишина, наступившая после, оглушает. Моя рука, сжимавшая телефон, дрожит. Слезы на моем лице высохли, а в солнечном сплетении зашевелилось что-то странное, какое-то горькое освобождение, словно тяжелая, ядовитая цепь, которую я тащила за собой всю жизнь, наконец лопнула, а финальный аккорд в симфонии материнского манипулирования мной отыграл и с грохотом провалился в оркестровую яму.

Я стою во дворе ещё несколько минут, успокаиваясь, подставив лицо тёплым солнечным лучам, пробивающимся через густые кроны плодовых деревьев. И когда дыхание окончательно выравнивается, я выхожу за ограду и ступаю на просёлочную дорогу.

Глава 6. Алексей

Черт возьми.

Рубанок снова со скрежетом срывается с волокон дуба, оставляя на заготовке неглубокий, уродливый желоб. Я отшвыриваю инструмент в сторону. Он с грохотом ударяется о верстак и падает на пол. Но мне все равно.

Весь. Чертов. День. Я пытаюсь сосредоточиться. На этом проклятом. Столе для нового заказа. Дуб должен быть послушным. Но сегодня под моими руками он становится капризным, как испорченный ребенок. Каждая деталь выходит кривой, каждый срез — неточным. Руки, которые обычно чувствуют дерево как живую плоть, сегодня деревянны и неуклюжи.

И все из-за нее. Из-за этого дурацкого приглашения.

«Останешься на ужин?»

Ее голос, тихий и неуверенный, стоит у меня в ушах, сводя с ума. С одной стороны — рациональный внутренний голос кричит, что это сентиментальная глупость, которая все испортит. Что мы все прояснили на чердаке, и на этом надо остановиться. Остаться на безопасной дистанции. Сберечь остатки своего достоинства и не совершать ту же ошибку снова.

«Она из другого мира, придурок! — бубнит во мне этот голос. — Посмотри на себя и на нее! Она поиграется в ностальгию и уедет. А ты останешься тут еще с одной дырой в груди».

Я с силой сжимаю стамеску, и боль в ладони на мгновение отвлекает от мыслей. И все же, это лучше, чем внутренняя борьба.

Но есть и другой голос. Тихий и настырный. Он шепчет о том, как она смотрела на меня сегодня утром, прижимая к себе эти письма. Он напоминает о запахе ее волос, когда я подошел слишком близко — чердачная пыль и что-то цветочное, от чего свело живот. О том, как она сказала «я не знала» — и это прозвучало как самое искреннее признание в его жизни.

Я хватаю следующую заготовку и с такой яростью прижимаю ее струбциной к верстаку, что дерево трескается со звуком выстрела. Я отступаю от верстака, тяжело дыша. Вся мастерская, обычно — мое царство, мое убежище, сегодня кажется клеткой, а я в ней — бешенный зверь.

Пойти к Ронке вечером — значит сделать шаг в неизвестность. Признать, что она мне небезразлична. Снова. А я уже проходил через это с бывшей супругой, и помнил, каково это — когда твоим мечтам ломают хребет. А не пойти — значит остаться в безопасном одиночестве, с дубом, который не слушается, и с «а вдруг», которое грызет изнутри. И с трусливым осадком на душе, который будет отравлять все мои последующие дни.

Ураган мыслей затягивает меня в самый свой центр, и в нем я вспоминаю то, что я годами запирал в самом дальнем чулане своей души.

Три года назад. Ноябрь. Холодный, промозглый вечер.

Я вернулся с очередной выставки в областном центре. Впервые мои работы получили серьезный отклик, один столичный пижон даже взял визитку. Внутри все пело. Я купил вина и букет желтых хризантем, которые любила Оксана — хотел сделать сюрприз.

На удивление в доме пахло не ее фирменным жаркое, а картонными коробками. Оксана стояла посреди гостиной, не ее, а нашей, гостиной, и упаковывала в одну из них хрустальные вазы. Ее движения были точными, безжалостными.

— Что это? — выдохнул я, застывая на пороге. Букет стал неподъемно тяжелым.

Она обернулась. На ее лице не было ни смущения, ни печали. Только холодная, отполированная решимость.

— Я уезжаю, Алексей.

— Куда? — мой голос звучал глупо. — В командировку?

— Нет. В Москву. Навсегда. У меня там есть… человек.

Слово «человек» прозвучало как удар под дых. Оказалось, это был ее начальник, часто приезжавший в наш городок «по делам». Оказывается, у них уже был роман длиною уже в полгода.

— А Лиза? — это было единственное, что я смог выжать из себя. — А наш брак? А наша жизнь?

— Какая жизнь? — жена рассмеялась, и это был самый жестокий звук, который я когда-либо слышал. — Жизнь в этой дыре? Твоя жизнь — это твоя мастерская и твои вечные «проекты», которые не приносят денег. Моя жизнь закончилась в двадцать три, когда я связалась с тобой. И я не хочу доживать ее здесь. Я хочу жить. По-настоящему.

Она говорила, а я слушал и понимал, что все, что я считал нашей общей жизнью — этот дом, который мы вместе красили, эти вечера на кухне, даже рождение Лизы — для нее было лишь унизительной комедией, которую она… терпела?

— Ты… ты никогда этого не хотела? — спросил я, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

— Хотела. В двадцать лет, и даже в двадцать пять. Но люди меняются, Алексей. Ты — нет. Ты так и остался тем самым романтичным мальчишкой, верящим в «настоящую любовь» и «семейный очаг». Это мило. И бесперспективно.

Она взяла последнюю коробку.

— Лизу я заберу, как только устроюсь.

— Нет, — это прозвучало тихо, но с той самой сталью, что появляется, когда касаются самого главного. — Дочь ты не заберешь. Никогда. Это не обсуждается.

Она пожала плечами, как будто отдавала вещь, которая ей все равно надоела.

— Как знаешь. Она и так больше твоя, чем моя.

Оксана ушла не оглянувшись. Букет хризантем так и остался лежать, свисая с края стола. Я стоял и смотрел, как желтые лепестки осыпаются на пол. В тот вечер я не плакал. Я разобрал и перебрал весь свой фрезерный станок. До последнего винтика. Потом собрал его обратно. Механика была проще, чем человеческое сердце. Она подчинялась логике.

Я вздрагиваю, возвращаясь в настоящее. Вот почему приезд Ронки вызывает во мне панику. Потому что всю мою жизнь за доверием следовала боль. За словами «давай навсегда» — равнодушное пожатие плечами и хлопок двери. Я уже привык, что мой мир, моя любовь, моя верность — ничего не стоят в глазах женщин, которых влечет столичный блеск. И Ронка… Нет, Вероника — такая же. Потому ее внезапное возвращение пахнет не второй попыткой, а… опасным дежавю.

Я смотрю на часы. Без пятнадцати семь. Она, наверное, уже накрывает на стол. Черт. Черт побери.

Я провожу руками по лицу, стирая со лба пот и древесную пыль. И разве же я, трус? Я воспитывал дочь один, прошел через ад развода, отстроил бизнес с нуля — и теперь боюсь простого ужина с женщиной?

Нет. Не с женщиной. С Вероникой. В этом вся разница.

С глухим стуком я отпускаю незаконченную ножку будущего стола на пол. Плевать на заказ. Плевать на дуб. Плевать на рациональные доводы.

Я выключаю свет в мастерской и выхожу под закатное солнце. Воздух бьет в лицо, свежий и настоящий. Я не знаю, что будет дальше, и не окажется ли это ошибкой. Но сейчас я знаю одно: сидеть в мастерской и вариться в самом себе — будет еще большей ошибкой из всех возможных.

Глава 7. Вероника

Ужин уже готов, и я бегу наверх, чтобы переодеться, почему-то волнуясь, как девчонка. Отбрасываю в сторону строгие блузки, достаю из чемодана простое ситцевое платье — синее, в мелкий белый горошек. Оно натягивается на груди и бедрах, но не кричаще — в самый раз. Я распускаю волосы, смываю стойкую помаду. Теперь из зеркала на меня смотрит не Вероника-дизайнер, а просто Ронка. Чуть повзрослевшая, немного испуганная, но все с такими же с блестящими глазами, как в ранней юности.

Ровно в семь за окном раздается звук шагов Лëши на гравии. Он не стучит в дверь, а просто заходит, как в свой дом.

— Я дома! — кричит он, и мое сердце делает кувырок. «Я дома». Не «я пришел».

Я торопливо спускаюсь вниз и застываю на лестнице, а он останавливается на пороге кухни.

— Пахнет… потрясающе, — говорит он, и его взгляд скользит по мне снизу вверх, по платью и рассыпавшимся по плечам волосам. Лëша замечает перемену и одобряет её — я вижу это по тому, как на мгновение его зрачки расширяются.

— Это мясной рулет, — говорю я, входя в кухню и отворачиваясь к духовке, чтобы скрыть румянец, и зачем-то добавляю, — по бабушкиному рецепту.

Я чувствую, как Лëша подходит ко мне сзади. Не касаясь. Но расстояние между нами — сантиметры. Я чувствую тепло его тела спиной. Каждый нервный рецептор кричит о его близости.

— Это хорошо. Мне всегда нравилось, как стряпает твоя бабушка, — тихо говорит он прямо над моим ухом. Его дыхание шевелит мои волосы.

Я застываю с прихваткой в руке. Дрожь бежит по позвоночнику. Если я обернусь сейчас, наши губы окажутся в сантиметрах друг от друга.

— Вероника, — он произносит мое имя как-то по-новому.

Вдруг по кухне рассыпается оглушительный треск кухонного таймера. Я вздрагиваю, и этот гипнотический момент рушится. Я резко поворачиваюсь, и наши тела все-таки соприкасаются на мгновение — мое плечо к его груди.

Я выключаю духовку, достаю рулет. Он золотистый, идеальный. Мы садимся за старый кухонный стол. Накрываю льняной скатертью, ставлю два прибора. Все как раньше.

Мы едим почти молча, все еще неловко, и иногда смотрим друг на друга, быстро отводя взгляды, когда наши глаза встречаются. Мысленно я ругаю себя за эту глупую идею и весь этот глупый, от начала и до конца, день.

— Спасибо, — говорит Лëша, отодвигая пустую тарелку. — Я и забыл, что могу чувствовать себя так… спокойно.

Он встает, чтобы помыть свою тарелку в раковине. Я вижу, как играют мышцы на его спине под тонкой тканью светлой футболки. Последние лучи солнца окрашивают стены в янтарные тона, и внезапно понимаю, что не хочу, чтобы этот вечер заканчивался.

— Лëш… — говорю я раньше, чем успеваю придумать, что именно я ему скажу.

— Мм?

— А ты… Ты помнишь, как мы познакомились? — выпаливаю я и тут же прикусываю язык. «Ничего умнее придумать не судьба, Верон?» — язвит мой внутренний голос.

Но это срабатывает. Лëша поворачивается ко мне и удивленно прищуривается.

— Помню, конечно, — в уголках его глаз собираются лучики морщинок. — Как такое забыть. Мне было девять, тебе семь. Ты только переехала сюда и была уверена, что ты — принцесса, похищенная злодеями и заточенная на даче у бабушки. Принцесса в дурацком жёлтом платьице и с разбитым коленом, — уточняет он.

— А ты… — почему-то возмущаюсь я, — ты был дикарем с соседнего участка. Высоченный для своих девяти лет, вечно в царапинах и с взъерошенными волосами. Я тебя боялась, потому что ты ходил по улице мрачный и ко всем придирался.

— Я не придирался. Я поддерживал порядок, — с напускной суровостью парирует Лёша, но тут же усмехается и прикрывает глаза, облокотившись о край раковины. Я не понимаю, что вызвало перемену в его настроении, но списываю все на сытость, ведь в первую очередь, он просто мужчина, и накормленные они гораздо сговорчивее.

Я гляжу на его разглаживающееся лицо, откидываюсь на спинку стула и позволяю воспоминаниям завладеть мной.

Тридцать два года назад. Зарайск. Июль. Зной.

Семилетняя я, изнывая от скуки, решила, что колодец во дворе — это волшебный портал в другую реальность. Я заглядывала в его темную, прохладную глубь, стараясь разглядеть на дне хоть что-то, кроме своего отражения. Моя новая кукла, подаренная бабушкой, — пластиковая красавица с черной копной волос — была «злой волшебницей», которую следовало низвергнуть в бездну.

Я так размахнулась, что кукла выскользнула из рук и с глухим всплеском исчезла в темноте. Ужас случившегося настиг меня не сразу. А потом хлынули слезы, громкие, горькие и отчаянные. Пропала не просто кукла, пропала моя единственная собеседница в этой ссылке!

Но вдруг скрипнула калитка. На входе во двор стоял мрачный соседский мальчишка с растрепанными каштановыми волосами. Он молча посмотрел на меня и мое перекошенное от плача лицо.

— Чево ревешь? — буркнул он, подойдя ближе.

— К-кукла… у-упала… — всхлипнула я, указывая на колодец.

Он подошел к краю, заглянул внутрь и фыркнул.

— И че? Достанем.

Он исчез и через минуту вернулся с длинным шестом, к концу которого была примотана проволока с крючком — самое гениальное изобретение, которые я видела в своей жизни.

— Держи фонарь, — скомандовал он.

Я, затаив дыхание, послушно направила луч света в колодец. Мальчишка опустил шест, его лицо стало сосредоточенным и взрослым. Прошло несколько вечных минут, наполненных скрежетом железа о камень. И наконец он потянул шест наверх. На крючке, облепленная мокрыми листьями, болталась моя кукла.

— Вот, — просто сказал он, протягивая мне мокрую, грязную пластиковую фигуру.

Я взяла куклу, и слезы снова хлынули из моих глаз, но теперь — от облегчения и восторга.

— Спасибо! — прошептала я.

Он смотрел на меня, и его «суровое» выражение смягчилось. Он неловко потыкал носком ботинка в землю.

— Не надо реветь. Она же не сломалась.

— А как тебя зовут? — спросила я, вытирая лицо кулаком.

— Лёха.

— А я — Ронка.

Он кивнул, как будто заключая важную сделку.

— Ладно. Пойдем, я тебе покажу, где тут малина дикая растет. Слаще, чем у вас в огороде.

Он повел меня за руку через забор на свою «территорию». И «принцесса» без раздумий пошла за своим «спасителем».

— …а потом мы залезли на крышу сарая и баб Аня пообещала высечь нас хворостиной, — я слышу голос Лëши и вздрагиваю, неловко отмечая, что он рассказывает мне историю уже какое-то время, а я благополучно пропустила её мимо ушей.

— Тот сарай… — говорю я. — Он еще цел?

Лëша замолкает и смотрит на меня с долгим, изучающим выражением лица.

— Крыша цела, — медленно кивает он. — И лестница на нее тоже. Хочешь подняться?

«Хочешь подняться?»

Мой вопрос повисает в воздухе, сладкий и опасный, как дурман перезрелых яблок, упавших в траву. Я жду ее ответа, и мое сердце колотится где-то в горле — грубый, неровный стук. Тот сарай и та крыша были нашим местом. Там, на старом, потрескавшимся шифере, Ронка впервые сказала, что любит меня. Там я впервые коснулся ее кожи на худой коленке, дрожащей под моими пальцами. Там мы прятались от всего мира, создавая свой.

— Да, — выдыхает она, и отчего-то это больше похоже на стон.

Я веду Ронку через улицу. Солнце садится, заливая все огненно-золотым светом. Она идет рядом, и ее плечо иногда касается моего локтя. Каждое прикосновение — как удар током, будто сейчас мне не сорок, а снова восемнадцать.

Дверь сарая скрипит. Мои глаза быстро привыкают к темноте, и я легко нахожу люк на чердак. Деревянная лестница все там же, прочная, хоть чуть-чуть и потрескивает, когда я приставляю ее к стене.

— Первая? — спрашиваю я, и мой голос звучит растерянно.

Она качает головой.

— Нет. Я за тобой.

Я поднимаюсь. Слышу, как она следует за мной, слышу ее учащенное дыхание. Вот и крыша. Шифер еще теплый от дневного солнца. Вид отсюда… все так же красив. Наши дома расположены на возвышенности и поэтому с сарая хорошо видно поля внизу, слева от них — лес, и совсем рядом купола белокаменной церкви. А сейчас над нами раскидывается огромное багровое небо.

Ронка выпрямляется рядом со мной, смотрит на закат, а я смотрю на нее. Ветер треплет ее распущенные пушистые волосы. Ее шея длинная и изящная, и вспоминаю, как целовал ее, и как Ронка стонала.

— Ничего не изменилось, — шепчет она, поедая глазами пейзаж.

— Всё изменилось, — поправляю я и чувствую досаду.

Она поворачивается ко мне. Ее серые глаза в сумерках кажутся бездонными.

— Всё?

Ее вопрос вибрирует в пространстве между нами, а я делаю шаг. Потом еще один. Теперь мы так близко, что я чувствую тепло ее тела. Видны крошечные веснушки на ее носу, слегка потускневшие с годами, но всё ещё такие же задорные. Я поднимаю руку, касаюсь пряди ее волос. Она замирает.

— Не изменилось только одно, — говорю я тихо, обвивая ее волосы вокруг пальцев. — То, что я чувствую, когда ты рядом.

Признание вырывается само, против моей воли, и против всякого смысла. И это самое честное, что я говорил кому-то и сам себе за последние годы.

Она не отступает. Наоборот, ее тело будто тянется ко мне.

— И что ты чувствуешь? — ее голос почти неслышен.

Я наклоняюсь. Наши лбы соприкасаются. Ее дыхание смешивается с моим.

— Я чувствую, что снова могу дышать, — вырывается у меня. — И это безумие. После всего. После всех этих лет. Целая жизнь прошла, черт возьми.

— Я знаю, — шепчет она. Ее руки поднимаются и осторожно ложатся мне на грудь. Ладони горячие, даже сквозь футболку. — У меня тоже.

Мои руки скользят вниз, обхватывают ее талию. Она хрупкая, как и в моих воспоминаниях. Я притягиваю ее ближе, пока наши тела не соприкасаются по всей длине. Она издает тихий, прерывистый звук, когда ее бедра встречаются с моими. И я понимаю, что ни страха, ни осторожности больше не существует. Есть только она и этот момент.

— Лёша, — говорит она, запрокидывая голову, подставляя губы. Ее глаза молящие, потемневшие от желания добивают меня.

И я целую ее.

Это не нежный, исследовательский поцелуй, а шторм или землетрясение. Двадцать лет тоски, гнева и отчаяния, вырвавшиеся наружу. Мой рот находит ее, я пью ее, как умирающий от жажды. Ее губы мягкие, и она отвечает мне с той же яростью, ее руки впиваются в мои плечи, притягивая меня ближе, еще ближе.

Я отрываюсь, чтобы перевести дыхание, и целую ее шею, ее ключицу, место, где бьется пульс. Она стонет, ее пальцы сжимают мои плечи.

— Лёш… — мое имя на ее устах звучит как молитва и как приговор.

— Ронка… — хриплю я, пытаясь сохранять здравый смысл. — Шифер старый… Нам не по семнадцать уже. Давай вниз.

Она понимающе кивает, и ныряет в люк. Я, торопясь, спускаюсь за ней по лестнице и, оказавшись в сарае, сразу же резко притягиваю ее к себе, боясь, что она передумает за эти короткие мгновения вне моих объятий и снова исчезнет.

Я опускаю руки ниже, обхватываю ее за бедра и поднимаю. Она легкая, как перо. Она обвивает меня ногами, и я прижимаю ее к стене старого сарая. Ее платье задирается, обнажая бедра. Мои пальцы впиваются в ее голую кожу.

— Я не позволю тебе снова уйти, — рычу я ей в губы, теряя последние остатки контроля. — Слышишь?

Она не отвечает словами. Она отвечает поцелуем, жарким, влажным, безграничным. Поцелуем, в котором нет ни прошлого, ни будущего. Есть только мы.

Глава 9. Вероника

Лëша вносит меня в свой дом через порог, не разжимая объятий, и ногой захлопывает дверь, отсекая внешний мир. В прихожей царит полумрак, и только свет фонаря за окном серебрит нашу кожу.

— Я не могу больше ждать, — его хриплый шепот обжигает мочку моего уха. Он ставит меня на ноги, но не отпускает.

В ответ у меня лишь срывается глухой стон, когда его губы снова находят мои, жаждущие и требовательные. Его руки — сильные и умелые, которые я видела за работой — теперь работают надо мной. Они стягивают с меня платье, не стесняясь и не спрашивая. Ткань поддается с тихим шуршанием, и воздух касается обнаженной кожи, заставляя меня вздрогнуть. Но тут же его ладони согревают меня, скользят по талии к спине, к застежке моего бюстгальтера.

Щелчок. Бюстгальтер ослабляет объятия. Лëша отстраняется, чтобы посмотреть на меня. Его взгляд, темный, почти черный от страсти, скользит по моей груди, и мне хочется закрыться — стыдливость давно отданной ему же девственности вспыхивает во мне. Но я не делаю этого. Я позволяю ему смотреть. Потому что в его взгляде только голод и благоговение.

— Черт, ты прекрасна, — он говорит это так просто и так искренне, что слезы подступают к моим глазам.

Бывший муж никогда так не говорил. Он говорил «сексуальная», «стройная», «гибкая». Как о вещи с набором характеристик. А Лëша смотрит на меня, как на чудо и, не сдерживаясь, прижимает меня к себе так сильно, что я чувствую каждую мышцу его торса, и рваное сердцебиение.

Он уводит меня в гостиную, толкает на старый диван, и жесткая ткань обжигает мою обнаженную спину. Но мне не до боли — я увлекаю его за собой и помогаю стянуть с него футболку. Мои пальцы скользят по рельефу его живота.

— Иди ко мне, — шепчу я, запрокидывая голову, когда его рот опускается на мою грудь, а губы охватывают мой сосок. Я охаю от неожиданного наслаждения, которое пронзает меня, как молния, достигая самого низа живота. Мои пальцы впиваются в его густые волосы, прижимая его ближе. Он ласкает меня языком, то нежно, то почти жестоко, и я слышу собственные стоны, дикие, неприличные, но я не могу их остановить.

Я раздвигаю бедра шире и чувствую его возбуждение сквозь грубую ткань джинсов. Твердое, властное. Трение сводит меня с ума. Я двигаю бедрами, ищу облегчения, и он издает низкий стон прямо у моей груди.

— Ты вся дрожишь, — шепчет он.

— Это все ты… — выдавливаю я, цепляясь за его мощные плечи.

Лëша чертыхается и отстраняется от меня, но лишь затем, чтобы расстегнуть свои джинсы, и я помогаю ему, дрожащими пальцами стягивая их вместе с боксерами. И вот он передо мной. Весь. Сильный, загорелый, в мелких шрамах и с напряженными мускулами. И такой прекрасный, что больно смотреть.

Он бросается на меня снова. Спиной я чувствую грубую колючую ткань, но сейчас этот ужасный диван кажется мне самой роскошной постелью в мире. Лëшины руки скользят по внутренней стороне моих бедер, и его пальцы находят меня там, в самом влажном, сокровенном месте, которое уже несколько лет было пустым и молчаливым. Он касается, и я выгибаюсь от прикосновения, и со всхлипом подаюсь вперёд, но он нарочно замедляется.

— Я хочу все вспомнить, — шепчет он, и его взгляд полон такой нежности, что у меня перехватывает дыхание.

Лёша касается меня так уверенно, словно помня каждый изгиб и каждую чувствительную точку, будто и не было этих долгих лет. Мое тело, откликаясь на его прикосновения, вспыхивает знакомым, яростным огнем. Я не могу дышать, не могу думать, могу только чувствовать, как нарастает волна, огромная и неотвратимая.

— Лëш, я… — я пытаюсь предупредить его, но не могу выговорить ни слова.

— Я знаю, — он наклоняется и целует меня в губы, глубоко и влажно, в то время как его пальцы продолжают свою сладкую пытку. — Отпусти себя. Для меня.

И я отпускаю.

Это похоже на смерть и новое рождение одновременно. Оргазм такой силы, что я кричу в его рот, а мое тело дрожит, цепляясь за него, как за единственную твердь в бушующем море.

Он держит меня, пока я не успокаиваюсь,

— Теперь, — говорит он, и его голос дрожит от сдерживаемого напряжения. — Теперь моя очередь.

Он входит в меня одним резким, уверенным движением, заполнив все до предела. У Лёши вырывается сдавленное рычание, а у меня стон. Он замирает, давая мне привыкнуть к его размеру, и выжидательно смотрит мне в глаза. Я нетерпеливо киваю.

— Ронка… моя, — стонет он и начинает двигаться. Медленно, глубоко, выверяя каждый толчок, как будто собирается достать до моей души. Я отвечаю ему, двигаясь в унисон. Обвиваю ноги вокруг его поясницы, впиваясь пятками в его ягодицы. Мир сужается до скрипа старого дивана, до нашего прерывистого дыхания, влажного звука тел, жара его кожи под моими ладонями, вкуса его пота, и шепота моего имени на его устах.

— Родная… Ронка…

Это слово, «родная», которое он не говорил мне с тех самых пор, раскалывает меня пополам. Я чувствую, как что-то тает глубоко внутри, та ледяная глыба, что я носила в груди все эти годы. Я ощущаю, как опять нарастает давление внизу живота.

— Я сейчас… — успеваю я прошептать, прежде чем волна накрывает меня, заставляя тело содрогнуться. Мои судороги становятся для Лëши последним толчком, и он с рыком, в котором смешались мое имя и облегчение, достигает пика, заполнив меня теплом.

Мы лежим, тяжело дыша, облитые потом, все еще соединенные. Он утыкается лицом в мою шею, его губы шепчут что-то несвязное, какие-то нежные, благодарные слова. Я провожу рукой по его мокрым волосам, и впервые за долгие годы чувствую себя не просто желанной, а по-настоящему принадлежащей.

И воскресшей.

Глава 10. Алексей

Лежу и слушаю, как она дышит. Ритм ее дыхания ровный, глубокий, разглаживает все заломы и шрамы у меня внутри. Ее голова — на моем плече, рука — на груди, ладонь разжата, будто в полном доверии. В полумраке комнаты я вижу только размытые контуры — ее волосы, рассыпавшиеся по моей подушке, изгиб плеча. Пахнет нами, сексом, потом, ее духами и деревом моего дома. Этот запах сводит с ума. Он как пьянящий яд.

Я не могу уснуть, потому что боюсь, что если засну, то проснусь один, и все это окажется сном. Как двадцать лет назад с ней, и как с Оксаной, как будто совсем недавно.

Осторожно, чтобы не разбудить, прикасаюсь губами к ее виску. Кожа соленая и теплая. Ронка вздыхает во сне и прижимается ко мне крепче. Что-то в груди сжимается — больно и сладко одновременно.

В голове стучит навязчивая мысль: а что теперь? Утро наступит, солнце взойдет над Зарайском, и нам придется выбираться из этого кокона, сплетенного из старых писем и новой страсти, выходить в реальный мир.

Мой мир.

Я думаю о Лизавете. Моя девочка. Как я посмотрю ей в глаза за завтраком, когда она вернется с ночевки у одноклассницы? Скажу: «Доброе утро, а вот Вероника, ты помнишь, ты спрашивала… та самая… она теперь будет жить с нами»? У Лизы и так слишком взрослые глаза для ее двенадцати лет. А теперь я впускаю в наш дом новую бурю. Ради чего? Ради призрака из своего прошлого?

Ронка шевелится, ее пальцы непроизвольно оглаживают мою кожу. И я понимаю, что готов на все. Готов стерпеть любые трудности, лишь бы это тепло осталось со мной. Я знаю, что часть ее там, в Москве. В той жизни, где есть блестящие проекты, журналы, бывший муж, который, черт побери, уже звонил, и она мне об этом зачем-то рассказала, а еще ее мама… И дом, который она все равно должна продать. Мысль о том, что туда могут прийти новые люди, выбросить старые вещи, стереть ее след, вызывает во мне животную ярость.

Она продает не только свое, но и наше прошлое. А наше настоящее… а оно у нас вообще есть?

Я чувствую, как по телу проходит напряжение. Мышцы спины и плеч каменеют. Вероника это ощущает — даже сквозь сон. Она медленно открывает глаза. Серо-голубые, затуманенные сном, они смотрят на меня без защиты. Она сонно улыбается, и это самая прекрасная улыбка, что я видел за последние двадцать лет.

— Ты не спишь? — ее голос хриплый от сна.

— Нет, — коротко отвечаю я, не в силах соврать.

Она приподнимается на локте, смотрит на меня, и улыбка понемногу сходит с ее лица. Она читает во мне все, как открытую книгу. Всегда читала.

— Ты уже жалеешь? — тихо спрашивает она.

Я резко переворачиваюсь, нависаю над ней, и смотрю в ее глаза.

— Нет, ты что, Ронк? Я… просто боюсь.

Признание вырывается само. Я ненавижу свою слабость, но скрывать от нее теперь — все равно, что врать самому себе.

— Чего? — шепчет она, и ее руки скользят по моим бокам, успокаивая, как дикого зверя.