электронная
72
печатная A5
407
16+
Вера

Бесплатный фрагмент - Вера

Объем:
290 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4496-8111-9
электронная
от 72
печатная A5
от 407

ПЛАМЯ В НОЧИ

«По тому узнают все, что вы — Мои ученики,

если будете иметь любовь между собою».


Евангелие от Иоанна, гл. 13, стих 35

Псалом первый

Господи больно мне

Господи шелест все ближе

Ангельских крыльев

Не в огне

На зимнем окне Тебя вижу

На слюде дымном холодном стекле

Бабочкой что проснулась больно и рано

А в ночи в ледяной истомленной мгле

Далеко болит рассвета рваная рана

Небу больно

Больно святым снегам

На полмира раскинулись перед глазами

Господи мне отмщенье и аз воздам

Всем воздам: огнями кровью слезами

Всем что в мире ни есть мое

А моего в мире Господи ничего и нету

Я всего лишь на веревке Твое святое белье

На ветру мотаюсь по белу свету

Я всего лишь полотно снежная плащаница Твоя

Пусть Тебя в меня завернут

пропитаются кровию складки

И вберу Твою боль

Боль это свет бытия

Лягу тканью холстиной на лоб Твой

чистый и гладкий

Все впитаю Твое все обвяжу обниму

Твой ужас крик одиночество жалобу милость

Твое копье под ребро в снеговом дыму

Твой стон в облака: неужели это свершилось

А потом Ты выйдешь смеясь пройдешь сквозь меня

Плащаница тающим снегом свернется во мраке гроба

И восстанешь снопом сиянья стогом огня

Меня окровавленную дерюгу не вспомнить чтобы

Господи больно

А зимняя бабочка хочет взлететь

А я еще жить хочу хоть не отстирать от Твоей крови

Жизни что вся прожита не на половину не на треть

Не отмыть от злобы чужой и от родной любови

Господи Господи Ты лишь один и есть

Грядущий Рассвет во тьме внутренней и кромешной

Хлеб мой насущный даждь мне днесь

Мне малой грешной великой безбрежной

Мне свободному морю мне Твоей вольной земле

Мне нет не мне а всем другим мне не надо

я так просто я с краю

Господи

Свеча горит на столе

Слезы глотаю

Уповаю

Молюсь

Улыбаюсь

Живу

Умираю

Пасхалия

Сияющая, пламенная, солнечная Пасха!

Сверкающая, сбывшаяся, подлинная сказка —

Отверстые врата в любовь под облачною сенью,

Кагор, Твоя святая кровь, во славу Воскресенья.

Тебе Христос воскрес! Нам всем, зверью и люду!

Мария Магдалина, о, тебя не позабуду —

Тебе явился ясный огнь, и ветр, целуя пламя,

Все слышал, как ты плачешь,

     все знал, что будет с нами.

Катай же на ладони яйцо в кровавой краске!

И подними лицо к Тиберью в детской ласке —

И руку протяни, и он возьмет, пылая

Стыдом и любопытством, как на пороге Рая.

Ах, римский император! Нет о тебе помину.

Господь-то Пантократор под куполом раскинул

Крестообразно руки — мозаика искрится,

А за плечами Бога — все лица, лица, лица…

А птицы так поют в ветвях!

  Захлебно и хрустально!

Далёко Страшный Суд! Впотьмах!

     Черно и чужедально!

А тут весенний царский день,

     цветней алмазной грани —

И вдруг… Креста наляжет тень

     крылами покаяний…

Да, ты Голгофы не забудь! Гроза грохочет в спину.

Огнем под ноги ляжет путь, Мария Магдалина!

Яйцо, и пасха, и кулич, освящены, всесильны, —

Настанет день — взовьется клич

среди холмов могильных!

И кости мертвые, восстав, оденутся телами.

И друг на друга поглядим горящими очами!

Да, люди, — только свечи мы, возожжены без чада,

Пылаем средь пещерной тьмы

     безумным водопадом!

Да, только миг один горим! Нам меда, воска мало!

Взахлеб о счастье говорим! И без конца-начала,

Навек обнявшися, летим, от праздника-веселья —

Туда, где звезд парчовый дым,

      в объятья Воскресенья!

Дай, Магдалина, мне яйцо! Рыдая и ликуя,

Я освящу твое лицо трикраты — поцелуем.

Глазами, плача, освещу, благословлю устами,

Сплетемся, крепко обнявшись, горячими крестами!

Да, человек — то крест живой!

Живейший, изначальный!

А облако над головой —

     что нимб многострадальный!

Но, попирая смерть и боль небесными стопами,

Ты радуйся! Господь с тобой!

     Господь со всеми нами!

Ты радуйся! И ты живи! И Пасху празднуй снова —

На самом краешке любви, вне выдоха и слова,

А только светом слезных глаз, христосуясь, целуя

Один, другой и третий раз, рыдая и ликуя,

Под нежной майскою листвой, ее зеленым клеем,

Покуда веруем, живем, и любим, и жалеем.

Проскомидия

Снега на улице покаты.

И ночь чугунно тяжела.

Что ж, настает мой час расплаты —

За то, что в этот мир пришла.

Горит в ночи тяжелый купол

На белом выгибе холма.

Сей мир страданием искуплен.

Поймешь сполна — сойдешь с ума.


Под веток выхлесты тугие,

Под визг метели во хмелю

Я затеваю Литургию

Не потому, что храм люблю.

Не потому, что Бог для русской —

Всей жизни стоголосый хор,

А потому, что слишком узкий

Короткий темный коридор,

Где вечно — лампа вполнакала,

Соседок хохот и грызня…

Так жизни мало, слишком мало,

Чтоб жертвовать куском огня.

Перед огнем мы все нагие —

Фонарный иль алтарный он…

Я подготовлюсь к Литургии

Моих жестоких, злых времен.

Моих подземных переходов.

Моих газетных наглых врак.

И детдомов, в которых годы

Детей — погружены во мрак.

Моих колымских и алданских,

Тех лагерей, которых — нет…

И бесконечных войн гражданских,

Идущих скоро — сотню лет.


Я подготовлюсь. Я очищусь.

Я жестко лоб перекрещу.

Пойду на службу малой нищей,

Доверясь вьюжному плащу.

Земля январская горбата.

Сковала стужа нашу грязь.

Пойду на службу, как солдаты

Шли в бой, тайком перекрестясь.

И перед музыкой лучистой,

Освободясь от вечной лжи,

Такой пребуду в мире чистой,

Что выслушать — не откажи!

И может быть, я, Божье Слово

Неся под шубой на ветру,

Его перетолкуя, снова

За человечью жизнь помру.

И посчитаю ЭТО чудом —

Что выхрип, выкрик слышен мой,

Пока великая остуда

Не обвязала пеленой.

Марина, продавщица свечей

…А на улицу выйду — и лупят снега

По щекам, по плечам, по рукам!

У девчоночки в черном больная нога:

Чуть хромая, проходит во храм.


То Марина идет, продавщица свечей.

Сивцев Вражек возлюбит ее

Лишь за то, что глядела она горячей,

Чем глаголит о том Бытие.


Пусть монеты играют на грязном столе!

Пусть свечные молчат языки!

Продавщица свечей на холодной Земле,

Дай нам свет из костлявой руки.


И тогда близ груди мы его понесем,

Загадаем, чтоб долго горел…

Ни себя, ни любимых уже не спасем.

Со свечою пойдем на расстрел.


Со свечою пройдем, в колыбели двух рук

Сохраняя дитя от ветров…

И не страшно уже напророченных мук.

Мир стальной обнажен и суров.


А Марина стоит за церковным столом,

Раздавая негаснущий свет,

И, дрожа, ее пальцы исходят теплом,

Словно диски далеких планет.


И когда ее руки расхожую медь

Обменяют на стволик свечи, —

Я пойму, что не так тяжело умереть,

Как без пламени — выжить в ночи.

***

Я уповаю на Тебя рвут марлю с выдохом и хрустом

Рвут бинт страданием слепя

в палате чисто чудно пусто

В палате глухо ледяно

на помощь звать не хватит крика

Я позабыла так давно улыбку сестринского лика

Звон скальпелей и вилок звон

на бедной памятной године

Я лишь исполнила закон —

проплыть под синевой на льдине

И снизу дышит синева и сверху рушится и льется

И я плывя дыша едва ладонь тяну слепому солнцу

Я уповаю на Тебя не постыжуся не отрину

Дрожит соленая губа сухую простыню — под спину

Моя держава бытие Спаситель мой и Защититель

Одно прибежище мое одна суровая обитель

Вот доигралась на врага я безоружна выходила

Сама себе не дорога живое жалкое кропило

Разбрызгивала соль и свет

и боль и радость и рыданье

Кричала людям: смерти нет

хрипела в позднем покаянье

Летела за Тобой во Ад

уподобляясь снежным хлопьям

Дороги не было назад а я по кольям шла по копьям

А нынче кетгут мертвый бинт

и острый нож чужой умелый

А я живой железный винт

весь от мороза поседелый

Меня загнали в темный паз меня вворачивают туго

Во время слишком тесный лаз

чтоб крепко там обнять друг друга

А может держится на мне вся эта жестяная лодка

И не окажемся на дне и улыбнемся дивно кротко

Мне больно выгибаюсь я

ору мечусь мне ловят руки

Ты Боже вся моя семья не вынесу с Тобой разлуки

Возьми что хочешь отними остави круглой сиротою

Но Ты иди между людьми

ко мне — легчайшею стопою

Но Ты мне руки протяни боль обрати в тугое пламя

В палате чистой мы одни

в Твоем пустом и голом храме

Здесь росписей навеки нет

Здесь только мы под конхой плачем

За литургией звезд планет

И я гляжу лицом незрячим

Лишь на Тебя лишь на Тебя

как больно с болью нету сладу

Господь прибежище судьба

любовь и крепость и отрада

Разбей меня я Твой сосуд

расколоти — Себе на счастье

Но рвут бинты и нож несут —

разрезать сердце мне на части

И пересохшею губой вылепливаю плача нити

Господь мой я всегда с Тобой

и на Голгофе и в зените

И коль пройдешь во тьме палат

меня в стерильный снег вминая

Пятой

Тебе я крикну: Свят

И Ты прошепчешь мне: Родная

Боярыня Морозова

…И розвальни! И снег, голуба, липнет

     сапфирами — к перстам…

Гудит жерло толпы. А в горле — хрипнет:

     «Исуса — не предам.»


Как зимний щит, над нею снег вознесся —

     и дышит, и валит.

Телега впереди — страшны колеса.

     В санях — лицо горит.


Орут проклятья! И встает, немая,

     над полозом саней —

Боярыня, двуперстье воздымая

     днесь: до скончанья дней.


Все, кто вопит, кто брызгает слюною, —

     сгниют в земле, умрут…

Так, звери, что ж тропою ледяною

     везете вы на суд


Ту, что в огонь переплавляла речи!

     и мысли! и слова!

И ругань вашу! что была Предтечей,

     звездою Покрова!


Одна, в снегах Исуса защищая,

     по-старому крестясь,

Среди скелетов пела ты, живая,

     горячий Осмоглас.


Везут на смерть. И синий снег струится

     на рясу, на персты,

На пятки сбитенщиков, лбы стрельцов, на лица

     монашек, чьи черты


Мерцают ландышем, качаются ольхою

     и тают, как свеча, —

Гляди, толпа, мехами снег укроет

     иссохшие плеча!


Снег бьет из пушек! стелется дорогой

     с небес — отвес —

На руку, исхудавшую убого —

     с перстнями?!.. без?!.. —


Так льется синью, мглой, молочной сластью

     в солому на санях…

Худая пигалица, что же Божьей властью

     ты не в венце-огнях,


А на соломе, ржавой да вонючей,

     в чугунных кандалах, —

И наползает золотою тучей

     собора жгучий страх?!..


И ты одна, боярыня Федосья

     Морозова — в миру

В палачьих розвальнях — пребудешь вечно гостья

     у Бога на пиру!


Затем, что ты Завет Его читала

     всей кровью — до конца.

Что толкованьем-грязью не марала

     чистейшего Лица.


Затем, что, строго соблюдя обряды,

     молитвы и посты,

Просфоре черствой ты бывала рада,

     смеялась громко ты!


Затем, что мужа своего любила.

     И синий снег

Струился так над женскою могилой

     из-под мужицких век.


И в той толпе, где рыбника два пьяных

     ломают воблу — в пол-руки!.. —

Вы, розвальни, катитесь неустанно,

     жемчужный снег, теки,


Стекай на веки, волосы, на щеки

     всем самоцветом слез —

Ведь будет яма; небосвод высокий;

     под рясою — Христос.


И, высохшая, косточки да кожа,

     от голода светясь,

Своей фамилией, холодною до дрожи,

     уже в бреду гордясь,


Прося охранника лишь корочку, лишь кроху

     ей в яму скинуть, в прах, —

Внезапно встанет ослепительным сполохом —

     в погибельных мирах.


И отшатнутся мужички в шубенках драных,

     ладонью заслоня

Глаза, сочащиеся кровью, будто раны,

     от вольного огня,


От вставшего из трещины кострища —

     ввысь! до Чагирь-Звезды!.. —

Из сердца бабы — эвон, Бог не взыщет,

Во рву лежащей, сгибнувшей без пищи,

     без хлеба и воды.


Горит, ревет, гудит седое пламя.

     Стоит, зажмурясь, тать.

Но огнь — он меж перстами, меж устами.

     Его не затоптать.


Из ямы вверх отвесно бьет! А с неба,

     наперерез ему,

Светлей любви, теплей и слаще хлеба,

     снег — в яму и тюрьму,


На розвальни… — на рыбу в мешковине… —

     на попика в парче… —

Снег, как молитва об Отце и Сыне,

     как птица — на плече…

Как поцелуй… как нежный, неутешный

     степной волчицы вой… —

Струится снег, твой белый нимб безгрешный,

     расшитый саван твой,

Твоя развышитая сканью плащаница,

     где: лед ручья,

          Распятье над бугром…

И — катят розвальни. И — лица, лица, лица

Засыпаны

Сребром.

Погорельцы

Тянет руку мне тельце…

     В шаль закутаю туго…

Мы теперь погорельцы —

     мы сцепились друг с другом.


Полыхало седельце крыши —

     дрожью по скатам…

Мы теперь погорельцы —

     мы подобны солдатам.


Ноздри мир выест гарью.

     Очи мир солью выест.

Между злыми снегами

     наш возок — Царский выезд:


Сундучишко распятый, узелишко дорожный…

А куда нам, ребята?!.. — и сказать невозможно…


Побредем по землище,

     где монетами плотют.

Сядем в рубище нищем

     средь толпы — ты не против?.. —


У дворца, где умельцы расписали колонны

Матюгом… — погорельцы!.. Оборван-охламоны…


Будем клянчить усердно, будем петь вам колядки.

Ах, народ ты наш скверный, накидай без оглядки


Нам в корзины-баулы всякой снеди пресладкой!..

Ветер — рыбою снулой. Крестим лица украдкой.


Нам землицы-земельцы уж не нюхать родимой.

Мы теперь погорельцы. Мы — навеки и мимо.


Не ори ты, младенец, ш-ш!.. — в зареванной шали…

Помни: ты погорелец. В тебя звезды дышали.


На излете причала, на пороге вокзала

Пальцы жгла я свечами — я тебя пеленала.


И просила дары я — хлебца, сальца кусочек!

И молила: Мария, голодал Твой Сыночек…


Этот голод великий, мы стрельцы-огнестрельцы…

О Пречистая! Ликом наклонись: погорельцы!


Стынь-страна — в пол-объятья,

     чернь-страна — в масле дуло…

Под каким ты проклятьем,

     породившись, уснула?!..


На вокзальном пороге грудь даю ребятенку —

Погорельские боги!.. — как немому котенку…


Перевязана накрест волглой, вытертой шалью,

Белка, беженка, выкрест, кормлю ляльку печалью…


Кормлю мерзлою далью,

     кормлю близью угрюмой —

Хоть бы корку подали, вы, жулье, толстосумы!


Вы, проведшие кабель жирных дел под землею.

Вы, звон денежных сабель сыпля над головою


Ваших узников кротких, вороша головешки…

О, подайте!.. — селедку иль горбушку, картошку…


ТАМ — сгореть без прописки.

     Бог не взыщет по праху.

ЗДЕСЬ — лакать нам из миски, утираться рубахой.


Отвернулась от шали — кто-то выдохнул рядом…

Повернулась: ох, зябко: злато, смирна и ладан.

Поклонение волхвов в снегопаде

Снега упорные мели

     и мощно и печально пели,

Когда на сем краю земли,

в еловом, выстывшем приделе,

Среди коров, среди овец,

     хлев освещая ярким телом,

В тряпье завернутый, Малец

     сопел и спал на свете белом.

Я на коленочках Его

     держала… Было очень больно

Сидеть… Но было торжество

     отчаянно и колокольно!

Старуха, супротив меня,

     слезясь глазами, быстро пряла…

А овцы грелись близ огня —

     таких овец я не видала:

Как снеговые горы, шерсть!..

В отверстой двери плыли звезды…

Морозом пахли доски, жесть

     и весь печной подовый воздух.

Обрызгал мальчик пелены…

(На них — мешок я изорвала…)

И бубенцы были слышны —

     волхвы брели, я поджидала…

Они расселись круг меня.

Дары выкладывали густо:

Лимоны — золотей огня,

     браслеты хитрого искусства,

И кольца золотые — вот! —

     на леску — рыбой нанизали,

Варенье из лесных смород,

     а как варили — не сказали…

Склонили головы в чалмах,

     как бы росистые тюльпаны,

И слезы в их стоят глазах,

     и лица — счастьем осиянны:

«Живи, Мария! Мальчик твой —

     чудесный мальчик, не иначе:

Гляди-ка — свет над головой,

     над родничком!..» А сами плачут…


Я их глазами обвожу —

     спасибо, милые, родные!..

Такого — больше не рожу

     в метелях посередь России…

Что, арапчонок, смотришь ты,

     косясь, замерзнув, исподлобно?!..

Младенцы наши — вот цветы:

     в снегах да во поле сугробном!..

И дуют, дуют мне в скулу —

     о, я давно их поджидала! —

Собой пропарывая мглу,

     ветра с Ветлуги и Байкала,

Ветра с Таймыра и Двины,

     ветра с Урала, Уренгоя,

С Елабуги, Невы, Шексны, —

     идут стеной, рыдая, воя…

Изветренная ты земля!

Ты, вся продрогшая сиротски!

Ты — рваный парус корабля,

     мазут машинный топки флотской…

И в то скрещение ветров,

     в те слезы без конца-без краю,

В ту нашу ночь без берегов —

     пошто я Сына выпускаю?!

И вот уж плачу! А волхвы,

     стыдясь меня утешить словом,

Суют небесной синевы

     громадный перстень бирюзовый

И шепчут так: «Носи, носи!..

Ведь бабам бирюза — от сглазу!..»

Ну, коли так, — меня спаси!..

А не спасешь — так лучше сразу…


А будет горе — знаю я.

Его к доскам прибьют гвоздями.

И будет вся моя семья —

     тоска меж сохлыми грудями.

Лицо ногтями разорву.

Прижмуся ко Кресту главою.

И, словно чей-то труп — во рву, —

     себя увижу… молодою,

Увижу снег, и теплый хлев,

     пеленки мешковины хлебной,

Зубами как блестел, присев,

     волхвиный царь с травой целебной…

И тельце Сына в пеленах,

     как спелый абрикос, сияет,

И на ладонях-облаках

     кроваво звезды не зияют,

И сено пряное шуршит,

     и тяжело вздыхают звери,

И снег отчаянно летит

     в дубовые, медвежьи двери.

Север. Звезды

Как белые кости, как пальцы скелета,

Впиваются скалы в прибой.

Здесь плечи земли лишь Сияньем согреты.

Небесный — ночьми — блещет бой.

Как я умирала, как я возрождалась —

Лишь знает бессмертный мой Бог.

Меня Он — людскую последнюю жалость —

Над зимней пустыней возжег.

Течет Плащаница над сизою тундрой.

Бьют копья в грудину земли.

Хрипеть уже — больно. Дышать уже — трудно.

Все звезды в гортань мне втекли.

И я, как гигантский тот Сириус колкий,

Тот страшный, цветной осьминог,

Вошла во предсердие мира — иголкой —

Одна! Ибо всяк одинок.

Все крови и кости в снегах пережжены.

Затянуты все черепа

Метельною бязью. Как древние жены,

Я — пред Мирозданьем — слепа.


Вот все мирозданье: меж Новой Землею

Пролив этот — Маточкин Шар,

И в небе Медведица плачет со мною,

Струя ослепительный жар…

Да, звезды мы! Резкие — режем! — светила!

Цветные мы сабли — наш взмах!

Да, наша изникла великая сила

В бараках, раскопах, гробах!

И вот над звериным свалявшимся боком,

Над грязною шерстью земной

Пылаем, сверкаем, зажженные Богом,

В тюремной ночи ледяной!


К нам — лица. К нам — руки.

К нам — плачущи очи.

Меж них, поводырь кораблю,

Горю, древний Факел военной полночи,

Копьем черный воздух колю.

Не впишут в реестры. В анналы не впишут.

Пылаю, стоцветный алмаз.

Иссохли ладони. И ребра не дышат.

Лишь воткнут пылающий Глаз

Гвоздем ослепительным — в небо над тундрой,

Над морем Голгофским моим,

Где плакал отец молчаливо и чудно,

Глотая седеющий дым

На палубе кренистой, обледенелой,

Где зелен, как яд, пьяный лед,

Где я завещала в снега кинуть тело,

Когда дух к Огням отойдет.

Укрощение бури

Ой ты, буря-непогода — люта снежная тоска!..

Нету в белом поле брода. Плачет подо льдом река.


Ветры во поле скрестились, на прощанье обнялись.

Звезды с неба покатились.

Распахнула крылья высь.


Раскололась, как бочонок, —

звезд посыпалось зерно!

И завыл в ночи волчонок беззащитно и темно…


И во церкви деревенской на ракитовом бугре

Тихий плач зажегся женский

близ иконы в серебре…


А снаружи все плясало, билось, выло и рвалось —

Снеговое одеяло, пряди иглистых волос.


И по этой дикой вьюге, по распятым тем полям

Шли, держася друг за друга,

люди в деревенский храм.


— Эй, держись, — Христос воскликнул,

— ученик мой Иоанн!

Ты еще не пообвыкнул, проклинаешь ты буран…


Ты, Андрей мой Первозванный,

крепче в руку мне вцепись!..

Мир метельный, мир буранный —

вся такая наша жизнь…


Не кляните, не браните, не сцепляйте в горе рук —

Эту вьюгу полюбите: гляньте, Красота вокруг!..


Гляньте, вьюга-то, как щука,

прямо в звезды бьет хвостом!..

Гляньте — две речных излуки

ледяным лежат Крестом…


Свет в избе на косогоре обжигает кипятком —

Может, там людское горе золотым глядит лицом…


Крепче, крепче — друг за друга!..

Буря — это Красота!

Так же биться будет вьюга у подножия Креста…


Не корите, не хулите, не рыдайте вы во мгле:

Это горе полюбите, ибо горе — на Земле.


Ибо все земное — наше. Ибо жизнь у нас — одна.

Пейте снеговую чашу, пейте, милые, до дна!..


Навалился ветер камнем. В грудь идущим ударял

Иссеченными губами Петр молитву повторял.


Шли и шли по злой метели,

сбившись в кучу, лбы склоня, —

А сердца о жизни пели средь холодного огня.

Восшествие на Голгофу

Я падаю. Погодь. Постой…

    Дай дух переведу немного…

А он тяжелый, Крест святой,

    да непроторена дорога —

Увязли ноги, ветер в грудь

     чахоточную так и хлещет —

Так вот каков Голгофский путь!

     Какая тьма над нами блещет…

Мужик, дружище, дай курнуть…

     Авось махра снесть боль поможет…

Так вот каков Голгофский путь:

     грохочет сердце, тлеет кожа…

Ну, раз-два-взяли!.. И вперед…

     уж перекладина Мне спину

Изрезала… Вон мать идет.

     Мать, ты зачем рожала Сына?..

Я не виню… Я не виню —

     ну, родила, так захотела,

Вовеки молится огню

     изломанное бабье тело…

А Я, твою тянувший грудь,

     тащу на шее Крест тесовый…

Так вот каков Голгофский путь! —

     Мычат тяжелые коровы,

Бредут с кольцом в носу быки,

     горит в снегу лошажья упряжь,

Бегут мальчишки и щенки,

     и бабы обсуждают участь

Мою, — и воины идут,

     во шрамах и рубцах, калеки,

Красавицы, что в Страшный Суд

     сурьмою будут мазать веки, —

Цветнолоскутная толпа

     середь России оголтелой:

Глазеть — хоть отроду слепа! —

     как будут человечье тело

Пытать и мучить, и терзать,

     совать под ребра крючья, пики…

Не плачь, не плачь, седая мать, —

     их только раззадорят крики…

Солдат! Ты совесть потерял —

     пошто ты плетью погоняешь?..

Я Крест несу. Я так устал.

     А ты мне Солнце заслоняешь —

Вон, вон оно!.. И снег хрустит,

     поет под голою пятою!..

Под Солнцем — лебедем летит!..

     Да, мир спасется Красотою:

Гляди, какая Красота!

     На ветке в куржаке — ворона,

И снега горькая тщета,

     что жемчуг, катит с небосклона,

И в створках раковин полей —

     стога — замерзлым перламутром,

И лица ясные людей —

     что яблоки! — холодным утром!..


О Солнце! Мой любимый свет!

     Тебя Я больше не увижу.

Мать, ты сказала — смерти нет…

     А Лысая гора все ближе…

Мать, ты сказала — смерти нет!..

     Зачем же ты кулак кусаешь,

Хрипя в рыданьи, в снег браслет,

     волхвами даренный, бросаешь?!

Ну вот она, Гора! Пришли…

     Кресты ворон кружат над нами.

Волос в серебряной пыли

     Марии Магдалины — пламя.

Пришли. Назад не повернуть.

     Я Крест Мой наземь опускаю.

Так вот каков Голгофский путь:

     от края радости — до края…

Мать, ты сказала — смерти нет…

     Глянь Мне в глаза. Да без обмана.

…Какой сочится тихий свет.

     О мать. Ты светом осиянна.

Прости Меня. Ты знала все.

     Теперь Я тоже это знаю.


Скрипит телеги колесо.

Прости меня. Прости, родная.

Снятие со Креста

Милые… Вы осторожней Его…

Руки свисают…

Колет стопу из-под снега жнитво —

Я-то — босая…

Прядями ветер заклеил мне рот.

Послушник юный

Мертвую руку на плечи кладет

Рельсом чугунным…

Снежная крупка во щели Креста

Ватой набилась…

Что ж это я, чисто камень, тверда?!

Что ж не убилась?!..

Как Магдалина целует ступню,

Жжет волосами…

Тело скорей поднесите к огню,

Шубой, мехами,

Шалью укройте, — замерз мой Сынок!

Холодно, Боже…


В наших полях и мертвец одинок.

Холод по коже.


Как кипятком, ветер потный мой лоб

Снегом окатит:

Тише!.. Кладите сюда, на сугроб —

Места тут хватит:

Я постелила рядно во полях,

Где недороды,

Где запоют, клокоча, во лучах

Вешние воды…

Вытянул руки-то… Спи, отдохни…

Ишь, как умают…

Пусть над костром, в матюгах солдатни,

В кости играют…

Что ты?! Пусти, узкоглазый чернец!..

Мне в рот не тыкай

Снег!.. Я живая… Еще не конец,

Слезы — по лику…


И неподвижно Спаситель глядит

В небо святое,

В небо, где коршуном Солнце летит

Над пустотою.

Псалом второй

Господи, восстань в силе и славе Своей

Меж звезд и облаков

Меж морей и людей

Меж камней и железа

Меж яви и снов

Меж корон и венцов

Меж стальных кандалов

О восстани что спиши ты душе моя

На чужом берегу

На краю бытия

На сыром крупнозерном колючем песке

Где волна ледяная лижет ноги тоске

Боже мой

В любви шире руки раскинь

Ты всего лишь сарма

Ты всего лишь полынь

Ты емшан та степная родная трава

Я Тобою лицо утирала едва

На ногах устояв чуть жива чуть дыша

Ты мне родина

Ты золотая душа

Голомянкой Ты в толще Байкала скользишь

Ты великая боль

Ты великая тишь

Боже мой

Ты Собою весь мир озари

Где жила и любила

Свет идет изнутри

Вся монгольская синь

Лазуриты воды

Да на ней отпечатаны наши следы

Мой Господь вот Байкал Твой вот Хамардабан

Вот костер и огонь от шелонника пьян

И сидим мы вдвоем над последним костром

И молюсь я Тебе

Умолкающим ртом

И молюсь я Тебе

Сердцем как решето

Запахнувшись плотней все в заплатах пальто

И молюсь я Тебе все сильней и сильней

Господи не уходи поживи средь людей

Господи не покинь

Ни царей ни зверей

Кличь на кичку сарынь

В блеске и славе Своей

Господи утеши нас

Господи сколоти плот

Катят слезы из глаз

Синь под ребра течет

Голомянка ты желтою искрой черти

Поперек синевы все святые пути

А и кто там босой

Идет по воде

Мой Господь Ты со мной

Ты нигде

И везде

Хождение по водам

Едва застыл байкальский плес,

глазастая вода, —

Как по воде пошел Христос,

по нежной кромке льда.


Как зимородок-изумруд, озерной глуби гладь…

И так Он рек: — Здесь берег крут,

другого — не видать…


Карбас качало вдалеке. Курили рыбари…

Мороз — аж слезы по щеке…

Андрей сказал: — Смотри!


Смотри, Он по водам идет! По глади ледяной!

И так прекрасен этот ход, что под Его ступней


Поет зеленая вода! И омуль бьет об лед!..

Петр выдохнул: — Душа всегда жива. И не умрет.


Гляди, лед под Его пятой то алый, будто кровь,

То розовый, то золотой, то — изумрудный вновь!..


Гляди — Он чудо сотворил, прошел Он по водам

Затем, что верил и любил: сюда, Учитель, к нам!..


Раскинув руки, Он летел над пастью синей мглы,

И сотни омулевых тел под ним вились, светлы!


Искрили жабры, плавники, все рыбье естество

Вкруг отражения ноги натруженной Его!


Вихрились волны, как ковыль! Летела из-под ног

Сибирских звезд епитрахиль, свиваяся в клубок!


А Он вдоль по Байкалу шел с улыбкой на устах.

Холщовый плащ Его, тяжел, весь рыбою пропах.


И вот ступил Он на карбас ногой в укусах ран.

И на Него тулуп тотчас накинул Иоанн.


— Поранил ноги Я об лед, но говорю Я вам:

Никто на свете не умрет, коль верит в это сам.


О, дайте водки Мне глоток, брусникой закусить

Моченой!.. Омуля кусок — и нечего просить.


Согреюсь, на сетях усну. Горячий сон сойдет.

И по волнам Свой вспомяну непобедимый ход.


Так на Вселенском холоду, в виду угрюмых скал,

Я твердо верил, что пройду, и шел, и ликовал!


И кедр, как бы митрополит сверкающий, гудел!..


И рек Андрей: — Спаситель спит.

О, тише, тише… Пусть поспит…

Он сделал, что хотел.

Неверие Фомы

…Страна, держава гиблая —

Туманы все великие,

Вокзалы неизбывные,

Полны чудными ликами…

Да поезда товарные,

Взрывчаткой начиненные, —

Да нищие пожарные,

В огонь навек влюбленные…

Россия,

сумасшедшая!

Тебя ли петь устану я?

В грязи твоей прошедшая —

В какую святость кану я?!..

В откосы, где мальчишки жгут

Сухие листья палые,

В заводы, где, проклявши труд,

Мы слезы льем подталые?..

Полынь, емшан, седой ковыль,

Кедрач, органом плачущий, —

Да инвалидный тот костыль,

Афганский, рынком скачущий… —

Птичий базар очередей,

Котел кипящий города —

Да лица выпиты людей —

Идут, Предтечи Голода…

Пивной буфетчицы живот…

Костистые ломбардницы… —

А кто во флигеле живет? —

Да дочь наркома, пьяница…


Страна, держава гиблая!

Подвалов вонь несносная… —

Неужто — неизбывная?

Неужто — богоносная?

Неужто Ты еще придешь,

Христе наш Боже праведный,

Из проруби глоток глотнешь

Да из реки отравленной?

Гляди — не стало снегирей

И соловьиной удали, —

Гляди, Христе,

гляди скорей,

Пока мы все не умерли!..


Не верю я, что Ты придешь!

В Тебя — играли многие…

Ты просто на Него похож —

Глаза большие… строгие…

Округ главы твоей лучи —

Снега, небось, растопятся!..

А руки, словно две свечи,

Горят — сгореть торопятся…


Не верю!

Отойдите все.

Голодная, забитая,

В солярной, смоговой красе —

Земля — Тобой забытая…

И чтобы Ты явился вновь,

Во славе, не крадущийся, —

Когда Малюты жгли любовь

Церквей Твоих смеющихся?!

Не верю!..

Покажи ладонь…


Вокруг Христа сиял покой.

Из раны вырвался огонь.

И очи защитил рукой

Фома!


…Держава горькая,

Земля неутолимая —

Над водкой и махоркою —

Глаза Его любимые…


В глаза Ему — да поглядеть…

Поцеловать ладонь Ему…


…Теперь не страшно полететь

По мраку по вороньему.

Теперь не страшно песню петь —

Указом запрещенную!

Теперь не страшно умереть —

Любимому,

Прощенному.

Арена

Я молюсь за моих друзей

Я молюсь за моих врагов

И мерцает мой Колизей

Кварцем

Кровью крещеных песков


И бугрится амфитеатр

Многотысячьем лбов и лиц

Друг держись сражению рад

Враг рубись и не падай ниц


Ваша битва — битва за жизнь

Меня против а может со мной

Друг ли враг ли крепись держись

Смерть она всегда за спиной


А Господь — Он над головой

Вскинь лицо

Он же в облаках

Он же Солнце

И ты живой

И тебя несут на руках


И летят на песок цветы

Храп коней и победный гром

И во имя Господа ты

Отдал жизнь а я ни при чем


И не видит ни зги Колизей

Лязг железа грохот подков

Я молюсь за моих друзей

Я молюсь за моих врагов

Мать Мария

Выйду на площадь… Близ булочной — гам,

Толк воробьиный…

Скальпель поземки ведет по ногам,

Белою глиной

Липнет к подошвам… Кто там?.. Человек?..

Сгорбившись — в черном:

Траурный плат — до монашеских век,

Смотрит упорно…


Я узнаю тебя. О! Не в свечах,

Что зажигала,

И не в алмазных и скорбных стихах,

Что бормотала

Над умирающей дочерью, — не

В сытных обедах

Для бедноты, — не в посмертном огне —

Пеплом по следу

За крематорием лагерным, — Ты!..

Баба, живая…

Матерь Мария, опричь красоты

Жизнь проживаю, —

Вот и сподобилась, вот я и зрю

Щек темных голод…

Что ж Ты пришла сюда, встречь январю,

В гибнущий город?..

Там, во Париже, на узкой Лурмель,

Запах картошки

Питерской, — а за иконой — метель —

Охтинской кошкой…

Там, в Равенсбрюке, где казнь — это быт,

Благость для тела, —

Варит рука и знаменье творит —

Делает дело…

Что же сюда Ты, в раскосый вертеп,

В склад магазинный,

Где вперемешку — смарагды, и хлеб,

И дух бензинный?!..

Где в ополовнике чистых небес —

Варево Ада:

Девки-колибри, торговец, что бес,

Стыдное стадо?!

Матерь Мария, да то — Вавилон!

Все здесь прогнило

До сердцевины, до млечных пелен, —

Ты уловила?..

Ты угадала, куда Ты пришла

Из запределья —

Молимся в храме, где сырость и мгла,

В срамном приделе…


— Вижу, все вижу, родная моя.

Глотки да крикнут!

Очи да зрят!.. Но в ночи бытия

Обры изникнут.

Вижу, свидетельствую: то конец.

Одр деревянный.

Бражница мать. Доходяга отец.

Сын окаянный.

Музыка — волком бежит по степи,

Скалится дико…

Но говорю тебе: не разлюби

Горнего лика!

Мы, человеки, крутясь и мечась,

Тут умираем

Лишь для того, чтобы слякоть и грязь

Глянули — Раем!

Вертят богачки куничьи хвосты —

Дети приюта…

Мы умираем?.. Ох, дура же ты:

Лишь на минуту!..

Я в небесах проживаю теперь.

Но, коли худо, —

Мне отворяется царская дверь

Света и чуда,

И я схожу во казарму, в тюрьму,

Во плащ-палатку,

Чтоб от любови, вперяясь во тьму,

Плакали сладко,

Чтобы, шепча: «Боже, грешных прости!..» —

Нежностью чтобы пронзясь до кости,

Хлеб и монету

Бедным совали из потной горсти,

Горбясь по свету.

Иов

Ты все забрал.

И дом и скот.

Детей любимых.

Жен полночных.

О, я забыл, что все пройдет,

Что нет великих царств бессрочных.


Но Ты напомнил!

И рыдал

Я на узлах, над коркой хлеба:

Вот скальпель рельса, и вокзал,

Молочно-ледяное небо.


Все умерли…

Меня возьми!

И голос грянул ниоткуда:

— Скитайся, плачь, ложись костьми,

Но веруй в чудо,

Веруй в чудо.


Аз есмь!..

И ты, мой Иов, днесь

Живи. В своей России. Здесь.

Скрипи — на милостыню старцев,

Молясь… Все можно перенесть.

Безо всего — в миру остаться.


Но веруй!

Ты без веры — прах.

Нет на земле твоих любимых.

Так, наша встреча — в небесах,

И за спиною — два незримых


Крыла!..


Вокзал. Немая мгла.

Путь на табло?.. — никто не знает.

Звеня монистами, прошла

Цыганка. Хохот отлетает

Прочь от буфетного стола,

Где на стаканах грязь играет.

И волчья песня из угла:

Старик

О Будущем рыдает.

Богоматерь Владимирская. Икона

Очи ее — сливовые.

Руки ее — ивовые.

Плащ ее — смородиновый.

Родина.


И так ее глаза печально глядят,

Словно устали глядеть назад,

Словно устали глядеть вперед,

Где никто-никто никогда не умрет…


Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 72
печатная A5
от 407