Бесплатный фрагмент - Вентура

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Иногда я думаю, что самое важное в моей жизни случилось до меня. Это была случайная встреча двух людей — моих родителей. Если бы они встретились на день позже, родился бы я? Нет. Вместо меня был бы совсем другой человек, с другим сердцем и именем. И он даже не подозревал бы, что я мог бы существовать, точно так же как я не подозреваю о нем.

Но они встретились именно тогда, когда встретились. Если подумать, это чудо не закончилось в тот миг. Им нужно было понравиться друг другу именно в тот вечер, пережить ссоры и примирения, которые могли их разлучить. Каждое мгновение их совместного пути было развилкой, на которой я мог исчезнуть. Мои грандиозные решения — какой выбрать университет и специальность, в какой город переехать, жить самостоятельно или у родственников — меркнут перед теми решениями, которые за меня приняли другие. Самые важные переговоры в моей жизни провели без моего участия эти два человека.

И, судя по результатам, они заключили не самый выгодный контракт, потому что у него был пункт, который предполагал не одного, а нескольких детей.

Да, у меня есть старший брат (который, к слову, лучше меня). Он тот самый «совсем другой человек», который мог бы родиться, если бы наши родители поссорились на неделю позже или помирились на день раньше. Он родился именно тогда, когда было нужно, и стал Андером.

Андер получил их лучшие гены, их одобрение и фамилию, которая сидит на нем как фирменный лейбл, а на мне — как вещь из «секонд-хенда». Иногда я ловлю на себе его взгляд и вижу в нем легкое недоумение: «А ты кто такой и вообще, что здесь делаешь?» Выходит, чудо моего появления подарило мне жизнь, но тут же, в виде старшего брата, предоставило и наглядное пособие о том, как именно эту жизнь можно прожить лучше. Андер был планом «А», исполненным безупречно. В его рождении не было ни намека на случайность; это было стратегическое решение, реализованное с немецкой педантичностью нашего отца и балканской решимостью нашей матери.

Мне кажется, что я появился не в тот момент. Не тогда, когда родители ждали ребенка, а позже — когда они уже поняли, что такое родительство, устали от него и просто позволили жизни случиться.

Меня зовут Кристиан Коэн. Я учусь в старшей школе Бретли-Хилл.

За предыдущие три недели я повторил эти слова примерно пять раз. Каждый раз, когда я говорил, они записывали. Они всегда начинают с этого, как будто эта фраза — код, который запускает протокол. Словно я могу забыть, кто я, если не скажу этого вслух.

Они спрашивали: «Когда вы в последний раз видели своего одноклассника — Нейта Дэллоу? Он вел себя странно? Что-то говорил?» Я отвечал «нет». Он не вел себя странно, ничего особенного не говорил. Но мое «нет» звучало для меня самого как ложь. Потому что они заставляли меня думать, будто я должен был заметить. Что я, его одноклассник, был обязан увидеть трещину, через которую он в итоге ушел.

Они ждут, что я вспомню какую-то деталь, намек, который все объяснит. И я начинаю искать в разных моментах — как он хлопнул дверцей шкафчика или как однажды не допил сок за завтраком — признаки надвигающейся катастрофы. Мне приходится строить догадки о человеке, с которым меня связывали только стены школы и расписание уроков. От этого я чувствую себя еще более виноватым, потому что я не могу дать им то, что им нужно. Я не могу превратить нашу обыденность в улику. Нейт просто исчез — и на этом все.

Их вопросы не помогают его найти. Они только разрушают того Нейта, которого я помнил. Боюсь, что к тому времени, как они закончат свои допросы, от истинного Нейта в моей голове не останется ничего.

Дверь открылась, и вошел инспектор Брукс. Он был не самым строгим из них, но самым методичным. Он не повышал голос, но его настойчивые вопросы буравили сознание, словно дрель.

— Кристиан, — он сел напротив, отодвинув стаканчик с водой. — Сейчас я включу запись, чтобы зафиксировать наш с тобой разговор, — он положил на стол древнее устройство, напоминающее диктофон. — Итак, меня зовут Томас Брукс, я инспектор полиции. Теперь преставься ты и скажи где учишься.

— Меня зовут Кристиан Коэн. Я учусь в старшей школе Бретли-Хилл.

— Я задам тебе несколько простых вопросов, при ответе на которые, постарайся ничего не упускать. Ты готов?

Интересно, если я скажу, что не готов, на этом мы закончим?

— Готов.

— Ты знаешь о том, что один ученик из твоего класса пропал? Его зовут Нейт.

— Я слышал об этом.

— Ты пытался искать его?

— Нет.

— Кто-то из твоего окружения показывал чрезмерное проявление эмоций по этому поводу? Панику, истерику или, наоборот, радость?

— Не замечал ничего подобного.

— Ты видел изменения в поведении Нейта в последние дни?

— Что вы имеете в виду?

— Мать Нейта утверждает, что ему могли приходить угрожающие сообщения. Мы проверили историю звонов и сообщений, но ничего подозрительного не обнаружили. Что ты об этом думаешь?

— Даже не знаю, мог ли кто-то ему угрожать.

— У тебя есть предположения или мысли о том, что могло произойти? Может, ты замечал что-то странное в его поведении?

— Трудно сказать. Он в целом был довольно замкнутым. В тот день он не выделялся ничем особенным. Разве что казался немного более сосредоточенным, чем обычно. Боюсь, от меня будет мало пользы. Мы с ним не близки и почти не общались.

— Любая информация может помочь в расследовании, даже незначительная. Если тебе есть что сказать, то помни о времени. Возможно, его больше не осталось, — сказал инспектор Брукс, надеясь на то, что вытащит из меня информацию. — Получается, у вас были нейтральные отношения, и вы не общались, несмотря на то, что учились в одном классе?

— Да.

— Давай вернемся к последнему дню. Ты сказал, что видел его после уроков у выхода на парковку.

Я кивнул. Это была правда. Я его видел.

— Что он делал?

— Просто стоял. Как будто ждал кого-то или просто не хотел уходить.

— Как он общался с Алексом Беллом?

Я посмотрел на инспектора и понял: началась та часть, где вопросы перестают быть просто вопросами. Они стали тонкими лезвиями, предназначенными не для того, чтобы узнать правду, а чтобы вскрыть ее. Имя Алекса Белла прозвучало не случайно, и теперь я понял, куда он клонит. Вопрос про Алекса был не про Нейта. Он был про Алекса.

Инспектор пытался связать в своей голове два несвязанных дела — исчезновение Нейта и смерть Джейн, — и я стал тем, кто должен был либо подтвердить эту связь, либо разорвать ее. От того, что я скажу дальше, зависит уже не одна, а две истории.

Он упомянул Алекса не потому, что у них с Нейтом были какие-то особые отношения — они были самыми обычными, насколько это вообще возможно между двумя разными людьми в одном классе. Инспектор копнул глубже. Он напомнил мне о деле Джейн. Алекса уже однажды задерживали по подозрению в ее убийстве. Его тогда отпустили — улик не хватило. Но тень осталась.

Инспектор проверяет мою реакцию на имя «Алекс». Испугаюсь ли я? Замнусь? Теперь нужно было думать не только о том, что говорить, но и о том, что он на самом деле хочет услышать, и как мои слова будут выглядеть позже, когда судья переслушает эту запись.

— Я не следил за кругом общения Нейта. Насколько я видел, иногда они пересекались, но я не могу сказать, что именно происходило между ними. У них не было конфликтов, но и лучшими друзьями они не были. А после убийства Джейн с Алексом все держат дистанцию.

Инспектор Брукс сделал пометку в блокноте.

— Родители хорошо с тобой обращаются?

— Я думал речь о Нейте. Мы же должны его искать, а не обо мне разговаривать.

— Сегодня мы поговорим и о тебе тоже. Контекст ваших отношений с Нейтом важен, а он складывается из обстановки в ваших семьях.

— У меня обычная семья.

— Это не то, что я имел в виду. Я спрашивал, чувствуешь ли ты себя в безопасности.

— Думаю, да. В целом, все спокойно, я не жалуюсь. У нас с братом разница в восемь лет, поэтому общих интересов не осталось. Он все еще живет с нами, обязанности по дому мы делим между собой. Работает сменами, чаще всего приезжает ночью. Так что видимся мы нечасто, и когда он дома, у него свой режим. Мама готовит ужин, стирает мои вещи, иногда отчитывает за беспорядок в комнате, следит за оценками.

— А кто следит за тобой? Кто-то спрашивает, как ты себя чувствуешь, а не как учишься?

— Я не понимаю вопроса.

— Мне важно, чтобы каждый ученик Бретли-Хилл имел должный присмотр как со стороны школы, так и со стороны семьи. Я слышал, твой отец редко бывает дома.

— Он много работает, чтобы обеспечивать нас, и чтобы я мог учиться в этой школе.

— Дети не используют слова, которыми говоришь ты. Это не упрек, просто наблюдение. Когда человек постоянно слышит одни и те же фразы, он начинает их повторять. Обычно дети говорят: «Ему не до меня» или «Постоянно в делах».

— Просто это правда. И мне уже восемнадцать, так что я не ребенок.

Брукс закрыл блокнот и выключил диктофон.

— Хорошо, Кристиан. Спасибо, что нашел время поговорить. Если вспомнишь что-то важное, пожалуйста, сразу свяжись со мной.

2

Дверь кабинета Брукса закрылась за моей спиной. Я оказался в душном коридоре полицейского участка. Напротив, на длинной скамье, прикрученной к стене, сидел весь наш класс. Кейтлин, уткнувшись в телефон, безостановочно листала ленту. Марк и Итан о чем-то шептались, но их шушуканье тонуло в общем гуле. Наша учительница испанского, Рейчел Уилсон, замерла с прямой спиной, сжимая в руках сумку. Она пыталась поддерживать порядок, изредка бросая: «Ребята, тише, пожалуйста». Все мы были здесь уже больше трех часов. Начало с энтузиазмом «помочь следствию» давно сменилось скукой, а потом раздражением.

Сразу за мной в очереди был Ник Свон. Он сидел ближе всех к двери, сгорбившись, его длинные ноги вытянулись в проход. Он не смотрел по сторонам, уставился в грязный линолеум пола. В этот момент дверь снова открылась, и на пороге появился тот же инспектор.

— Свон, Николас? — его голос прозвучал громко в наступившей тишине. — Проходи.

Ник бросил последний взгляд на наш класс — на Кейтлин, которая на секунду оторвалась от телефона, на Рейчел, которая кивнула ему с ободряющей улыбкой и, наконец, на меня. Потом глубоко вздохнул, выпрямил плечи и вошел в кабинет. Он сел на то же место, на котором был я.

— Николас, спасибо, что нашел время. Прошу прощения за то, что заставил долго ждать, но, как ты понимаешь, мы работаем в режиме жестких сроков. Давай сразу перейдем к делу. Думаю, эти показания будут самыми важными. Ник, твои одноклассники сказали мне, что ты лучше всех общался с Нейтом Дэллоу. Именно ты был его ближайшим другом на протяжении последних нескольких лет. Представься, пожалуйста, для записи, а потом расскажи мне все, что знаешь.

— Меня зовут Николас Свон, но все зовут меня Ник. Что конкретно мне нужно рассказать? О том, какой он? Или о том, что с ним случилось?

— Знаешь ли ты, почему Нейт Дэллоу три недели не выходит на связь и не появляется дома? Что могло стать причиной этому?

— Конечно, знаю. Его убил Алекс Белл. Другого объяснения просто не существует.

Ник перевел взгляд на диктофон, красную лампочку которого было видно с этого расстояния. Лампочка горела. Его речь теперь навсегда останется на этой пленке. Он замолк и не отводил взгляда от инспектора, наблюдая, как тот слово за словом выводил его заявление в протокол.

— У тебя есть доказательства? Почему ты так считаешь? Это очень серьезное обвинение, Ник. На чем оно основано?

— Вы спросили, почему он пропал. Я говорю вам — его убил Алекс. А где тело… этого я не знаю. Алекс не дурак, он уже однажды избежал правосудия. Искали в озере за городом? В старых карьерах? Он мог спрятать его где угодно. Вы и сами в курсе, почему я так считаю. Алекс выходит из-под следствия по делу об убийстве Джейн, и в тот же момент исчезает Нейт. Совпадение? Не думаю.

— Понимаю, что ситуация выглядит подозрительно. Но Алекс Белл не был признан виновным в смерти Джейн.

— Все знают, что произошло. Она была найдена в подсобке возле спортзала во время школьного бала.

— Именно, — кивнул Брукс. — Все знают. Но знание и правда — не всегда одно и то же. Следствие по делу Джейн было закрыто не потому, что мы хотели «избежать головной боли». Оно было закрыто, потому что не было доказательств. Никаких, от слова совсем. Задержание Алекса Белла было основано на косвенных уликах и показаниях одного свидетеля, которые позже были признаны ненадежными.

— Какого свидетеля? — быстро спросил Ник.

Брукс проигнорировал вопрос.

— Следствие не нашло достаточных улик. С чего ты решил, что он причастен к исчезновению твоего друга?

— Невиновного человека не задерживают и не заключают под стражу на три месяца. Алекс был тем, кто убил нашу одноклассницу, а когда его выпустили, то он переключился на Нейта и убил его тоже.

— Никто не говорит, что Нейт мертв. Мы рассматриваем все версии. Пока не нашли тела, мы обязаны считать его пропавшим без вести и надеяться на лучшее.

— Какие еще версии? Его нет три недели! Он не отвечает в мессенджерах, не заходит в соцсети, его телефон выключен. Он бы не смог так просто оборвать все связи. Нейт не мог просто уйти. У него были планы, он купил билеты на концерт, который будет через месяц. С ним что-то случилось, и Алекс как-то к этому причастен. Я это чувствую.

— Понимаю, что ты напуган, и твои опасения могут быть не беспочвенны. Но нужно быть осторожнее с такими словами. Бездоказательные обвинения могут разрушить жизнь невинного человека и, что еще важнее, увести наше расследование по ложному следу. Давай подумаем. Может, Нейт просто уехал? Может, у него были проблемы, о которых он никому не рассказывал? Семейные трудности, депрессия… Мы не можем исключать и этого. Чувства и интуиция — это важно, и мы их обязательно учтем. Но чтобы мы могли действовать, нужны факты. Может, он что-то искал в интернете, с кем-то еще говорил, его поведение изменилось?

— Он перестал шутить. На уроках постоянно смотрел в окно, как будто кого-то ждал или, наоборот, боялся увидеть. Один раз я застал его в пустом классе, он просто сидел и смотрел в одну точку. Тогда я решил, что причина его состояния очевидна — убийство Джейн. Мы все переживали по поводу ее смерти, и Нейт не был исключением. Особенно жутко было от того, что это случилось прямо на весеннем балу. Мы не знали ни почему это произошло, ни чья это была рука. Когда арестовали Алекса, в школе пронесся вздох облегчения. Я не знал всех деталей, но, видимо, у полиции были на то веские причины. Казалось, кошмару пришел конец. Мы пытались успокоить себя, убеждая, что теперь можно будет снова дышать свободно, и жизнь медленно, но вернется в свою колею. Я наивно полагал, что самое страшное позади, но я ошибался, потому что через три месяца Алекса выпустили и он вернулся в школу. Он не был оправдан — он был отпущен. Все помнили, как его увозили в наручниках, и все теперь видели, как он молча, с каменным лицом, расхаживает по коридорам, словно ничего и не произошло. Власти закрыли дело, но мы–то знали — убийца так и не найден. Он все еще здесь, среди нас. И именно в тот день, когда Алекс переступил порог школы, Нейт исчез. Они даже не виделись в тот день, насколько я знаю, но факт остается фактом: Алекс вернулся — Нейта не стало. Сперва мы думали, он просто не пришел на занятия, может, заболел. Но к вечеру его телефон не отвечал, а дома его никто не видел. На следующий день забили тревогу. Смерть Джейн не была концом. Она была первым звонком, а исчезновение Нейта — это второй. И я не знаю, что будет, когда прозвенит третий.

— «Когда» или «если» прозвенит? Ты говоришь с такой уверенностью, будто это неминуемо.

— Пока Алекс на свободе, будьте уверены — на Джейн и Нейте дело не закончится. Он почувствовал вкус безнаказанности. Он не остановится.

Инспектор Брукс откинулся на спинку стула, его лицо стало еще более серьезным.

— После того как выпустили Алекса, многие стали его бояться?

— Его не «боятся», — поправил Ник. — Его ненавидят. Школа сейчас — как пороховая бочка. В столовой стол Алекса всегда пустой. Никто не садится с ним, даже случайно. Когда он заходит в класс, разговоры затихают. В прошлый вторник на физ-ре, когда распределяли игроков, его никто не взял к себе в команду. И это еще ничего. В четверг кто-то написал «убийца» на его шкафчике. Не краской, а просто маркером. Но все видели, прочитали. Учителя стерли, конечно. Они делают вид, что все в порядке, но на самом деле они просто не знают, что им делать.

— Спасибо, Николас. Я ценю твою откровенность, — он отложил ручку. — Теперь я хочу, чтобы ты сделал для меня кое-что: забудь на время об Алексе Белле.

— Почему?

— Забудь, — повторил Брукс. — Сосредоточься на Нейте. Только на нем. Вспомни все, что он делал, о чем говорил в последние недели. Каждую мелочь, любую странность. Что он ел, что читал, какие песни слушал, с кем переписывался. Вспомни последний ваш разговор. О чем вы спорили? О чем смеялись? Может, он обронил какую-то фразу, которая тогда показалась тебе ерундой? Я дам свой служебный номер. Если в памяти всплывет что-то еще — любая деталь — ты сразу же звонишь мне. День или ночь — неважно. Понял?

— Да, сэр. Я постараюсь.

3

— Вы присутствуете здесь в качестве свидетеля. Вы не находитесь под арестом и можете покинуть участок в любое время. Однако любая предоставленная информация может быть жизненно важна для нашего расследования. Понятно ли вам это?

Детектив Брукс сидел напротив Рейчел, которую вызвали в комнату допроса сразу же после Ника. С виду она была спокойна, но внутри явно нервничала. Ее ладони лежали на столе, и только по легкой дрожи в пальцах можно было понять, что она взволнована. Инспектор отметил, что ее внешность была очень располагающей. Волосы собраны в пучок, но несколько прядей выбились и обрамляли лицо. На одной из рук, лежавших перед Бруксом, виднелась тонкая цепочка с крошечным кулоном в виде звезды. В Рейчел была какая-то трогательная собранность, словно она приложила усилия, чтобы выглядеть презентабельно даже в такой тяжелый момент. Эта внимательность к деталям выдавала в ней человека, привыкшего держать себя в руках, несмотря ни на что.

— Да, понятно. Готова сотрудничать.

— Когда вы в последний раз видели Нейта Дэллоу?

— Три недели назад, двадцать седьмого марта. У меня был урок, занятие закончилось полтретьего.

— По нашим данным, в вашем классе сложилась непростая обстановка. После исчезновения Нейта среди учеников возникло сильное напряжение, которое практически целиком сфокусировалось на Алексе Белле. Большинство считают его виновным в пропаже. Фактически речь идет о травле. Алекс стал изгоем. С ним никто не разговаривает, его игнорируют, мы слышали о случаях, когда его вещи пропадали или оказывались испорченными. Это классическая картина коллективного осуждения, и она разворачивается прямо в ваших стенах, в классе, за который вы отвечаете. Мой вопрос прост: что вы, как классный руководитель и педагог, предпринимаете в этой ситуации? Какие шаги вы сделали, чтобы разрядить обстановку, остановить травлю и донести до детей, что правосудие — это наша работа, а не их самосуд?

— Конечно же я в курсе этого и ежедневно контролирую происходящее лично. Трое учеников уже получили дисциплинарные взыскания за распространение ложных обвинений. Но с Алексом по-прежнему не общаются, просто теперь это не агрессия, а игнорирование. Родители большинства зачинщиков встали в позицию «мой ребенок просто отстаивает правду».

— Открытая агрессия перешла в пассивную, что зачастую еще более разрушительно. Вы загнали проблему вглубь.

— Что вы предлагаете? — сказала Рейчел. — Я не могу заставить детей дружить.

— Вы не можете заставить их дружить, но вы обязаны обеспечить безопасную образовательную среду для всех. Вы говорите о взысканиях, но что вы сделали для диалога? Вы должны были объяснить им, что травля — в любой форме — недопустима. А сейчас ваши ученики усвоили лишь один урок: нельзя попадаться.

Рейчел промолчала.

Инспектор продолжил:

— Почему почти весь класс, около тридцати человек, так единодушно и яростно убежден в вине Алекса Белла? Дети не стадо зомби. Им нужна веская причина для такой сплоченной ненависти. Что такого сделал или сказал Алекс? Или, может быть, что-то знаете вы? Может, была какая-то ссора между ним и Нейтом, о которой вам известно? Что-то, что вы упускаете из виду, считая несущественным?

Мысль Рейчел вернулась к тому последнему уроку. Это был повтор темы «образование в испаноязычных странах». Образ Нейта на задней парте был размытым и неясным. Если сверится с журналом, Нейт на этом уроке был, но она не могла вспомнить ни его взгляда, ни выражения лица — только безликую фигуру в конце класса. Он, как обычно, сидел на одной из самых задних парт, куда даже не долетал ее взор.

— Нет. Я не могу сказать ничего, что имело бы хоть какой-то значимости.

— Мисс Уилсон, подросток пропал. Возможно, ему причинили вред. И в центре этого расследования — ваш класс, ваши ученики. Игнорирование проблемы — это тоже позиция. Она ведет нас в тупик.

— Я не игнорирую. Просто говорю то, что помню.

— Хорошо. Я понял, — инспектор сложил очки. — Я вынужден перейти к еще менее приятным темам. Как вам известно, это не первый инцидент в Бретли-Хилл. Полгода назад на территории школы было совершено убийство ученицы. Назовите мне, какие конкретные меры безопасности были приняты администрацией после того случая?

— Я понимаю вашу озабоченность. После тех событий мы установили дополнительные камеры видеонаблюдения в коридорах. Также был нанят второй охранник на входе.

— И это все меры? Система пропусков осталась прежней, посетители свободно перемещаются по зданию, стоит лишь сказать имя учителя. Вы назвали стандартный минимум, который явно не работает. Пропажа Нейта — тому доказательство. Давайте о конкретных превентивных мерах. Вы, как классный руководитель, проводите беседы с учениками? Об их благополучии? О том, с кем они общаются вне школы?

— У меня в классе тридцать пять детей.

— И плюс тридцать пять причин, чтобы быть внимательнее. А что насчет психологической помощи? Есть ли в Бретли-Хилл на данный момент штатный психолог?

— Да, конечно, миссис Энсли.

— И часто ли ученики к ней обращаются? Были ли у Нейта с ней сессии? Или ее кабинет существует для галочки?

— Она работает три дня в неделю. Проводит групповые сессии. Но я не знаю, велись ли у нее индивидуальные занятия с Нейтом. Насколько мне известно, он никогда не был направлен к ней.

— То есть, система, по сути, не работает. Охрана пропускает, педагоги не видят, психолог не взаимодействует с теми, кто в группе риска. Это ваша оценка ситуации? Вы понимаете, что подобные ответы рисуют картину халатности, которая могла привести к трагедии? Повторной трагедии. Родители Нейта хотят подать иск в отношении школы Бретли-Хилл. И вы, как классный руководитель, — он повторил эти два слова с особой интонацией, — тоже попадете под раздачу.

— При чем здесь школа? Если кто-то и виноват, так это сами родители Нейта.

— Прошу прощения? Не могли бы вы пояснить ваше заявление?

— Школа несет ответственность за детей в учебное время. Все, что происходит за ее стенами — ответственность родителей.

— Доверие к Бретли-Хилл и так было подорвано, а теперь ситуация стала критической. Джемс и Алисия Дэллоу вместе со своим адвокатом активно собирают информацию, с которой пойдут в суд, если мальчик так и не будет найден. Они готовят серьезный иск, в котором намерены доказать, что в школе существует системная халатность. Но это еще не все. Самое главное — они нашли союзников, сильных и мотивированных. Они привлекли к своему иску Мэнселлов — родителей убитой полгода назад Джейн. Как вам такое?

— Школа готова предложить щедрую компенсацию — разумеется, при условии полной конфиденциальности. От нас уже ушло сорок учеников, и это сильно ударило по бюджету.

— О конфиденциальности следовало подумать раньше. Любая попытка замять это дело будет расценена как препятствие правосудию. Вы думаете, этот иск всего лишь лишит вас пары сотен учеников? Нет. Это уголовная ответственность, которая ляжет на несколько ключевых фигур. На директора, который проигнорировал все тревожные сигналы. На завуча, который отвечал за дисциплину и безопасность. И на вас, мисс Уилсон.

Мысль о суде и иске от Дэллоу вызвала тяжесть в желудке. Рейчел скрестила руки, положив их на колени. У нее было тридцать пять человек в классе, и она не могла уследить за каждым. Она понимала, что ее молчание затягивается, и это выглядело плохо. Инспектор Брукс первым прервал тишину:

— Все, что я могу посоветовать вам сейчас — это поговорить с родителями парня лично. Возможно, из этого что-то да выйдет.

4

После того как Рейчел вышла, Брукс высунулся из кабинета и вызвал последнего из нас:

— Алекс Белл.

Брукс посмотрел на скамейку, где мы сидели толпой. На его лице мелькнуло раздражение, когда он не нашел Алекса среди нас. Но потом он огляделся по сторонам, и взгляд упал на самый конец длинного коридора. Там, в двадцати шагах от нас, прислонившись к стене возле запасного выхода, стоял Алекс. Он был один.

— Белл, — повторил инспектор, — ваша очередь.

Алекс оттолкнулся от стены. Он не спеша побрел по коридору, проходя мимо нашей скамьи. Первыми это почувствовали те, кто сидел с краю. Стейси инстинктивно отодвинулась к стене, вжавшись в нее. Сэм, который секунду назад жестикулировал, замер с поднятой ладонью. Марк, листавший учебник по физике, не удержал книгу и уронил ее на пол. Следом за книгой упала бутылка с водой, которая покатилась прямо под ноги Алексу. Он просто перешагнул через нее, не замедляя шага. Никто не потянулся, чтобы ее поднять. Кейтлин еще сильнее уткнулась в телефон, делая вид, что она чем-то занята. Когда Алекс поравнялся со мной, он просто прошел мимо, даже не повернув головы.

Брукс пропустил его вперед, и дверь захлопнулась.

— Алекс, спасибо, что согласился на беседу. Прошу, присаживайся. Прежде чем мы начнем, я должен проинформировать тебя о процедуре. Этот разговор записывается, ты видишь диктофон. Он лежит перед нами на столе. Это гарантия для нас обоих — никто не сможет исказить твои показания или мои вопросы. Ты можешь взять паузу в любую минуту. Если в какой-то момент тебе станет плохо — заболит голова, почувствуешь тошноту или головокружение — ты должен немедленно сообщить мне об этом. Договорились?

— Да, я понял правила. Все записывается, я могу сделать паузу. Можем начинать.

— Хорошо. Тогда начнем с формальностей. Назови, пожалуйста, свои полные данные для протокола.

— Алекс Белл. Старшая школа Бретли-Хилл.

— Расскажи, как прошел твой день. Что ты сегодня делал?

— Обычный день, как и все остальные. Уроки с девяти до трех. Потом всех забрали для очередной процедуры допроса.

— Ты уже привык к этим допросам?

— Когда они происходят на протяжении нескольких месяцев сложно не привыкнуть.

— Понимаю. Итак, уроки. Что было первым?

— Алгебра. Мистер Лендл.

— И как он? Мистер Лендл.

— Старый уже, но еще передвигается. Строгий, не терпит болтовни и телефонов. Стоит ему посмотреть поверх очков — и в классе мгновенно воцаряется тишина. Но объясняет понятно, если слушать.

— Хорошо. Что было дальше?

— История, потом химия. Обед. После обеда — два урока литературы.

Брукс кивнул, делая вид, что сверяется со своими бумагами. На самом деле, он прекрасно знал расписание, ему была важна не информация, а реакция Алекса на самые простые вопросы.

— Твои родители — Роуз и Альфред Беллы. Кем они работают?

— Разве в ваших бумагах этого не написано?

— Мне хотелось бы услышать это от тебя.

— У них бизнес.

— И какой же? — мягко, но настойчиво продолжал Брукс.

— Разный. Инвестиции, недвижимость, фонды. Я не вдаюсь в детали, это их дело. И, честно говоря, меня это никогда особо не интересовало.

— Ты не вдаешься в детали, или они не посвящают тебя? — детектив отложил ручку и сложил руки на столе.

— Это не то, о чем мы говорим за ужином. Я знаю, чем они занимаются в общих чертах. Этого недостаточно для протокола?

— Алекс. Я пытаюсь составить картину твоего обычного дня. Их работа — часть этой жизни, даже если она происходит за кулисами. У меня есть информация, что большая часть их активов находится в Австрии. Наверно, они часто туда летают. Поэтому твоих родителей не было на прошлых допросах?

Алекс знал, что его родителям не следует возвращаться в Порт-Сандлер. Иначе придется надеть маску позора. Им — Роуз и Альфреду Беллам! Поэтому они и знать не знают, что там происходит в Бретли-Хилл, где учится их сын. И их ли это сын вообще? Если бы в газетах оказалась фотография Алекса Белла — школьного преступника — они бы точно его не узнали.

— Мне уже восемнадцать, и я имею право находиться здесь без них.

— Совершенно верно, — он снова взял ручку, но не для того, чтобы писать, а просто вертел ее в пальцах. — Ты совершеннолетний, а значит, и ответственность несешь взрослую. Вернемся к твоему дню. Обед. Где ты обычно обедаешь?

— В столовой.

— Один?

— Иногда.

— А сегодня?

— Сегодня я был один.

— Я видел, что твои одноклассники не были рады твоему присутствию. Они всегда так себя ведут?

— Я не обращаю внимания.

— Но ты заметил. Видел их реакцию. Почему по-твоему они так себя ведут, Алекс?

— Возможно, у них нервы. Допросами их довели.

Уголок губ Брукса дрогнул в подобии улыбки.

— Возможно. Или, может, они чего-то боятся. Может, тебя?

— Я ничем им не угрожал, но все они считают меня преступником.

— Не думаю, что все. Кристиан, например, не говорил этого.

Алекс на секунду замер. Мое имя, видимо, стало для него неожиданностью. Его глаза впервые за весь разговор метнулись в сторону Брукса, выдавая легкое потрясение.

— Коэн? Хм… ну, значит, все, кроме него. Это мало, что меняет.

— А по-моему, это меняет многое. Один свидетель, готовый говорить правду, может перевернуть любое дело. Ты пытался наладить отношения с одноклассниками?

Алекс посмотрел на инспектора так, будто он сказал нечто глупое.

— Вы предлагаете мне ходить вокруг них и упрашивать: «Пожалуйста, поверьте, я не виновен в смерти нашей одноклассницы, давайте дружить?» Вы сильно ошибаетесь, если думаете, что это детские обиды. Здесь нет места для налаживания отношений. Есть вина, которую на меня возложили и есть те, кто это сделал, — он коротко усмехнулся. — Нет, не пытался.

— Но ты согласен, что изоляция — не лучший выход? Особенно в твоей ситуации.

— В моей ситуации любое движение — ошибка. Если молчу — виноват. Если говорю — виноват. Если подойду — я угрожаю. Если отойду — я высокомерный.

— Школа — это не тюрьма, Алекс. Хотя, полагаю, для тебя она ей стала.

— В тюрьме хотя бы знаешь, за что сидишь.

— Считаешь обвинения по отношению к тебе безосновательными?

— Да. Я так считаю.

— Откуда у тебя дома появилось оружие? — инспектор Брукс пролистал тетрадь и остановился на нужной странице. — Здесь написано, что при обыске твоей комнаты, в отсеке под ложным дном ящика письменного стола, был обнаружен пистолет. «Glock 19», калибр 9 ×19 мм. Обыск провели на следующие сутки после убийства Джейн Мэнселл. И хотя причина ее смерти была иной — ее жизнь оборвалась не от пули, а от удара тупым предметом, — одно лишь присутствие этого незаконно хранящегося оружия в твоем доме стало достаточным основанием для твоего задержания.

— Мы будем говорить о Нейте или о том, что было бог знает когда? Или вы просто перечисляете все, что можно приписать мне за последние годы?

— Одно влияет на другое. Больше всего я боюсь того, что смерть Джейн и пропажа Нейта связаны.

— То есть теперь на меня повесят еще и Нейта? Отлично. Прекрасный план. Давайте уже все разом.

— На тебя никто ничего не вешает. И сейчас у меня нет ни одного реального доказательства, которое бы прямо указывало на тебя. То, что есть — подозрения, косвенные улики, общая картина, которая складывается не в твою пользу. Но я думаю, что ты не планировал ничего плохого. Смотри мне в глаза. В тебе есть гнев, отчаяние, обида, но не расчетливая жестокость. Ни с Джейн, ни с Нейтом. Ты не замышлял убийство и не похищал своего одноклассника. Но что-то пошло не так. Это ключевой момент, Алекс. Я почти уверен в этом. Может, это была ссора, вышедшая из-под контроля. Слово за слово, толчок, удар — и ты уже не можешь ничего исправить. Может, несчастный случай, свидетельством которого ты стал, и который по какой-то причине не можешь или боишься раскрыть. Может быть, ты и вправду никогда не пользовался оружием, которое хранил. А может, ты просто оказался не в том месте и не в то время. Я хочу понять, что произошло. Помоги мне. Помоги себе.

Инспектор Брукс сказал, что не вешает дело Нейта на Алекса, но каждым следующим предложением делал именно это, словно подбрасывал идею, что Алекс во всем виноват, но якобы не специально. «Что-то пошло не так». Да ничего не «шло»! Он рисует в голове картины, как Алекс с кем-то ругается, толкает, и все это заканчивается смертью. Он предлагает выбрать одну из его версий, как будто они все — правда. Но Алекс не может признаться в том, чего не было. Эта игра в понимание и сочувствие была отвратительнее прямого обвинения.

— Извините, но дальше я буду говорить только с адвокатом. У меня такое чувство, что любое мое слово вы готовы превратить в доказательство против меня.

Брукс глубоко вздохнул.

— Хорошо. Не за что извиняться, это твое право.

Мы ждали его выхода довольно долго, наверное, минут двадцать, и это ожидание начало всех изматывать. Остальные уже давно отчитались перед инспектором и вернулись, а он все не появлялся. Он был последним, кто зашел в кабинет, и его разговор явно затянулся. Мы переминались с ноги на ногу, поглядывали на часы и перешептывались, гадая, что же там происходит.

— Наверное, признается, — прошептала Несси, и в ее голосе слышалось болезненное оживление.

— Или они его прямо там арестовывают, — предположил Ник.

Когда Алекс, наконец, вышел, по его лицу сложно было что-то понять, но все с облегчением выдохнули. В этот самый момент наша группа снова стала полной, потому что как раз подошли Стейси и Кейтлин, которые пару минут назад отпросились в туалет. Рейчел прошлась взглядом по всем нам, пересчитала головы и, кивнув с удовлетворением, объявила: «Все здесь, отлично». Мы направились к гардеробу, чтобы покинуть здание. Алекс, как всегда, отстал от общей массы, плетясь где-то сзади. Я потерял его из виду.

5

Сегодня я приехал в школу за рулем черной «ауди», раньше — а если честно, то, по сути, и сейчас — принадлежавшей моему старшему брату. Любой, кто хоть немного его знал, мог бы безошибочно определить владельца, просто бросив взгляд на автомобиль. Машина не новая, но ее состояние выдавало в хозяине педанта. Не единой царапины на кузове, салон идеально чист, двигатель работает так тихо, что, кажется, он даже не решается шуметь. Андер всегда был слишком аккуратен. В том числе и с ней. Сомневаюсь, что мне удастся сохранить ее в таком же состоянии.

У меня уже полгода как были водительские права, но водить так и не позволяли. Родители всегда находили причину сказать «нет». Боялись либо за меня, либо за машину, но, скорее всего, второе. Так продолжалось долго. А потом, в одно утро, я просто не выдержал. Я не стал никого спрашивать и предупреждать. Я просто взял ключи, сел в «ауди» и поехал.

Главный холл оказался забит до предела. Ощущение было такое, будто все ученики разом решили собраться именно здесь. Пробиться сквозь толпу было почти невозможно — приходилось буквально протискиваться между людьми. Бретли-Хилл и правда была большой школой. Настолько большой, что иногда я об этом задумывался. У меня даже была мысль, которая хорошо показывала масштаб всего этого. Наш актовый зал казался огромным. Туда выходили классы на линейки и собрания. Но если бы кто-то решил собрать в нем абсолютно всех учеников — то это было бы невозможно. Все просто не поместились бы. В лучшем случае внутри оказалась бы только половина, вторая половина осталась бы за дверями.

Когда я, наконец, протиснулся через толпу и вошел в актовый зал, первым делом мне пришлось искать свой класс. Повсюду были ряды стульев и группы учеников. Я начал пробираться вдоль рядов, извиняясь и стараясь ни на кого не наступить, пока не заметил их — свой класс — где-то в самом конце. Я увидел Ника. Рядом с ним был пустой стул, на который он бросил свою объемную куртку. Это был четкий сигнал для всех остальных: место занято, здесь будет кто-то свой. Когда я подошел, Ник убрал куртку и перекинул ее через спинку.

— Что за собрание? — спросил я, усаживаясь рядом с ним.

— Ты не видел?

— Не знаю о чем ты, но думаю, что не об оценках за семестр.

Ник полез в карман и достал телефон. Он разблокировал его и сразу открыл браузер. Я видел, как он быстро набирает в строке поиска знакомое название — «Бретли–Хилл». Он зашел на официальный школьный сайт. Мы все его знаем. Туда администрация выкладывает все важное: когда начинаются каникулы, какие учебники нужно купить, расписание экзаменов. Главная страница сайта, как всегда, была заставлена новостями, но Ник пролистал их одним движением пальца. Его палец замер, когда он нашел то, что хотел мне показать.

Пост, сегодня в 2:03:

Если вы действительно не знаете, что произошло, то я вам расскажу: Нейт Дэллоу не вернется в эту школу. Хотите найти меня? Лучше поторопитесь.

— Кто это видел? — спросил я.

— Думаю, все. Это опубликовано на публичной странице. Оно прямо там висит, на самом виду.

— С чьего аккаунта?

Под постом было имя: «Вентура». Больше ничего — просто никнейм, короткое слово без лица. Ник открыл на его профиль. Все в нем выглядело так, будто страницу создали буквально вчера. Она была абсолютно пустой и новой, как чистый лист бумаги. В графе «друзья» — ноль, ни одного человека. В разделе с фотографиями — тоже пусто.

Я сказал:

— Если это чья-то шутка, то за нее светит тюрьма. Разве кто-то стал бы писать такое просто так?

— Разве тюрьма останавливала этого типа?

— Думаешь, это написал тот, кто убил Джейн и Нейта? Я сильно в этом сомневаюсь. Никто бы не стал так подставлять себя.

Ник пожал плечами.

— Значит, они видели это? Учителя? Директор Фокс?

— Видели, — Ник кивнул. — Утром был срочный педсовет. Об этом только и говорили в учительской. Но пост все еще висит. Собрание как раз об этом.

Фокс, который все это время сидел в первом ряду, поднялся со своего места. Он был высоким, и его движение в тишине, которая внезапно наступила, привлекло все взгляды. Он неспешно, с привычной для него серьезной осанкой, прошел несколько шагов в сторону сцены и поднялся за кафедру. Она стояла по центру, массивная и солидная. Директор положил на нее ладони, слегка наклонившись вперед, и обвел взглядом зал.

— Вероятно, большинство из вас уже в курсе, — начал он, — но если это не так, то знайте: среди нас находится тот, кто целенаправленно пытается сеять страх. Это не детская шалость и не глупая шутка. Кто-то сознательно преступает не просто школьные правила, а самые базовые рамки человеческой морали и приличия, прикрываясь анонимностью. Это сообщение, оставленное на странице Бретли-Хилл, является следствием безнаказанности. Позвольте мне быть предельно ясным: я хочу предостеречь каждого. Не думайте, не допускайте даже мысли, что если вы совершили нечто подлое, трусливое и плохое, то это сойдет вам с рук. В этих стенах — не сойдет. Никогда.

Он сделал паузу, давая своим словам проникнуть в сознание аудитории.

— С сегодняшнего дня вы должны действовать четко так, как говорит закон. А ваш закон сегодня — это голос директора школы, в которой вы учитесь. Вам не следует тратить ни секунды своего внимания на этот пост, обсуждать его, строить дикие теории или, что хуже всего, пугаться его. Именно этого он и ждет. Мы не будем играть в его игру. Мы не станем предпринимать поспешных действий, удалять запись или делать вид, что ничего не было. Пусть висит. Пусть все видят, на что способна чья-то больная фантазия. Что же касается того, кто стоит за этим, то мое послание просто: виновный будет найден. И он понесет соразмерное, полное наказание — вплоть до исключения и передачи дела в правоохранительные органы, если того потребует тяжесть проступка. Если вы или кто-то из ваших знакомых владеете информацией, то можете обратиться лично ко мне или к Томасу Бруксу. Конфиденциальность, защита и, в случае необходимости, поддержка — гарантированы.

Он отступил от кафедры на шаг, его фигура выражала непоколебимую решимость.

— Ладно, давайте по делу, — он отодвинул от себя микрофон, и его голос стал чуть тише, заставив всех инстинктивно прислушаться. — Будем смотреть правде в глаза. Угрозы в интернете — это не игра. Во-первых, ИТ–специалисты уже работают. Они определяют, с каких устройств и из каких сетей было совершено действие. Поверьте, цифровой след — штука куда более заметная, чем вам кажется. Тот, кто это сделал, уже оставил достаточно улик. Когда их соберут воедино — вопрос времени.

Директор посмотрел на учителей в первых рядах.

— Во-вторых, с сегодняшнего дня и до полного выяснения обстоятельств в школе вводится режим повышенного внимания. Отменяются все несанкционированные собрания. Спортивные секции после уроков будут проходить только под усиленным присмотром. Дежурные учителя и администрация будут строжайше следить за порядком. Если увидите подозрительную активность — не геройствуйте, сразу к сотруднику.

Он достал из кармана часы и положил их на кафедру.

— А теперь — по классам. Классные руководители, проведите с учениками беседы. Напомните им о правилах поведения в сети и ответственности за свои поступки. Школа продолжает работать. Уроки, домашние задания, проекты — все идет по плану. Мы не позволим чьей-то глупости, трусости или злому умыслу сорвать учебный процесс и отравить атмосферу в нашем доме. Всем спасибо.

Слова директора были обращены не ко всем, а к конкретному человеку, сидящему в этом зале. Фокс знал, что здесь находится либо тот, кто убил Нейта, либо тот, кто цинично притворялся убийцей, что, по его мнению, было немногим лучше настоящего преступления. Он вглядывался в ряды лиц, пытаясь угадать, чьи глаза выдадут вину или притворное безразличие. Какой-то ученик, возможно, сидел среди нас и чувствовал, как взгляд говорящего скользит по рядам, и внутренне сжимался, готовясь к моменту, когда тот остановится именно на нем. А может, этот ученик сегодня не пришел на уроки. Так же, как и Алекс Белл.

6

Сегодня я уехал из школы раньше обычного. Дверь в дом была не заперта, и, зайдя внутрь, я замер на пороге: в гостиной, на старой софе, сидел человек, которого я никак не ожидал здесь увидеть.

— Пап, ты когда успел?

Он медленно опустил газету и посмотрел на меня. В его глазах читалась усталость, но на губах дрогнула теплая, спокойная улыбка.

— Привет, сын, — сказал он. — Рад тебя видеть.

Я заметил, что он даже не переоделся — на нем была все та же форма, в которой он, видимо, и приехал. Она выглядела такой же изможденной, как и он сам, будто он не снимал ее уже несколько суток. Мне вдруг показалось, что он даже спит в ней — просто потому, что у него не остается сил ее снять.

Когда я заходил, то понял, что Андер тоже дома: в гараже стояла его полицейская «ауди». Такая же, как у меня. Он эту марку обожал.

Обычно он возвращался поздно, а иногда не появлялся по несколько дней. Но в этот раз его не было целый месяц. Похоже, скоро он станет заезжать домой так же редко, как отец.

Мама вынула из духовки румяного цыпленка и поставила посреди стола. Этот стол был таким большим, что за ним могло бы с комфортом разместиться человек десять, но в обычные дни за ним сидели лишь мы с мамой. Очень редко наша маленькая семья собиралась вся — когда дома оказывались отец и Андер. Сегодня как раз выпал один из таких дней.

— Ужин всей семьей. Ничего себе, — сказал я.

Папа отложил газету и переместился за стол.

— Да, семью я не видел уже… Сколько? Месяца три.

— Я подумал, ты нашел новую.

— Кристиан, это не смешно, — сказала мама, расставляя тарелки и приборы.

— Новой семьи не предвидится, сынок. У меня едва хватает сил на эту, — он бросил короткий, но теплый взгляд на маму, которая на мгновение остановилась и положила руку ему на плечо. — А отсутствовал я потому, что был прикомандирован к операции в Техасе. Почти все это время.

— Ты прав. Новую семью ты бы не потянул. Со старой-то видишься раз в квартал.

Мама бросила на меня укоризненный взгляд, но ничего не сказала, лишь поставила передо мной тарелку.

Он сказал:

— А ты, я смотрю, как всегда, полон сочувствия к старому отцу.

— Я полон понимания к твоей конспиративной квартире на другом конце города. Три месяца, говоришь? А я на балконе окурок нашел. «Marlboro». Было двенадцатого числа. То есть, ты был здесь чуть больше недели назад. Заскочил за чистой рубашкой?

Теперь мама бросила сверлящий взгляд не на меня, а на него.

— Да, Маргарет, прости, — отец взял свою вилку. — Кристиан прав. Я был. Но это был не визит, а оперативная необходимость.

— Захватить носки — это теперь оперативная необходимость? — спросил я.

Мне было обидно за маму, которая ждет его, за этот огромный пустой стол, и за себя. Он думает, что я ничего не замечаю, что я все еще маленький ребенок, который поверит в любую его сказку про Техас. Но я уже вырос и вижу, как он на самом деле относится к нашему дому — как к постоялому двору, где можно переночевать и взять чистую одежду. Наконец-то он попался, и мама увидела, что я был прав. Я не выдумывал этот окурок на балконе. Целых три месяца он пропадал в своих командировках, а когда наведывался в город, даже зайти в дом не удосуживался — только заскочил «по оперативной необходимости», как будто мы не семья, а какой-то филиал его работы. И все же, глядя на его усталое лицо, где-то глубоко внутри меня шевельнулась капля жалости. Он выглядел действительно измотанным.

— Двенадцатого числа я действительно был здесь. Но приезжал не за носками. Не помню зачем, но точно не за носками.

Он не стал добавлять больше, и никто не стал спрашивать. Мы все понимали этот неписаный закон нашей семьи. Дома про работу отца говорить запрещено. Как и в гостях, на улице, в метро, кафе и остальных местах. И вообще, если у стоматолога или в школе спрашивали место работы, то папа был «нотариус». Для кого-то это странно, но не для меня, потому что хорошо знаю, что бывают профессии, о которых не говорят.

На кухню вошел Андер. Он уже сменил форму на свитер и спортивные штаны, но осанка у него была все такой же прямой и напряженной. От него пахло мылом и свежестью — только что принял душ.

— Работа — это работа, Кристиан. И от твоего нытья ее не станет меньше. Если отец говорит, что ему некогда, значит так и есть, — Андер отодвинул стул и сел рядом с ним. — Зато у тебя времени хоть отбавляй, чтобы окурки на балконе считать.

Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки, но лишь сделал глоток воды и промолчал. Не буду я ему ничего отвечать. Не буду.

— Приятного аппетита, –добавил он нейтрально, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно.

Отец молча кивнул, сосредоточенно разрезая мясо на своей тарелке. Впервые за долгое время я разглядывал их обоих одновременно. Отца, пытавшегося вернуться в роль главы семьи, но каждым своим жестом выдающего, что его мысли еще там, в Техасе, и Андера, отзеркаливающего позу отца. Они сидели напротив меня — два копа, отец и старший брат, два человека, которых я почти не видел.

— Как командировка? — спросил он, полностью игнорируя предыдущую тему.

Отец вздохнул, снова взявшись за нож.

— Длинная. Спал по четыре часа. В основном в машине.

— Знакомо, — коротко бросил Андер.

Мы принялись за еду. Неловкое молчание нарушал только стук приборов. Мама пыталась его заполнить, спрашивая нас о чем-то бытовом.

— Ну что ж, — отец внимательно оглядел нас с Андером. — Теперь мне интересно послушать, чем жили мои сыновья все эти месяцы. Только, пожалуйста, не все сразу.

Он посмотрел на наши невозмутимые лица и понял, что ответа ждать не стоит.

— Из них слова не вытянешь, — мама качнула головой. — Я уже пробовала. Много раз.

— В общем-то, все как обычно, — я пожал плечами. — Ничего особенного.

— Понимаю. Значит, все в порядке. Это главное, — он отломил кусок хлеба, — а что с тем парнем? Нейт, кажется. Вы же с ним друзья?

— Мы просто одноклассники.

За последние три недели мне жутко надоело говорить о Нейте. Кажется, я уже все и всем о нем рассказал, но отца я не видел три месяца, поэтому, конечно же, он ничего не знает.

Пришлось снова вернуться к этой истории. Я коротко объяснил, что Нейт, мой одноклассник, пропал три недели назад после уроков. Не пришел домой, не выходил на связь. Полиция обыскала район, опросила всех, кого можно, но зацепок почти не было. Рассказывая это, я видел, как взгляд отца из рассеянного стал собранным и острым, каким он бывает только на работе. В его глазах включился тот самый профессиональный режим, который он обычно оставляет за порогом дома. Он перестал есть и слушал не перебивая. Даже Андер отложил вилку и смотрел на меня с неожиданным вниманием.

— Полиция что-то делает? — спросил отец.

Я пожал плечами:

— Делает, наверное. Инспектор Брукс лучше знает.

— Инспектор Брукс? — вклинился Андер. — Обычно он щелкает дела как орешки — особенно те, что могут пройти в сводках новостей. Любит покрасоваться перед камерами. А тут столько времени прошло, а он все топчется на месте. В контексте пропажи три недели — это огромный срок. Если человека не нашли в первые сорок восемь часов, то шансы на успех падают, — Андер спокойно обглодал куриную ножку. — Когда Брукс не в духе, это видно всем — начинает метаться между отделами, перепроверять уже отработанные версии, требовать повторных опросов… Словно надеется, что если пройти по тому же маршруту в сотый раз, вдруг появится то, чего он не заметил в первые девяносто девять. Забавно наблюдать, как кто-то, наконец, поставил его в тупик.

— Человек пропал, а тебе забавно?

— Я говорил о Бруксе, Кристиан, а не о твоем однокласснике. Не стоит все принимать так близко к сердцу. Полиция делает свою работу, пусть и не так эффектно, как хотелось бы.

— Инспектор уверен, что ученикам Бретли-Хилл ничего не угрожает? — спросила мама.

Отец и Андер обменялись мгновенным, почти незаметным взглядом. Тем самым, которым они всегда обменивались, когда кто-то посторонний, даже мама, пытался вторгнуться в их профессиональную сферу. Отец вытер губы салфеткой.

— Маргарет, я не в курсе деталей этого дела. Я был в отъезде.

На самом деле его работа сама находит его, даже здесь, дома. Он старается от нее отдохнуть, а она является к нему в лице моего пропавшего одноклассника. И когда он слышит эту историю, все его «не говорить о работе» летит к черту.

— Хотя, — его профессиональный режим включился против воли, — если Брукс топчется на месте, значит, у него нет ни свидетелей, ни вещдоков. Ни зацепок, которые можно было бы обнародовать, не посеяв панику.

Андер молча кивнул, подтверждая невысказанную мысль. Между ними пробежало то самое понимание, которое всегда выключало меня из их общего пространства.

— Все настолько плохо? — испугалась мама.

— Не то чтобы плохо. Скорее запутанно. Когда нет очевидных следов — это означает, что либо их тщательно уничтожили, либо…

— Либо их и не было с самого начала, — закончил за него Андер, его взгляд был прикован к отцу. — Что маловероятно, если верить статистике.

Мама побледнела.

— Я не о статистике, Андер. Я о Кристиане. Он ходит в ту же школу. Нам нужно было забрать его из Бретли-Хилл еще после убийства той девочки! А теперь еще и это.

Я понял, что мама ничего не знает про пост. Она нечасто пользуется телефоном и еще реже заглядывает на страницу школы в соцсетях. Если бы она узнала, что вслед за убийством Джейн и исчезновением Нейта в сети появились пугающие посты с намеками на убийство, для нее бы это стало последней каплей. Она и так в последние дни смотрела на меня с нескрываемой тревогой, а после такого закатила бы настоящую истерику. Мне тут же бы купили тревожную кнопку, начали звонить каждые полчаса и, скорее всего, запретили выходить из дома после шести. Единственное, чего я боюсь — так это того, что кто-то из чужих родителей может проболтаться ей об этом инциденте. Например, наша соседка, миссис Элтон, чей сын учится со мной в параллели.

— Маргарет, хватит. Ты только пугаешь его и себя. Школа — безопасное место. Полиция держит ситуацию на контроле.

— Безопасное? — мама горько рассмеялась. — Ребенок пропал без вести, а ты говоришь о безопасности? Может, Кристиану стоит остаться дома пока все не выяснится?

— Мама! — возмутился я.

Я не хотел перейти в другую школу или, что еще хуже, остаться на домашнем обучении. Домашнее обучение означало бы запереться в четырех стенах с маминой тревогой, которая и без того порой достигала панических высот. А перевод означал бы то, что я потеряю прежний круг общения, который вполне меня устраивает. Тем более что Бретли-Хилл — единственная школа в нашем районе. Все остальные находятся как минимум в часе езды, и я совсем не хочу тратить столько времени на дорогу. Именно поэтому я старался никогда не поднимать тему Нейта дома. До сегодняшнего вечера эта тактика работала.

— Ты за него не волнуешься? — глядя на отца, она кивком указала на меня.

Ее слова, кажется, дошли до него не сразу. Он перестал жевать, потом положил вилку на тарелку. Пальцы его были напряжены. Он не смотрел ни на кого, уставившись в пространство над моей головой. Видно было, как работают его скулы — он сжимал и разжимал челюсти, будто перемалывая не еду, а какие-то свои мысли. Наконец, он сказал:

— Ты с ума сошла? — он моргнул, словно возвращаясь издалека, и его взгляд упал на стакан с водой. Он взял его, сделал маленький глоток, — Конечно, я волнуюсь. Каждый день, когда он выходит из дома. Каждый раз, когда звоню, и он не берет трубку. Ты думаешь, я сплю спокойно, зная, что в этой школе уже была смерть? Ты думаешь, мне легко было уезжать в Техас, оставляя вас здесь? Но как бы я ни хотел, я не могу посадить его под домашний арест и приставить охрану. Что насчет перевода в другую школу — подумаем над этим.

Она поняла, что сказала глупость. Спросить у него, волнуется ли он за их сына — это было жестоко и несправедливо. В этот момент она вспомнила, кем он работает. Он видит в работе худшее каждый день. И пока она беспокоится о школе, он, вероятно, держит в голове все возможные и невозможные угрозы, с которыми сталкивается по долгу службы. Отец волнуется не меньше, а может, и больше ее, но выражает это иначе — через попытки сохранить видимость контроля и спокойствия для семьи. Мама осознала, что своим эмоциональным вопросом не поддержала его, а скорее упрекнула, надавила на больное место. Ей стало стыдно за свою несдержанность. Отец не может показывать свой страх, потому что тогда ее паника станет совсем неконтролируемой. Он наша скала, и даже если эта скала трескается от напряжения, она должна выглядеть нерушимой.

Отец потянулся через стол и накрыл ее руку своей. Андер молча доедал салат, глядя в тарелку. Его отстраненность была красноречивее любых слов. Ему было все равно.

7

Удобно, когда есть подозреваемый. Знаешь, кого нужно избегать, с кем нельзя заходить в лифт, оставаться наедине и кого нужно бояться. Вероятность невиновности Алекса многим даже в голову не приходила. Они боялись всего одного человека, а в случае его невиновности под подозрением оказались бы все.

Алекс знал о существовании угрожающего поста, оставленного на странице школы, поэтому не появился на уроках ни в тот день, ни потом. Он избегал сверлящих взглядов. Алекс надеялся, что сможет «проболеть» еще хотя бы неделю, но звонок из приемной директора, который сообщил о том, что сегодня он должен подписать документы на сдачу выпускных экзаменов, нарушил все планы. Он собирался попросить о переносе подписи на завтра, а лучше на послезавтра, но в ответ послышались только короткие гудки. Нужно было время, чтобы немного отдышаться, привести мысли в порядок, отсидеться дома, но планы снова рушились. Нет, они не отстанут от него.

В школу Алекс приезжал за рулем «ягуара». Машину подарили родители на восемнадцатилетие — такой был главный сюрприз. Поздравительную открытку он нашел случайно, опустошая почтовый ящик у дома, а саму машину пригнал и передал ему знакомый семьи — мистер Макэнеро. Лично приехать и вручить подарок сыну Роуз и Альфред Беллы, разумеется, не смогли. Для них сорваться с важных дел в Австрии было бы странным и совершенно нелогичным поступком. Вместо этого они, как обычно, воспользовались проверенной отговоркой — сообщили, что из-за внезапного шторма в аэропорту отменили все рейсы. Значит, в этом месяце увидеться снова не получится. Как жаль, подумал Алекс, и в этой мысли не было ни капли искреннего сожаления. Родители, конечно, были уверены, что сделали для него достаточно: дорогой автомобиль, оплата школы, кругленькая сумма на карманные расходы. По их логике, это все, что нужно сыну для жизни.

Возвращаться в Бретли-Хилл было противно, но выбора не оставалось — он все же сел в машину и поехал. Алекс твердо решил для себя: как только он передаст директору подписанные документы, то сразу же развернется и поедет обратно, домой. Он чувствовал себя уставшим. Так бывает после пяти банок энергетических напитков.

Шел обеденный перерыв, школьный двор гудел от жизни. После нескольких уроков каждый стремился вырваться на свежий воздух, пока большая перемена не подошла к концу. Поток учеников — кто громкими компаниями, кто поодиночке — выплескивался из широких дверей, постепенно заполняя асфальтированное пространство перед школой. На фоне этой оживленной суеты дверь «ягуара» открылась, и из машины вышел Алекс.

— Эй, Алекс?

Он остановился и обернулся на звук голоса.

— Что тебе, Ник?

— Куда идешь?

— В школу.

— Ничего себе. Преступники не ходят в школу. Преступники сидят в тюрьме.

— Окей, — сказал Алекс и возобновил шаг.

— Некрасиво так делать. Я же разговариваю с тобой!

Когда Ник, наконец, успокоиться? Когда сломается эта пластинка? Он смотрел на Алекса как на человека из социального дна. И во многом благодаря Нику таким же взглядом — полным подозрения и отчуждения — его теперь провожали многие ученики и даже некоторые учителя.

— Какая у тебя цель? Кроме той, чтобы поджидать меня на парковке.

— Моя цель… — проговорил Ник, изображая размышляющее выражение лица, — скажем так, восстановить справедливость. — Он засунул руки в карманы и поежился от ледяного дуновения ветра. — Я ожидал, что ты появишься еще позавчера.

— Два дня караулишь. Наверно у тебя есть веские причины.

— О, самые веские, — Ник широко улыбнулся. Он сделал шаг вперед, заслоняя Алексу путь к зданию. — Видишь ли, кто-то должен был это сделать. Все шепчутся за твоей спиной, а я предпочитаю говорить прямо. Знаешь, что я тебе предложу? — Ник снизошел до снисходительного тона, будто обращаясь к неразумному ребенку. — Убирайся отсюда. Прямо сейчас. Разворачивайся, садись в свою тачку и вали.

Мысль была заманчивой. Захлопнуть за собой дверь, уехать и снова запереться в четырех стенах.

— Отстань.

— А я не отстану. Потому что такие, как ты, всегда врут. Вы думаете, что правила для вас не писаны. Но в этом мире есть последствия, Алекс. И кто-то должен тебе о них напомнить. Думаешь, написав угрожающее послание, ты заставил всех тебя боятся?

— Ты ошибаешься. Я не писал никаких посланий.

— Ага, точно.

— Я не писал это послания. И если бы и писал — ты бы знал. Поверь мне… ты бы знал.

— Привет! Мы здесь!

Ник сделал вид, что не расслышал последние слова Алекса, и широко улыбнулся, помахав рукой в сторону подходившей компании. В ней он узнал Томаса, Пауля, Нормана и Сэма, рядом с которым шагал его младший брат, Робин.

— Наконец-то, — бросил Ник. — А мы с Алексом тут уже заждались. Начал думать, что вы слились.

Ребята отсеялись от общего потока и двинулись к ним. Все, кроме Робина, были их одноклассниками. Стивен был на три года младше брата, но при этом выглядел более крупным и рослым. Они переглянулись между собой, громко и вызывающе перебрасываясь шутками, и двинулись навстречу Нику плотной, уверенной группой.

Всего лишь пятеро, подумал Алекс. Жаль. Я уже было решил, что ты позвал всю футбольную команду для моральной поддержки.

Прозвенел звонок, возвещающий об окончании большой перемены. Оставшиеся на площадке школьники оживились и потянулись к дверям, торопясь успеть до начала урока.

— Никуда не спешите? — спросил Ник у своей свиты.

— У нас минут пятнадцать, — ответил Томас, пожимая плечами. — Раздевалки сейчас забиты под завязку. — он повернулся к Алексу, и его взгляд стал оценивающим. — А ты, кстати, не хочешь поздороваться с одноклассниками? Вежливость еще никогда никому не вредила.

— Привет, Томас. Привет, Пауль, Норман, Сэм и Робин, — монотонно перечислил Алекс. — Что дальше?

— Оу полегче, дружище, — с притворным дружелюбием рассмеялся Сэм, перекидывая в руках спортивную сумку. Школьная площадка быстро пустела, и вокруг них образовывалось тихое, безлюдное пространство.

— Много свободного времени, чтобы заниматься этой хренью? — прямо спросил Алекс, обращаясь к Нику.

— На тебя, Алекс, время всегда найдется.

— Может, не стоит? — неуверенно начал Томас.

— Замолчи, Том, — резко обрезал его Ник, не отрывая глаз от Алекса. — Это между нами. Мы же просто выясняем отношения, верно? Как взрослые люди. Алекс считает, что я ошибаюсь насчет послания. Значит, у него есть другая версия. Мы все хотим ее услышать. Не так ли?

Он окинул взглядом своих приятелей, и те, нехотя, промычали что-то вроде согласия.

— Моя версия проста, — сказал Алекс, — если бы у меня были претензии к кому-то, и особенно к тебе, ты бы видел мое лицо и слышал мой голос. Я не оставлял бы анонимки, как какой-то перепуганный первоклассник. Это не я. Повторю медленно: Я. Не. Писал.

— Пусть с ним разбирается полиция. Его все равно вычислят рано или поздно, — сказал Томас.

— Он не уйдет, пока не признается, — сквозь зубы проговорил Ник. — Или же пока не получит по заслугам.

Ник молча перевел взгляд на Сэма и едва кивнул. Это было тихое разрешение.

Сэм швырнул мешок со спортивной формой на землю, и от резкого движения прикусил губу. Во рту у него тут же появился металлический привкус крови. Со стороны это выглядело как дешевая сцена из фильма про крутых парней — вот только все было по-настоящему. Ник, наблюдая за тем, как Сэм с напускной небрежностью разминал плечи, словно готовясь к бою, коротко усмехнулся.

Алекс заметил угрозу слишком поздно. Он даже не успел поднять руки, чтобы защитить лицо, когда первый удар обрушился на него. По щеке разлилась волна жгучей боли и тепла. Второй удар, более сильный и точный, лишил его равновесия, и Алекс рухнул на асфальт.

Томас, Пауль, Норман и Робин замерли, наблюдая, как легко Сэму удалось с ним справиться. Теперь все ждали, что будет дальше. Что сделает Алекс? Разревется от боли и унижения? Или начнет кричать, сыпать угрозами и обещаниями вызвать полицию? Если бы он пошел по такому пути, они, пожалуй, отступили бы. Никому не хотелось лишних проблем. Но Алекс не закричал, он только злобно уставился на Ника.

И тогда удары посыпались со всех сторон. Алекс услышал, как с хрустом ломается что-то в его носу. Он попытался встать, но его грубо опустили на землю. Алекс приподнялся на локтях, в голове у него стучало, а во рту противный вкус крови смешался с пылью и грязью. К этому времени собралась небольшая толпа — те, кто не успел на урок. Раздавались возгласы: «Смотрите! Кто это? Его Сэм приложил!». Но никто не кричал того, что было бы логично: «Что вы делаете? Прекратите!» или «Осторожно, там учитель!» А последнее стоило бы крикнуть, потому что Рейчел уже заворачивала за угол школьного здания.

Томас первым ее заметил.

— Уходим! — бросил он, подхватывая мешок и толкая его в руки Сэму. Ник, мельком увидев приближающуюся учительницу, крикнул остальным, глядя на лежащего Алекса:

— Бросай его! Пора валить!

Компания Ника разлетелась словно испуганные воробьи.

У Рейчел не возникло мысли погнаться, чтобы каждого поймать за руку. Ее больше волновал вид избитого подростка.

— Боже мой, — пробормотала она, сделав шаг вперед с намерением помочь ему подняться, но Алекс встал на ноги самостоятельно. Выглядел он не так ужасно, как ей показалось в первый момент. Щека была рассечена и губа разбита. Наверное, завтра проступит еще целая россыпь синяков.

Алекс подумал, что хуже этой компании могла быть только Рейчел, которая застала его в самом центре побоища и теперь наверняка захочет прочесть нотацию. А если она еще и донесет? Полиция с радостью услышала бы его имя снова и сделала новую запись в личном деле. На этот раз они бы его точно «дожали».

— Можешь стоять? Да? Голова не кружится? — Рейчел хотела проверить его состояние и оценить ясность сознания. Однако ее суета была излишней — координация движений у Алекса не пострадала.

— Все нормально, — ответил он, отрезая дальнейшие расспросы. — Можно я пойду?

— Да, — выдохнула Рейчел, — но сначала зайди в медпункт, а потом ко мне в кабинет.

Он сделал ровно так, как она сказала.

8

Ужин закончился, и каждый из нас занялся своими делами. Отец первым ушел в комнату и почти сразу заснул — уже через пару минут послышался его храп. Мама осталась на кухне, чтобы убрать со стола и помыть посуду, а Андер, как всегда, решил ей помочь. Я же, никому не мешая, поднялся в свою спальню. Раньше это была комната на двоих — для меня и брата. Там, где раньше стояла его кровать, теперь находится большой стол, где можно разложить тетради и не убирать их неделями. Я могу оставлять вещи, где захочу, не боясь, что они кому-то помешают, и никто не будет возмущаться о том, что я захламляю пространство. Иногда кажется, что комната и сама вздохнула свободнее, когда стала принадлежать только одному человеку. Сейчас ее пустота была даже приятна.

В спальне был полумрак, лампа на письменном столе разбрызгивала тусклый свет. Я достал новую сим-карту, которую купил по пути домой и вставил в телефон. Под дверью кто-то прошел, и я дернулся. Несколько секунд послушал звуки. По тому, что шаги больше не возобновлялись, я понял, что входить ко мне не собирались. Я выдохнул и снова посмотрел на телефон. Экран ожил, требуя начать настройку. Я вышел из своего профиля и приступил к созданию нового аккаунта. Ввел вымышленное имя и фамилию, которые придумал по дороге домой. Они звучали достаточно обычно, чтобы не привлекать внимания, но при этом не вызывали никаких ассоциаций со мной и с кем-либо из моего окружения. Я перешел на страницу школы. Там висел все тот же пост, а под ним автор: «Вентура». Открыл чат и написал его владельцу:

Я: Ты здесь?

В течение пяти минут я не отрывал взгляд от экрана, ожидая появления ответа. Однако чат оставался пустым и единственным свидетельством того, что сообщение доставлено, были две серых галочки под текстом. Мысленно я дал себе слово: если за это время реакции не последует, я удалю и аккаунт, и только что созданную переписку. Стоит ли вообще это делать? Четкого ответа у меня не было. Но сидеть в стороне, ничего не предпринимая, пока ситуация развивается своим чередом, — противоречило моей природе. Мне было необходимо хоть что-то прояснить, понять, что на самом деле происходит. Пусть неопределенность пугала, но бездействие пугало меня еще сильнее.

Когда он ответил, я моментально прочитал сообщение.

Вентура: Чего ты хочешь?

Я: Как тебя зовут?

Вентура: Догадайся. У тебя есть три попытки.

Я: Что ж, раз уж этот никнейм прямо передо мной… Твое имя — Вентура?

Вентура: Ого. Ты очень сообразительный. Прямо Шерлок Холмс нашего времени.

Я: В Бретли-Хилл нет никого с именем Вентура.

Вентура: Правильно, потому что это не имя.

Я: Тогда что? Псевдоним? Кличка твоего домашнего питомца? Что это значит?

Вентура: Загугли. У тебя в руках устройство со всем знанием мира. Используй его.

Я вбил в поисковый запрос слово «Вентура». Первая же ссылка вела на мифологическую литературу. Я прошелся по тексту:

«Вентура (от лат. ventura — „грядущая“, „предначертанная“) — в древнегреческой мифологии демоническое существо, порождение вселенского зла, персонифицирующее идею направленной, карающей смерти. Согласно легендам, Вентура является прямым потомком (исчадием) могущественного демона смерти (часто отождествляемого с Танатосом) и выступает как его исполнитель на земле. Мифы описывают Вентуру не как классическое чудовище (такое как Горгона или Тифон), а как существо, сочетающее демоническую сущность с человеческим обличием. Это позволяет ему беспрепятственно существовать среди людей. У самого демона смерти есть свои цели и неутолимая жажда. И для их достижения он прибегает к коварному способу. Он отправляет своих детей — Вентур — на землю. Их задача — целенаправленно и безжалостно забирать души, которые стали неугодны их отцу».

Я: Не нужно пугать меня страшилками о демонах. Если у тебя есть что сказать — говори серьезно.

Вентура: Нельзя говорить слишком серьезно, иначе ты не поверишь в мои слова. Человеческий мозг так устроен — он отвергает то, что не может объяснить, называя это бредом.

Я: Во что я должен поверить? В то, что ты, мифический демон, убил Нейта?

Вентура: Я убил его в тот день, когда ты уехал из города на футбольный матч.

Я: Я ездил на матч. На него ездили много моих одноклассников. Это публичная информация, которая ничего не доказывает. Ты просто подбираешь случайные факты и играешь на нервах.

Вентура: Я знаю, что ты Коэн. Кристиан Коэн.

Как он узнал мое имя? Сим–карта новая, аккаунт зарегистрирован на несуществующие данные. Нигде нет упоминаний о том, кто я такой. Или он просто действовал наугад, проверяя мою реакцию на прямое утверждение? Нет, это маловероятно. Шанс угадать чье–то настоящее имя с первой попытки, не имея никаких зацепок, ничтожно мал.

Я: Не вижу смысла продолжать это общение. Ты ребенок, который хочет внимания и сильно заигрался. Я не верю ни одному твоему слову.

Вентура: Хочешь фактов? Хорошо. Я знаю, что сегодня ты вышел из спальни в 6:03. У тебя в рюкзаке не было «Микробиологии», которую ты забыл в кабинете информатики. По дороге ты заехал за Ником Своном, но тот уже был в школе. Ты вышел на третьем уроке, чтобы позвонить, и ушел с седьмого урока, чтобы не пропустить несуществующий прием в больницу.

Вентура: Чего молчишь? Пересчитываешь нестыковки? Их нет.

Вентура: Все еще не веришь в серьезность моих слов?

Вентура: Или не понимаешь, что я знаю о тебе все?

Я: Ладно, ты меня напугал. Хороший трюк. Признаю. Ты большой и страшный.

Вентура: Это не трюк.

Я: Ага, конечно. Ты либо взломал камеры в школе, либо договорился с кем-то меня прессовать. В любом случае — завязывай.

Вентура: Думаешь, я просто хакер или псих? Нет. Я знаю все и обо всех. Знаю, потому что я не из твоего мира. Я не человек. Моя суть — забирать жизни. Души Джейн и Нейта созрели для конца, я просто сделал то, для чего создан.

Я: Я в это не верю. Не может этого быть.

Вентура: Тебе придется поверить. Или ты готов взять на себя ответственность за последствия своего неверия?

Я: Чего ты хочешь?

Вентура: Ничего. Просто делай то, что я скажу и когда я скажу. Без вопросов. И перестань думать, будто я блефую.

Я: Зачем мне это делать? Потому что ты написал пару пугающих СМС?

Вентура: Иначе я продолжу убивать учеников Бретли-Хилл. Хочешь, чтобы Ник, твой друг, стал следующим?

Я: При чем тут Ник? Он вообще уезжает сегодня в другой город к родственникам. Он вне досягаемости твоих школьных страшилок.

Вентура: Вернется завтра утренним поездом. В 7:23 он будет переходить пути у Армского депо. Грузовой состав сойдет с рельсов ровно в 7:24. Скорость и вес сделают свое дело. Это будет быстро, почти мгновенно.

(Пауза 3 минуты)

Вентура: Думаешь, что это шутка? Проверь расписание. Позвони ему завтра. Убедись сам.

Вентура: Сделай то, что я хочу, и Ник останется жив.

Я: Это уже не страшно, а глупо. Я позвоню в полицию.

Вентура: Состава преступления нет.

Я: Прекрасно. Значит, и разговаривать нам не о чем. Я выключаю телефон.

Вентура: Не выключишь.

Я: Посмотрим.

Вентура: Ты положишь его на тумбочку, ляжешь и будешь смотреть в потолок. Потом снова возьмешь его в руки, потому что у тебя есть главный вопрос, на который ты так и не получил внятного ответа.

Я: Какой еще вопрос?

Вентура: Ты хочешь спросить, что ты должен сделать, чтобы никто не пострадал. Это твой единственный шанс остановить это.

Я: Почему именно я должен это делать?

Вентура: Ты первый отреагировал на мой пост.

Я: Другими словами, я сам навлек на себя несчастье, так получается?

Вентура: Именно.

Я: Ты слышал речь директора?

Вентура: Этого старого маразматика? Допустим.

Я: Полиция ищет тебя. Лучше остановись сейчас, пока не поздно. Наверняка они уже подумали, что хорошо бы запереть тебя за решетку на пару лет.

Вентура: Пусть подумают, прежде чем подумать.

Я: Тебе вообще все равно? Отбитый что-ли?

Вентура: Ник Свон завтра в 7:24 будет размазан по шпалам. До этого времени осталось 9 часов 18 минут.

Я: По-моему, ты путаешь меня с кем-то, кто верит в сказки. В это время я сплю или завтракаю. У меня свои планы.

Вентура: Планы отменяются.

Я: Хорошее у тебя развлечение — пугать людей через интернет.

Вентура: Твоя самоуверенность убьет твоего друга.

Я: Мне все равно. Продолжай нести свою чушь. Я не буду в этом участвовать.

Вентура: Уверен? На сто процентов? Готов поставить жизнь Ника на то, что я вру?

Я: Да.

Вентура: Ок.

Меня охватило острое желание встать и плотно закрыть шторы. Обернувшись к окну, я увидел лишь темный лес, погруженный в ночную тишину. Ни души вокруг, все застыло, включая деревья. Я вспомнил, что в школе все совсем иначе. Там следить за кем-то, пожалуй, проще. Постоянное движение, толпа учеников, переходящих из класса в класс, — кажется, будто легко затеряться в этом потоке. В толпе можно не заметить пристального взгляда, направленного именно на меня. Мысль о том, что за мной могли наблюдать, заставила меня задернуть тяжелые портьеры и выключить лампу.

Я натянул одеяло с головы до ног, пытаясь отгородиться от внешнего мира, но звуки все равно проникали внутрь. Сначала за окном раздался лай бродячих собак. Затем он сменился отдаленным гулом, за которым последовал глухой грохот. Наступила пауза, которую заполнило ровное жужжание, возможно, от проехавшей машины. Потом снова воцарилась тишина. Лежа в темноте, я продолжал обдумывать личность Вентуры. По словам директора, полиция уже ищет владельца аккаунта. Отделается ли он простым штрафом за свои угрозы? Сомневаюсь. Как и сказал Фокс, наилучший вариант — не придавать ему значения.

9

С утра я проснулся раньше обычного. Сон как будто испарился сам собой, и я, не раздумывая, встал и спустился на кухню. Там была мама, которая стояла у окна, ловко собирая волосы в хвост.

— Где папа? — спросил я, хотя какая-то часть меня уже знала ответ.

— Уехал рано утром.

— Уже? Так быстро?

Я хотел выразить недовольство, но увидел Андера и замолчал. Он вошел на кухню и скользнул по мне оценивающим взглядом.

Мама, закончив с прической, куда-то вышла, и мы остались с ним один на один. Мы сели за стол друг напротив друга. Он неторопливо отпил из своей кружки. Я, чтобы занять руки, насыпал в чай ложку сахара. Он достал поджаренный кусочек хлеба. Я начал размешивать сахар, хотя в этом уже не было нужды. Он взял нож и отрезал ветчину. Я все так же мешал. Наконец, он закончил завтрак, встал, помыл кружку и поставил ее сушиться на место. Затем, не сказав ни слова, не кивнув и не взглянув в мою сторону, Андер развернулся и вышел из дома.

Я выпил чай, который уже остыл и оставил посуду на столе. Мне нужно было в Бретли-Хилл.

До школы добрался на «ауди». Воздух на улице был пасмурным и прохладным, он плотно обволакивал кожу, словно влажная марля. Такая погода не обещала ничего, кроме промозглого дня. Припарковавшись у тротуара, я поторопился к входу, надеясь поскорее скрыться от этого влажного холода. Меня кто-то окликнул. Обернувшись, я понял, что это был Алекс.

— Привет, — произнес он.

— Привет. В чем дело?

— Брукс сказал, ты был единственным, кто в открытую или косвенно не обвинял меня.

— С чего мне обвинять? Я не видел, чтобы ты кого-то убивал.

— Рад, что хоть кто-то так думает. Остальные наши одноклассники, кажется, уже вынесли вердикт. Взять хотя бы твоих друзей, Ника и Сэма, — он прикоснулся пальцем к рассеченной губе. — Видишь их вчерашний аргумент? Ник сказал, что таким, как я, не место в школе. Что я должен «исчезнуть», чтобы всем стало легче.

— И что ты хочешь от меня? — я, наконец, посмотрел на него. — Мне и своих проблем хватает. Разбирайся сам.

— Я пытаюсь, — Алекс вздохнул и кивнул в сторону парковки, где стоял «ягуар». — Видишь регистратор на лобовом стекле? Он был включен и заснял все: как они подошли, что говорили, и чем это закончилось. У меня теперь есть четкое видео, на котором твои друзья занимаются откровенным насилием и угрозами. Я не хочу идти с этим к директору или тем более в полицию. Я не крыса. Но они не оставляют мне выбора. Если я сдам эту запись, Нику и Сэму мало не покажется — учитывая, что у них уже есть условные сроки за прошлые выходки. Единственное, чего я хочу — чтобы они отстали. Ты можешь помочь. Поговори с ними. Тебя они послушают. Для тебя это просто разговор, а для меня — возможность окончить эту школу.

— Ник сам у себя на уме, а Сэм у него на поводу. Я не волшебник, чтобы их переубедить.

— Думаешь, мне приятно приходить к тебе с этим? Зная, что ты один из немногих, кто… — он запнулся, подбирая слова, — кто не смотрит на меня, как на прокаженного. Но что мне делать? Меня позавчера заперли в туалетной кабинке. А неделю назад Сэм «случайно» вылил на меня кофе, сказав, что в следующий раз это может быть что-то погорячее.

— Они меня не послушают, — прошипел я отворачиваясь. — Ник уверен на все сто, что ты виноват в смерти Джейн.

— А ты в это веришь?

— Какая разница?

— Разница есть. В первую очередь для меня. Так веришь или нет?

— Два года назад ты не смог разрезать жабу на уроке биологии. Хотя она уже была мертва. Думаешь, я могу считать тебя убийцей?

— Тогда помоги мне.

Я хотел ответить, что-то вроде «отвяжись» и закончить на этом. В кармане завибрировал телефон, и я на мгновение отвлекся, чтобы прочитать сообщение:

Вентура: Ищешь друзей среди подозреваемых? Так держать. А теперь слушай: у Алекса Белла есть то, что мне нужно. Войди к нему в доверие и, возможно, ты сможешь это получить. А если не сможешь, то тебе же хуже. Просто делай то, что я говорю, и с твоими друзьями ничего не случится.

Я обернулся и внимательно осмотрелся. Вокруг толпилось много народу: кто-то спешил по своим делам, кто-то болтал по телефону. И среди всей этой суеты кто-то точно наблюдал за мной и Алексом, сохраняя безопасную дистанцию. Этот невидимый наблюдатель, судя по всему, прямо сейчас строчил сообщение.

И вот оно пришло. Кто-то писал про Алекса и требовал, чтобы я что-то у него забрал. Полная чушь. Первая мысль: а не сам ли Алекс это подстроил? Мог заранее настроить отложенную отправку, чтобы сбить меня с толку и отвести от себя подозрения. Но, сколько ни думай, я пришел к одному: в конечном счете мне было все равно. Я быстро набрал ответ и отправил:

Я: Вчера я тебе все сказал. Отвали.

Я поднял глаза и снова посмотрел на Алекса. Он терпеливо ждал, пока я отвечу на сообщение и переключусь на него.

— Дай мне запись, — сказал я.

— Зачем? Чтобы удалить? Или чтобы отдать им?

— Чтобы убедиться, что она существует.

— Хорошо. Я покажу ее тебе, но не здесь.

— А где?

Алекс немного подумал и сказал:

— Я покажу ее дома. Только там.

Я кивнул в ответ, не задавая лишних вопросов. Причины его осторожности были мне ясны и без слов. Его машина, припаркованная на общем дворе, была не самым надежным местом для такого разговора. Возможно, он опасался, что нас могут увидеть вместе в его «ягуаре». Случайный свидетель мог породить ненужные вопросы. А возможно, он просто не доверял никому и ничему рядом со стенами Бретли-Хилл.

Ехать в дом к тому, кого все считали виновным в чудовищном поступке, было безумием — это могла быть ловушка. Но отказ был равен предательству Ника — я оставил бы его судьбу на волю случая и Алекса с его доказательствами. Согласие было единственным шансом взять ситуацию в свои руки.

— Ладно, — коротко бросил я. — Когда?

— Сейчас.

10

Мы доехали, и я увидел, где живет Алекс. Раньше я мог только догадываться, но теперь все стояло передо мной, большое и настоящее.

Его дом был внушительным — не просто коттедж, а солидное двухэтажное здание с аккуратным фасадом и высокими окнами. Все здесь говорило о деньгах, и говорило громко. Я и раньше знал, что его родители не бедствуют — хотя бы по тому самому «ягуару», на котором Алекс разъезжал по городу.

Мы вошли внутрь. Воздух пах средствами для уборки, едва уловимо, как в гостинице. В прихожей лежал паркет, отполированный до зеркального блеска, а не линолеум, как у большинства. Алекс не стал задерживаться в гостиной или предлагать чай — он кивнул, давая понять, что идем дальше, и провел меня через несколько комнат вглубь дома.

— Родителей нет?

— Мои родители едва в курсе, что я вообще жив.

— В смысле? — я не понял, шутит он или говорит всерьез.

— Укатили в Австрию полгода назад. Купили там дом с видом на Альпы. Больше не возвращались. Но я совершеннолетний. Так что с юридической точки зрения все нормально. Дом оплачен, счета приходят, карточка пополняется. Уборщица приходит раз в неделю, чтобы пыль протирать. Все по расписанию. Как в отеле, только без шведского стола. Можешь не беспокоиться, что нас кто-то потревожит, — добавил он. — Здесь, по сути, никого нет. Кроме меня и теперь — тебя.

Потолок в его комнате был обвешан гирляндой. Она шла по всему периметру, повторяя линию стыка стен и потолка, как яркий светящийся контур. На письменном столе лежала еще одна гирлянда. Черный провод свисал со стола и петлял по полу, а вилка без дела валялась рядом с розеткой.

— Зачем она тебе? Сейчас не Рождество, — сказал я.

— Чтобы хоть чем-то себя занять.

— И что ты с ней делаешь?

— Лампочка перегорела. А какая — не знаю. Поэтому я по очереди откручиваю каждую колбу и на ее место ставлю рабочую. После каждой замены включаю гирлянду в розетку. Как только гирлянда загорится, это будет значить, что я нашел нужный патрон и заменил его. Я прошел уже лампочек пятьдесят, но пока этого не произошло, — сказал он. — Вот такое занятие для рук.

— Странное занятие, — заметил я, просто чтобы поддержать разговор.

— А что странного делаешь ты?

— Я среднестатистический подросток. Я не делаю ничего странного.

— Если ты среднестатистический, как ты выразился, — он повернулся ко мне, — то ты обязан делать странности. Иначе не проходишь по возрасту.

Вопрос был не сложный, но я немного подумал. Не о том, прав ли он, а о том, стоит ли рассказывать. Иногда идея кажется тебе абсолютно нормальной, пока ты не произнесешь ее вслух.

— Иногда я наделяю вещи и события их вероятной биографией.

— Чего?

— Ну, смотрю на вещь и придумываю ей прошлое и будущее. Вот твой «ягуар», например. Мы верим, что жизнь машины начинается в тот момент, когда мы поворачиваем ключ в замке зажигания и увозим ее из салона. Но это не так. Это все равно что считать, что жизнь человека начинается с того дня, когда он с тобой знакомится. У него под капотом целая история, о которой ты не знаешь. Ты понимаешь через сколько прошла эта машина, перед тем, как попасть к тебе в руки? До этого она полгода простояла в салоне, и ее дверьми хлопнули ровно сто тридцать семь раз. На ее сиденье садился мужчина, который долго крутил руль, представлял себя на трассе, а потом купил «порше». А до этого ее изготовили на заводе в Великобритании. Но перед этим она была просто грудой металла. Ее везли в трюме корабля, который шел из Бразилии. А до корабля «ягуар» был частью скалы. Глыбой руды в глубоком карьере, где работали люди. Один из них, может быть, в обеденный перерыв прислонился к ней спиной, пока ел бутерброд. Это было первое человеческое прикосновение в жизни этой будущей машины. Все эти фрагменты — скала, корабль, завод, салон, тридцать семь несостоявшихся владельцев — все они существуют в твоем автомобиле.

— И что с того?

— Ничего. Абсолютно ничего. Это просто мысли. И ничего больше.

— А, я понял. Ты просто слишком много переварил той ерунды, которую мистер Филлер скармливает нам на литературе. «О, вглядитесь в сущность вещей!» Не, слушай, я вот вглядываюсь в этот пульт от телевизора. Его глубокая биография — это то, что я не мог найти его два дня, а он, оказывается, все это время лежал под котом. Этот жиртрес может не вставать с места неделями, если его миску не трогать, — Алекс сделал паузу. — Но это же неправда. То, что ты думаешь об этих вещах.

— Дело не в том, правда это или нет. Потому что все, что мы думаем о чем-либо — это неправда. Мы никогда не знаем правды, а знаем только то, что решаем о них подумать.

— Ладно, — сказал он. — Допустим. А что насчет гирлянды? — он ткнул пальцем в сверкающие лампочки на потолке. — Какая у нее вероятная биография?

— Возможно, — начал я, — она провела предыдущую жизнь в рождественском украшении большого универмага и видела тысячи восторженных лиц. А теперь она здесь, в твоей комнате, и ей приходится мириться с тем, что ты повесил ее под потолком, и часто забываешь включать. Может, она скучает по тому шуму и блеску. А может, наоборот, ей нравится покой.

Алекс поднял одну бровь. Он не выглядел насмешливым, скорее заинтригованным.

— Ты думаешь, у этих вещей есть душа?

— Нет, — ответил я. — Я думаю, у них есть контекст. Как у людей. Ты же не просто Алекс. Ты сын своих родителей, друг своих друзей, ты сумма всего, что с тобой случилось.

— А возможно, что это окажется правдой? Ну, то, что я о них подумаю.

— В целом, в этой стране возможно все. Только если это не поднятие зарплаты.

— Ладно, — он вздохнул. — Это достаточно странно. Ты принят.

— Куда?

— В мой клуб «сдвиг по фазе».

— Правила есть?

— Членство бесплатное, но есть условие: не быть Ником Своном.

— С этим я справлюсь. А есть еще члены клуба?

— Ты прекрасно знаешь, что нет.

— Значит, я первый? — уточнил я, стараясь, чтобы голос прозвучал не как жалость.

Он кивнул, глядя в пол, а потом резко поднял голову, и в его глазах вспыхнула новая идея.

— Правило номер два, — объявил он. — Мы должны заниматься делом. Не говорить, а делать.

— А правило «не быть Ником Своном»?

— То было вступительное. Оно уже не важно. Теперь важно правило номер два. И номер три.

— И каков же он, номер три?

— Правило номер три, — Алекс выдержал драматическую паузу, щелкая выключателем, так что комната погрузилась в темноту, освещенную лишь мерцающими огоньками. — Раз уж ты теперь официальный член, то должен пройти обряд инициации.

— Обряд? — я с некоторой тревогой посмотрел на гирлянду, словно ожидая, что сейчас придется с ней танцевать или давать ей клятву верности.

— Ты должен признать одну вещь, — сказал он.

— Какую?

— Что этого разговора не было.

— То есть?

— Именно так. Я сказал, что напишу заявление на Свона, а ты меня отговорил. Но ты не приезжал ко мне домой и не разговаривал со мной. Ты просто… почувствовал, что я этого не сделаю. Или я передумал сам. Неважно. Этого разговора не было.

Я ждал, что он продолжит и объяснит, а он ждал, что я спрошу сам. И я спросил:

— Почему?

— Потому что, если я напишу заявление, все станет официальным. А официальное — это когда начинают жалеть. Когда учителя смотрят как на жертву. Когда Ник получит наказание, но все равно останется Ником Своном — с его свитой, с его репутацией и правом быть тем, кто он есть.

— Значит, ты не будешь писать заявление?

— Тебя волнует только это?

— Нет.

— Да, — не согласился Алекс. — Ты здесь для того, чтобы не влетело твоим друзьям.

— Не совсем так. Я здесь для того, чтобы объяснить тебе то, что ты и так понимаешь, но не делаешь. Ты боишься стать в этой истории «жертвой Свона». Надпись на лбу, которую не стереть. И ты прав. После заявления ты навсегда будешь тем парнем, которого избил Ник Свон. А он — тем парнем, который тебя избил. И все.

— И что предлагаешь?

— Если хочешь, чтобы эта надпись была не про жертву, а про что-то другое, то и действовать нужно иначе.

— Например?

— Например, перестать быть мишенью.

Он резко встал и прошелся по комнате.

— О, отлично! Спасибо, капитан Очевидность! Я просто возьму и перестану. Может, еще каратэ изучу за одну ночь?

— Нет, — я тоже поднялся. — Речь о том, чтобы он потерял к тебе интерес. Такие как Ник, Сэм и остальные питаются страхом и вниманием. Ты даешь им и то и другое. Ты скрываешься, угрожаешь заявлением… это все — реакции. Сейчас все его действия — это твой центр вселенной. Ты строишь вокруг него свои маршруты и мысли. Перестань. Кем ты хочешь быть в этой истории?

— Я хочу, чтобы он отстал!

— Он не отстанет, — сказал я спокойно, — пока ты реагируешь. Ты думаешь, он избил тебя потому, что ты ему как человек не нравишься? Нет. Он сделал это, потому что увидел в тебе идеальный объект для демонстрации силы. Ты один и всерьез угрожаешь полицией — это высшая форма признания его власти. Ты подтверждаешь его статус каждым своим действием. Ему нужна реакция. Не давай ее.

— Он просто станет злее.

— Возможно. Но что он будет делать? Побить тебя снова? Ты уже прошел через это. А после второго, третьего раза это станет скучным даже для его свиты. Потому что не будет главной награды — страха. Будет только парень, который странно спокойно принимает побои. И это уже не делает Ника крутым, это делает его неадекватным. Тираном, который бьет без причины. А тиранов рано или поздно низвергают.

— Легко говорить, когда тебя не мочат по лицу. Думаешь, я не пробовал не реагировать? Первый раз, когда он меня толкнул, я просто прошел мимо. Второй раз, когда он выбил у меня из рук телефон, я просто поднял его. А в третий раз он избил меня именно за это. За то, что я «воображаю», что могу его игнорировать.

Вдруг пришло чёткое осознание: все мои умные рассуждения были лишь теорией, пустыми словами. Я говорил как человек, который наблюдает за дракой с безопасных трибун. Я вижу удары, слышу звуки, могу даже прокомментировать, кто прав, а кто нет. Но я никогда на самом деле не буду знать, каково это — быть на этой арене. А передо мной сейчас был именно такой человек. Я стоял перед ним с его болью, которую я только что обесценил своими рациональными схемами.

Да, — согласился я. — Это действительно звучит как дешевая рекомендация из журнала для подростков. В твоей ситуации мой совет — дерьмо.

— Не дерьмо, — сказал Алекс тише, почти про себя. — Просто не хватает чего-то, какой-то детали.

— Послушай: Ник не такой каким кажется, у него несколько версий. Ты видел худшую. Просто она преобладает, но она не единственная.

Алекс перестал ходить по комнате и уставился на меня.

— О, начинается, — он язвительно усмехнулся. — Сейчас ты расскажешь, какой он на самом деле «хороший парень», который кормит бездомных котят и просто срывает зло из-за сложной домашней обстановки.

— Я не буду этого говорить, потому что для тебя это не имеет никакого значения. Неважно, какой он там на самом деле. Важно, какой он по отношению к тебе. И в этой версии он мудак.

Я сел на ковер рядом с его кроватью.

— Но я к чему, — продолжил я, подбирая слова. — Ты говоришь, что не хватает детали. Так вот она. Ты знаешь, что он нападет, если ты его проигнорируешь, а он знает, что ты знаешь. Это замкнутый круг. А что, если сделать что-то совершенно непредсказуемое?

— Например, выучить каратэ все-таки? — предположил Алекс.

— Например, прийти к нему самому и сказать: «Слушай, Ник, давай договоримся».

— О чем договоримся? О том, как он будет меня бить — по расписанию или по настроению?

— Физически побил тебя не Ник, — поправил я.

— В этот раз — да. Но лишь потому, что мог кто-то увидеть, а он, гаденыш, осторожный.

— Ты хочешь, чтобы он оставил тебя в покое. Он хочет… ну, давай подумаем. Чего хочет Ник Свон?

— Моей смерти.

— Я так не думаю.

— Он хочет быть крутым.

— Вот это уже похоже на правду.

— И он им является для всех в школе. Так о чем нужно договориться?

— Для начала нужно сказать правду: «Слушай, Ник, я понимаю, ты хочешь выглядеть крутым перед своими. Без проблем. Но это уже пройденный уровень. Все уже видели, как ты меня бьешь. Повторение — признак отсутствия фантазии». Он что-то скажет. Обязательно что-то скажет, чтобы вывести тебя из равновесия. А ты ответишь что-то абсолютно нейтральное. Например: «Я подумаю об этом». Или просто: «Ладно».

— Ладно? — он фыркнул.

— Не «ладно» в смысле согласия. А «ладно» в смысле «я тебя услышал, и мне неинтересно это обсуждать».

— Есть правило номер четыре, — внезапно объявил Алекс.

— Я слушаю.

— Члены клуба не обсуждают стратегию с противником. То есть, с тобой. Потому что ты его друг. Все, что ты говоришь, может быть диверсией.

— Я его друг? — уточнил я.

— А кто же еще? — Алекс скрестил руки на груди. Он снова отдалился, стена выросла между нами мгновенно. — Вы тусуетесь вместе. Вы вместе смеетесь над одними и теми же шутками. Ты стоишь рядом, когда он творит свое дерьмо. Может, ты и не бьешь, но ты часть его свиты.

— Я не часть свиты.

— Неважно, — отрезал Алекс. — Важно, где ты стоишь. И ты стоишь на той стороне забора. Так что твои советы, какими бы хорошими они ни казались, — это советы с той стороны. А по эту сторону забора у нас правило номер четыре.

Я был изгнан из его клуба, едва успев в него вступить. Вернее, он просто показал мне, что мое членство было иллюзией. Я не знал, что ответить. Что я мог сказать? «Извини, что я друг твоего обидчика? Извини, что я никогда публично не осуждал его? Извини, что я как они?» Но я и не как они и не как он. Я был где-то посередине, в подвешенном состоянии.

Я приехал, чтобы отговорить его от заявления, и добился только того, что он окончательно записал меня в стан врага.

Мысленно я уже составил фразы для Ника: «Слушай, я пытался, но он упертый псих». Это сработало бы. Ник бы хлопнул меня по плечу, сказал «норм», и моя жизнь вошла бы в привычную колею. Но в тот момент эта перспектива показалась мне отвратительной. Мне вдруг отчаянно захотелось оказаться за дверью этой комнаты.

— Я понимаю, — единственное, что я мог сказать.

— Вот и славно. — он кивнул, и его поза немного расслабилась. — Значит, ситуация патовая. Ты хочешь, чтобы я не писал заявление. Я хочу, чтобы Ник отстал. Твои советы, с твоей же точки зрения, теперь нелегитимны. Вопрос: что делать?

Он сделал паузу, давая мне понять, что вопрос риторический.

— Я придумал, — объявил Алекс, и на его губе дрогнул подобие улыбки. — Ты поможешь мне, а я сделаю то, что хочешь ты.

— Что значит «помогу тебе»?

— Ты можешь убедить его оставить меня в покое. Скажи, что видел, как директор разговаривал с моим отцом. Или что кто-то снимал Ника на телефон в тот раз. Или что избиение того, кто не сопротивляется — это уже не круто, а жалко. Придумай что-нибудь. Ты же умеешь придумывать вероятные биографии. Придумай вероятное будущее, в котором ему невыгодно меня трогать.

— Я уже говорил, Ник меня не послушает, — сказал я, посмотрев на его синяк под глазом, который уже желтел, и на его комнату, залитую мерцающим светом, который делал ее похожей на бункер. Мне было немного жаль Алекса, но я ничем не мог ему помочь. Если я скажу Нику, что Алекс хочет обнародовать ту запись с видеорегистратора, это только ухудшит ситуацию. Типа «у тебя есть компромат? Так я сейчас приду и выбью из тебя и его, и все твои зубы». Он начнет не отступать, а добивать активнее, чтобы запись точно никуда не ушла. Если я просто попрошу его забить на Алекса, это будет выглядеть неестественно. Почему я, который всегда держался в стороне, вдруг вступаюсь именно за него? Он мгновенно свяжет нас в одну связку. И решит, что раз уж Алекс обзавелся «адвокатом», то он опаснее, чем кажешься. Вопросов будет куда больше, чем ответов: «А что, вы теперь друзья? Он тебе должен? Вы что-то замышляете?». — Ладно, — сказал я. — Не «ладно» в смысле согласия. А «ладно» в смысле «я тебя услышал, и, возможно, попытаюсь это сделать».

Он кивнул, и по его лицу было видно, что он доволен. Наше обсуждение закончилось, и мы пришли к согласию. Я получил именно то, за чем сюда приехал — главную цель своего визита. Теперь я мог быть уверен: заявление в полицию он писать не будет, если я выполню свою часть сделки. Я встал со стула, собираясь уходить. Комната освещалась только гирляндой с разноцветными лампочками, которые мигали неровным светом. Когда я поднялся, тень от этого мерцания резко дернулась и упала на стену. Она казалась неестественно длинной, кривой и уродливой, будто бы это был не мой силуэт, а какое-то другое, искаженное существо, которое поползло по обоям следом за мной. Алекс тоже поднялся, чтобы проводить до выхода. Он ничего не сказал на прощание, просто открыл дверь и остался стоять в проеме. Я вышел на улицу не оборачиваясь.

11

Первым уроком в расписании стояла математика. Ожидать от нее чего-то интересного не приходилось, и чтобы как-то скоротать время, я полез в интернет. В голове крутилось одно навязчивое слово — «Вентура». Я вбил его в поисковик, уже не надеясь на нормальный результат, предыдущие попытки выдавали от силы пять предложений.

На этот раз, помимо привычных пустых ссылок-обманок и мусорных сайтов, в результатах мелькнуло кое-что стоящее. Это была электронная книга, оформленная как официальное академическое издание. Автором был профессор, чье имя мне ни о чем не говорило. Я полностью погрузился в чтение. Статья оказалась не такой объемной, за урок я прочитал ее полностью.

Йорк, Г. А. Исследование аномалий эмпирического восприятия: методы документирования и первичный анализ когерентных нарративов. // Зеркало для обратной стороны мира: Сборник трудов кафедры эзотеризма и мистицизма. — Йорк: Изд-во Атлантического ун-та, 2000. — С. 12–13.

Человеку свойственно успокаивать себя мыслью, что с миром все в порядке — мы его постигли и все о нем знаем. Мы изучили законы природы и понимаем, почему происходит то или иное явление. То, что пугало или восхищало наших предков, стало для нас рядовым фактом. Возьмите, к примеру, магнит: древние видели в нем камень с душой, а для нас это просто проявление законов электромагнетизма. И все же остается множество вещей, недоступных нашему пониманию.

Я не искал своих собеседников — они находили меня сами. Люди, пережившие нечто необъяснимое, приходили с историями, которые нельзя рассказать друзьям или психотерапевту, не рискуя показаться сумасшедшим. Все беседы документировались в аудиоформате с последующей дословной транскрипцией. Конечно, я не могу утверждать, что все они говорили правду. Часть могла страдать от расстройств памяти, другие — бессознательно приукрашивать. Хотя рассказы информантов иногда различались в деталях, в 68% случаев был обнаружен четко повторяющийся набор признаков, описывающих некую фигуру. Его образ сложился из четырех ключевых фактов:

1. Все свидетели независимо друг от друга называли этого агента одним и тем же именем — «Вентура». Важно отметить, что данное имя не соотносилось реципиентами с известными историческими, культурными или медийными персонажами, что исключает гипотезу о простом культурном заимствовании.

2. Ключевым поведенческим инвариантом «Вентуры» являлось совершение направленных насильственных действий. В 94% соответствующих кейсов конечной целью этих действий являлось убийство (или попытка такового) самого информанта либо близкого ему лица.

3. «Вентура» не позиционировал свои действия как немотивированную агрессию или криминальный акт. Агент декларировал, что его миссия заключается в «несении правосудия в сей мир» через акт убийства конкретной жертвы. Данное обоснование придает акту насилия характер не криминального, а ритуального действия.

4. Наиболее значимым и противоречивым является четвертый компонент. «Вентура» демонстрировал способности, необъяснимые в рамках известных законов физики и биомеханики. Немногие свидетели, которым удалось выжить, посвятили меня в детали. Конкретные проявления варьируются, но в своей основе описывают манипуляции пространством, материей или восприятием жертвы. В качестве примера можно привести показания Информанта №4 (Кейс–досье 2422–ALPHA), который утверждал, что субъект «Вентура» способен был индуцировать состояние полной двигательной парализованности («как в сонном параличе, но наяву») на дистанции нескольких метров. Данный элемент является ключевым для отнесения кейса к категории аномального опыта, а не криминального или психопатологического инцидента.

5. В 100% задокументированных кейсов, контакт был многоэтапным. Субъект не приступал к немедленному физическому устранению цели. Вместо этого он инициировал серию сигналов перманентной тревоги, осознания избранности в качестве мишени и тщетности поиска защиты. Прямое физическое вмешательство происходило только после того, как жертва демонстрировала признаки глубокого психоэмоционального истощения. Можно предположить, что «Вентура» существует или поддерживает свою аномальную активность за счет поглощения определенной психоэнергетической энергии, высвобождаемого жертвой в процессе длительного террора и кульминационной смерти.

Согласно показаниям свидетелей, их близкие, родственники или просто знакомые вступали в контакт с сущностью, известной как «Вентура», причем в 73% случаев «Вентура» оказывался мужчиной и лишь иногда женщиной. Эти взаимоотношения запускали у жертв процесс глубокого эмоционального истощения, характеризующийся нарастающей тревогой и паранойей. Состояние прогрессивно ухудшалось в течение нескольких недель. В конечном итоге, всех этих людей обнаруживали мертвыми при обстоятельствах, указывающих на насильственную смерть.

Основываясь на показаниях свидетелей и на анализе всех случаев, которые будут приведены в последующих главах этой статьи, полагаю возможным заключить, что для «Вентуры» убийство — это необходимое условие для его собственного существования, его биологическая функция. Поэтому все его аномальные способности и ритуалы подчинены одной цели — создать идеальные условия для «кормления». Убийство для него — такая же необходимость, как для человека еда или воздух. Его мотивация сводится к простому экзистенциальному императиву: убивать, чтобы существовать.

Профессор Йорк делал классическую ошибку: он брал свидетельства людей, переживших травму, и пытался сложить из них объективную реальность. Но травма искажает реальность, а не отражает ее. Эти 68% совпадений говорят не о реальном существе, а о работе коллективного воображения под давлением ужаса. Столкнувшись с необъяснимым, разум отчаянно ищет знакомый сюжет и находит готовый шаблон из общих страшилок и фильмов.

Любой, кто хоть раз падал в обморок от страха или переживал сонный паралич, поймет, откуда растут ноги у этих «аномальных способностей». Мозг в состоянии паники — ненадежный свидетель. Он не записывает события, а создает их в режиме реального времени, сплетая из обрывков чувств и полуосознанных образов.

В то время, пока я читал статью, Вентура успел прислать мне сообщение. Может его паранормальная способность — чувствовать, когда я о нем думаю? Магия? Сверхъестественное? Скорее всего, какая-то чушь. Разве что кто-то следит за моими поисковыми запросами — но это уже вопросы к безопасности устройства, а не к потусторонним силам. Я прочитал текст на экране, отложил телефон и просто смотрел в окно класса, где за стеклом медленно плыли облака. Через несколько минут я все же ответил.

Вентура: Привет. Как дела с Алексом?

Я: С Алексом у меня все стабильно. А тебе, собственно, какая разница?

Вентура: Личный интерес. Я попросил тебя войти к нему в доверие, и ты постарался. Послушный песик.

Я: С чего ты это взял?

Вентура: Я знаю, что вы были вместе. Ездили к нему домой.

Я: У нас с тобой никаких договоренностей не было. Ты потребовал, я проигнорировал. С Алексом я буду разговаривать, когда и если захочу. Точка. Это он рассказал тебе, где мы были? Вы, оказывается, общаетесь.

Вентура: Мы не общаемся, и не дай бог тебе в голову придет мысль упомянуть ему обо мне. Это только наше с тобой дело.

Я: Если это только наше, то прочем здесь Алекс?

Вентура: Я уже говорил: у него есть вещь, которая принадлежит мне. Я хочу ее обратно.

Я: Он ничего мне не даст, даже если попрошу. Зря теряешь время.

Вентура: В таком случае не будешь против, если я попрошу тебя помочь мне с другим маленьким делом?

Я: Я тебе не должен и ничего для тебя делать не буду.

Вентура: Ох, как резко. Не торопись отказываться. На втором этаже под дверью с номером 225 находится кабинет директора. Мне нужно знать, что написано в кое-каких бумагах. Они лежат в верхнем ящике его стола. Через десять минут все учителя и школьники уйдут на обед, а у тебя будет отличная возможность зайти внутрь незаметно.

Я: Ты совсем спятил? Войти в кабинет директора? Ладно, прости, но это уже даже не смешно.

Вентура: А я и не шучу. Считай это авансом за будущее сотрудничество. Или, если хочешь, проверкой.

Я: Какое еще сотрудничество? Я тебе ясно ответил.

Вентура: Ты ответил. А я послушал. И мне не понравилось. Видишь ли, у меня есть привычка — когда мне что-то нужно, я это получаю. И есть два пути: когда мне помогают добровольно… и когда помогают, потому что иначе будет очень, очень неприятно.

Профессор, конечно, старался, выстраивал теории, искал закономерности, а все его «свидетели» были всего-навсего запуганы. Может, есть какое-то сообщество этих самых Вентур, и они договаривались между собой пугать народ? Закрытый форум, где они делятся успехами, психологическими приемами и, возможно, даже делят зоны влияния.

Профессор Йорк изучал не сверхъестественное существо, а методичку. Четко разработанный сценарий, которому следуют члены этой группы. Вот откуда эти 68% совпадений. Это не коллективное бессознательное, а скорее инструкция «Как правильно изображать Вентуру для достижения максимального психологического эффекта». Первое правило: представляться одним и тем же именем. Второе: говорить о правосудии. Третье: намекать на сверхспособности, но не показывать их прямо — пусть жертва сама додумает. Все гениально просто. Профессор Йорк тогда просто попал в их сеть. Собрал истории, которые они сами и распространяли, или которые их жертвы, доведенные до исступления этой театральностью, рассказывали уже как сказку о нечистой силе.

Я не понимаю, чего этот тип от меня хочет. Позлить или самоутвердиться за мой счет? Или проверяет, насколько я внушаем? Если бы он был реальным преступником, то требования были бы конкретнее: деньги, ценности, реальные действия с немедленным результатом. В любом случае — хочет ли он просто поиздеваться, потешить свое эго или использовать как инструмент — суть одна: я слишком много об этом думаю. Я веду с ним внутренний диалог, доказываю самому себе, что он не прав, что он смешон, что он опасен. Я трачу на него свои мысли и энергию. Я назвал его манипулятором, психом, членом секты, мистификатором. Но даже давая определение, я наделяю его сущностью. Неважно заставит ли он меня что-то сделать. Важно, что его существование — реальное или выдуманное — стало для меня фактом, о котором я размышляю и который занимает место в моей голове.

Звонок прозвенел резко, вырвав меня из размышлений. Я молча собрал вещи и вышел в коридор. У меня на уме было только одно — побыстрее уйти из школы и забыть этот разговор. Я точно не собирался идти в кабинет директора. Еще несколько минут назад я был абсолютно уверен, что проигнорирую ту нелепую угрозу или предложение — даже не знаю, как назвать слова Вентуры. Но мои ноги понесли меня сами, будто тело решило действовать в обход сознания. Это было странное, отчужденное чувство, как будто я наблюдал за собой со стороны.

Я свернул за угол и остановился перед первой дверью. Без особых раздумий открыл ее и вошел. Лишь когда прислонился спиной к закрывшейся двери, чтобы перевести дух, реальность настигла меня. Я огляделся. Комната была просторной и почти пустой, пахло свежей краской, как будто кабинет был на ремонте. Я перевел взгляд на письменный стол. Цель была очевидной. Я подошел к столу и потянул за ручку верхнего ящика. Он был заперт. Первой реакцией было не разочарование, а скорее облегчение. Я словно получил доказательство: я попытался, но мне не дали. Теперь я мог честно сказать себе, что сделал все, что мог.

Я: Ящик заперт.

Вентура: Конечно он заперт. Подумай сам, кто будет хранить важные документы в месте, полном детей, без дополнительных способов защиты? Ключ приклеен скотчем к нижней части стола.

Я присел на одно колено и наклонился, чтобы посмотреть под стол. И правда, к самой середине нижней стороны столешницы был приклеен ключ. Он держался на полоске широкого скотча. Моя рука потянулась за ним. Но мысли в голове в этот момент бежали быстрее. Меня вдруг осенило. Если Вентура так хорошо все знает — и про бумаги, и про то, где ключ — зачем ему вообще было просить об этом меня? Он мог бы спокойно сделать все сам. Мне стало не по себе. Значит, ему был нужен не столько результат, сколько я — человек, который возьмет эти бумаги. Я стал его руками, и теперь на моей совести будет этот проступок, а не на его. Я открыл ящик ключом и оглядел содержимое. Внутри все лежало аккуратными стопками.

Я: Что конкретно тебе нужно? Здесь куча бумаг.

Вентура: Найди синюю папку. Нашел?

Я: Да.

Вентура: Что в ней?

Я открыл папку и сразу увидел крупную надпись на обложке: «Досье». Я начал листать. Первые страницы содержали информацию по какому-то делу: был указан номер, дата происшествия, подробный список вещей, которые были изъяты в качестве доказательств. Дальше шли разделы, посвященные каждому свидетелю или человеку, которого допрашивали. Там были их личные данные, краткая биография, указание на то, где они были в момент происшествия, и возможные причины, по которым могли быть к нему причастны. Затем я увидел разделы с различной аналитикой, схемами, фотографиями — все, что можно назвать рабочими материалами следствия.

Я: Откуда это у директора Фокса? Разве у него есть право хранить у себя такую информацию? Это же материалы расследования дела по убийству Джейн.

Вентура: Эта папка принадлежит не ему. Она собственность инспектора Брукса. Видишь ли, этот кабинет оборудован под видом рабочего места для директора. Но на самом деле его готовят специально для инспектора. Он будет вести свое расследование, не выходя из стен Бретли-Хилл. Сидеть среди учителей и учеников. Ужасная перспектива, правда?

Я: Ты привел меня сюда только для того, чтобы сказать об этом?

Вентура: Конечно же нет. Найди раздел, который называется «Матрица причастных лиц». Пришли его фото.

Я увидел матрицу на предпоследней странице. Это была таблица, содержащая целый список имен, напротив каждого из которых стояла пометка об уровне причастности: «свидетель», «лицо, располагающее информацией», «подозреваемый». Я быстро пробежался взглядом по столбцу с пометками и мысленно посчитал. Ровно у шестнадцати человек в графе значилось «подозреваемый». Шестнадцать. Я достал телефон, сделал четкий снимок страницы и отправил его Вентуре.

Пока сообщение грузилось, у меня было еще несколько секунд. Я снова уткнулся в таблицу, стараясь запомнить как можно больше. Я выделил для себя всех, кто был в списке «подозреваемых». В основном это имена учеников нашей школы — некоторые мне знакомые, некоторые нет. Среди них мелькнула даже фамилия учителя. А еще несколько имен и фамилий были мне совершенно незнакомы.

Алекс Белл

Оливер Грант

Эмили Кларк

Джеймс Харрисон

Шарлотта Беннетт

Уильям Фостер

София Рейнольдс

Томас Уокер

Амелия Барнс

Генри Митчелл

Элеонора Хейз

Сэмюэл Купер

Виктория Эллис

Дэниел Паркер

Изабелла Морган

Кристиан Коэн

Последней строчкой в перечне подозреваемых были написаны мои фамилия и имя. Они стояли там, черным по белому, рядом с той же самой пометкой — «подозреваемый». Но Брукс ни разу и словом не обмолвился, что подозревает меня в убийстве. И с чего вообще у него возникла такая мысль? На каком основании? Какая мелочь, какая деталь, которой я даже не придал значения, показалась ему уликой? Если бы он давил, кричал или бросал обвинения в лицо — это было бы хоть как-то понятно. Он всерьез подозревал лишь Алекса. Здесь какая-то ошибка.

Вентура: Отлично. Моего имени все так же нет. Ну что ж, обижаться не буду — работа проделана чисто. А вот твое имя там есть. Забавно, правда? Мы–то с тобой прекрасно знаем, кто здесь настоящий мастер, а кто… скажем так, один из претендентов на все лавры. Вернее, на все последствия. Ощущения, я полагаю, непередаваемые? Чувствуешь себя звездой? Смотри на это как на уникальный шанс. У большинства людей в твоем возрасте в резюме только школьные клубы да грамоты. А у тебя — прямое упоминание в материалах инспектора. Так вот, раз уж ты теперь такая важная шишка в этом деле, предлагаю немного пошевелить мозгами, пока они еще у тебя в распоряжении. Должно быть, сюрреалистично — читать про себя такое, зная, что это полная ерунда, и при этом понимая, что все остальные в эту ерунду поверят. У тебя, я смотрю, «алиби отсутствует». Небрежно с твоей стороны. Надо было больше гулять на виду у камер.

Я: Ты знал об этом с самого начала. Тебе не была нужна эта фотография. Она ничего нового не дала. Ты и так знал, что твоего имени здесь нет и что есть мое.

Вентура: Не злись. Я на твоей стороне. Ты просто не понимаешь, как много у нас общего.

Я: Я хочу, чтобы ты исчез и перестал меня доставать!

Я взял синюю папку и положил ее обратно в ящик. Поставил так, чтобы она стояла ровно, как и другие документы. Потом толкнул ящик рукой, и он плавно заехал внутрь стола. Я повернул ключ в замке, присел на корточки и заглянул под стол, приложил ключ точно на его место и крепко прижал, чтобы скотч снова как следует прилип. Как я и просил, Вентура перестал меня доставать. По крайней мере, на сегодняшний день.

12

Я составил список тех, кто мог быть Вентурой. Он состоял из трех человек: Алекса, детектива Брукса и директора Фокса. Алекса я подозревал не потому, что его все подозревали (такие поверхностные причины меня не устраивали), а на основании собственных соображений. Я задался вопросом: кому, в первую очередь, могло быть выгодно наладить контакт между мной и Алексом? Ответ напрашивался сам собой — только самому Алексу.

Брукса я занес в список из-за того, что Вентура знал подробности, о которых могли знать только единицы. Он указал на конкретный кабинет и папку, знал, где она лежит, и какая информация в ней содержится. У меня возникло две версии его возможной роли в этой истории. Первая: он всерьез считает меня причастным к преступлению и через эту мистификацию пытается выманить на чистую воду, спровоцировать на откровенность или ошибку. Вторая, более изощренная: Брукс думает, что я знаю настоящего убийцу, и таким способом пытается заставить меня делиться информацией, которую я скрываю.

Директора Фокса я занес в список по той же причине, что и Брукса. Вероятно, он мог иметь доступ к этой папке и знать ее содержимое, ведь она лежала в столе его кабинета, которого вскоре займет детектив.

Сужать круг подозреваемых я начал с Алекса, потому что это было проще всего. Я сделал именно то, чего хотел Вентура — начал активно с ним общаться. Может, это было неправильно, потому что выглядело так, будто я снова подсаживаюсь на его удочку, но это был мой выбор. Никто не принуждал меня это делать. Я просто делал то, чего хотел сам. На это ушло примерно семь дней.

Оказалось, что Алекс был не такой плохой, каким его представлял почти весь наш класс. После первого случая я был у него дома еще раз пять. В первый раз я оказался у него потому, что нам задали сделать совместный проект по истории. Учительница случайно посадила нас в одну пару, и отступать было некуда. Во второй раз я заехал к нему уже почти без повода — просто по пути из школы, увидел, как он не очень умело качает колесо. Я помог ему. А дальше границы стерлись еще больше. Мы начали иногда зависать у него после школы. И об этом, конечно же, никто не знал.

Мне неловко признаваться в этом даже самому себе, но я веду себя по отношению к Алексу не очень хорошо. Вернее, хорошо ему только у него дома, а в школе — очень плохо. В школе мы поддерживаем прежнюю дистанцию. Я делаю вид, что его не замечаю и даже не говорю «привет», когда мы пересекаемся в коридоре. Со стороны это, наверное, выглядит так, будто я сознательно игнорирую его. И я сам понимаю, что это неправильно с моей стороны. Но если он на самом деле является Вентурой, то по отношению ко мне он поступает еще хуже.

Мы редко разговариваем на переменах. Если я заговорю с ним при всех, то ко мне сразу привяжутся: «Че это ты с ним делаешь?» И пойдут вопросы, подколы. А мне не хочется отвечать, не хочется объяснять, почему я это делаю. Это долго и нудно. Проще сделать вид, что ничего нет.

Сначала я думал, что Алекса это вполне устраивает. Он ни разу не высказал никаких претензий по поводу того, что наше общение было скрытым. Он не намекал на недовольство, не пытался завести разговор при других и даже вида не показывал, что его что-то обижает или смущает. Я думал, что ему все равно, и он сам рад, что наши миры не пересекаются на людях. Но я ошибался.

Я подошел к своему шкафчику под номером «72» и открыл его. Внутри, как обычно, был небольшой беспорядок. Там лежали несколько листов бумаги, простая ручка, старый блокнот и разные мелочи. Мне нужен был учебник химии, и я его достал. Рядом открылся другой шкафчик. Его открыл Алекс. У него уже давно был сломан замок, поэтому он не пользовался ключом. Просто потянул за ручку и дверца распахнулась. Когда он заглянул внутрь, то увидел, что кто-то оставил там неприятный сюрприз. На полке лежала записка. Алекс взял ее и прочитал. На листке бумаги было выведено: «Уведомление о выселении. Шкафчик № [номер] подлежит освобождению в связи с нецелевым использованием (хранение оружия вместо учебников). Арендатор: Алекс Белл». Затем он смял этот листок и засунул его в карман своих джинсов. В этот карман он складывал все подобные записки с оскорблениями. Это было для него привычным делом, будто специальное место, куда можно спрятать все неприятное, что ему подбрасывали.

— Кто это написал? — спросил я, сделав шаг вперед.

— Лучше не подходи так близко, а то еще подумают, что ты со мной общаешься, — ответил Алекс.

— О чем ты?

— Ты все еще тусишь с Ником?

— Слушай, не надо вот этого. Да, мы общаемся. Мы дружим с детства. Но это не значит, что я разделяю все, что он говорит или делает. Я же могу думать сам, понимаешь? У меня своя голова на плечах.

— И о чем же эта голова думает? О том, почему ты сейчас стоишь и шепчешься с изгоем?

— Перестань называть себя так. И я не шепчусь, а просто говорю.

— Да. И боишься, что Ник увидит.

— Ник не монстр. И он был рядом, когда у меня были настоящие проблемы. Я не могу просто так взять и вычеркнуть все это.

— Я и не прошу. Я вообще ничего не прошу. Просто не притворяйся, что твоя позиция сложная и глубокая. Ты хочешь и рыбку съесть, и на хутор к волкам не убежать. Я про то, что твои слова здесь и твои действия там — они не сходятся. И я не знаю, каким из них верить.

— Я не хочу стать предателем.

— Предатель — это тот, кто лжет, — сказал Алекс. — А ты просто молчишь, пока Ник говорит обо мне всякую дрянь. Ты не защищаешь и не опровергаешь. Сидишь с ним за одной партой и смеешься над его шутками. В том числе, надо думать, и надо мной.

— Ты не слышал, о чем мы разговариваем.

— Тогда посвяти меня.

Где-то в глубине души я знал, что этот разговор рано или поздно произойдет.

— Я сказал Нику, что он не знает всей истории. Что люди могут меняться. Я не оправдываю его, я просто пытаюсь быть голосом разума в его ушах, хотя это как стучаться в бетонную стену, — начал я. — Так что да, я «все еще тусуюсь с Ником», но это мой старый друг. А то, что я общаюсь с тобой — это мой личный выбор. И он ни от кого не зависит. Просто сейчас обстоятельства требуют, чтобы этот выбор был не на виду. В школе это вызовет кучу проблем, которые я пока не готов решать.

В конце коридора мы заметили Ника, который стоял с Сэмом и оглядывался по сторонам. Он еще не увидел нас с Алексом — мы были чуть в стороне, в нише со шкафчиками — но явно кого-то искал. Возможно, меня. Обычно в это время мы уже шли в столовую.

Алекс сказал:

— Ладно. Бери свой учебник и уходи, а то твоя тень уже ищет тебя по школе.

— Обсудим после уроков. Подожди меня на парковке, окей?

— Окей.

Я, как обычно, пообедал в столовой с Ником. После этого началась самая нудная часть дня — три урока подряд, которые тянулись мучительно долго. Я просто считал минуты до конца. И вот, наконец, прозвенел долгожданный последний звонок. В школе мгновенно поднялась суматоха: все высыпали из классов, с грохотом захлопывались двери, в коридорах стоял гомон и топот десятков ног. Все быстро переоделись в раздевалках и почти сразу же потянулись к выходу, торопясь по домам. Я уже собрался уходить, когда в тихом, почти безлюдном коридоре меня окликнул Ник. Он подошел ко мне, когда вокруг уже никого не осталось.

— Сходим сегодня на поле? — спросил он.

— Сегодня? Думаю… нет… сегодня не выйдет.

— Опять? Вчера у тебя тоже не вышло. В чем дело?

— Мама болеет. Я приглядываю за ней.

— Помощь нужна?

— Нет, все нормально. Увидимся в воскресенье.

— Уверен, что увидимся?

— Конечно. Почему нет?

Ник проигнорировал мой вопрос и сказал:

— Ты знаешь, что детективу Бруксу выделили кабинет на втором этаже? Теперь нас будут допрашивать, не выходя из школы. Что ж, удобно.

— Как ты узнал?

— Услышал, пока обедали. За соседним столиком сидел Фокс с завучем. Ты не слышал?

— Да, слышал, точно… Думаешь, нас будут допрашивать и дальше? Мы же уже все рассказали ему.

— Не знаю, но я видел, как из кабинета директора вынесли коробки и разместили там вещи Брукса.

— Он что, совсем сюда переехал? — я поднял бровь. — Зачем ему база в школе?

— В этом-то и дело, — Ник понизил голос, хотя мы были одни в пустом коридоре. — Я слышал, как секретарь директора, говорил по телефону. Дело по Алексу официально не закрывают, расследование продолжается. И знаешь, что еще? — Ник переступил с ноги на ногу, его голос стал напряженным. — Брукс вчера после уроков допрашивал Алекса. Один на один. Долго.

— С чего ты взял?

— Я задерживался в библиотеке. Видел, как они зашли вместе в кабинет. Алекс вышел оттуда поздно. И смотрел так, будто убить готов был. Меня, например.

— Наверное, трудно, когда тебе не верят, — осторожно сказал я.

— Да, трудно, — посмеялся он, — особенно когда лжешь. Мисс Чарльз сказала, что они ждут результатов еще одной экспертизы.

— Ну и пусть ждут. Нас там не было. Тебе-то что переживать?

— Мне? Я не переживаю. Мне просто интересно, почему ты так спокойно об этом говоришь. Раньше ты бы уже рвался обсудить каждую деталь. А теперь у тебя даже времени на футбол нет.

— Я тебе сказал, мама болеет.

— Да, болеет. Уже вторую неделю. И каждый раз, когда я звоню, ты занят. Или у тебя «дела».

— Дела как дела. Уборка, продукты, лекарства. Ты бы сам делал то же самое, если бы твоя мама приболела.

— Да, верно, — Ник прислонился к стене из шкафчиков, которая с глухим лязгом поддалась под его весом. — И все же, если Брукс продолжает копать, значит, что-то не сходится. Значит, он ищет слабину. Или кого-то, кто что-то утаил.

— Ты о чем?

— Ни о чем. Просто размышляю вслух. Брукс кажется дотошным типом. Он снова переберет всех, с кем Нейт хоть как-то общался. Нас в том числе.

— Пусть себе копаются и дальше. Меня это не волнует.

— Надеюсь, — Ник усмехнулся, но в глазах оставалась тень беспокойства. — Просто как-то не по себе, что он тут, в школе, обосновался. Будто мы все еще под колпаком. Ладно, забей. Ты в воскресенье свободен? Могли бы наверстать упущенное.

Я молча кивнул в ответ, и на этом наш разговор закончился. После потребовалось время, чтобы собраться с мыслями. Я никак не мог вспомнить — действительно ли директор Фокс сидел рядом с нами в школьной столовой и обсуждал именно это? Как бы абсурдно это ни звучало, но, похоже, мой список возможных Вентур пополнился еще одним именем — Ником Своном. Эта мысль сама по себе казалась нелепой, но отмахнуться от нее я уже не мог. Ко всему прочему, я отметил про себя важное несоответствие: Алекс вчера ни словом не обмолвился о том, что его снова вызывали к детективу. Возникал неприятный вопрос: кто из них ввел меня в заблуждение? Алекс, скрывший факт очередной встречи со следствием? Или Ник, который мог сообщить мне об этом без реальных на то оснований?

В итоге, погруженный в эти тяжелые размышления, я покинул школу гораздо позже всех. Когда вышел на парковку, она была уже почти пустой. Я посмотрел на часы и понял, что с момента последнего звонка прошло целых полчаса. Я заметил «ягуар» и сидевшего на капоте Алекса.

— Все еще ждешь? — спросил я у него.

— Пришлось постоять лишние минут сорок, но торопиться мне особо некуда. Что случилось?

— Фокс снова докопался из-за лабораторной по физике. Сказал, что методичка требует оформлять выводы в строгом соответствии с образцом. А у меня результат верный, но нет расчетов. «Молодой человек, здесь важна не только суть, но и форма», — я передразнил занудный голос Фокса. — Прости, что заставил ждать.

— Знаешь, я бы хотел позлиться на тебя, но в таком случае просто останусь один. Хотя ждать сорок минут под воротами — это, конечно, испытание даже для моего ангельского терпения. Я уже думал, что ты слинял через черный ход, чтобы тебя с изгоем не видели.

Он произнес это беззлобно, почти шутя. На мгновение я утратил самообладание, и он это уловил.

— Да брось, — сказал Алекс, и в его голосе прозвучала неожиданная легкость. — Я ж тебя уже проучил. Больше не буду. Или буду, но потом. Я думаю, ты слишком много рефлексируешь. Ты очень хочешь всем нравиться и очень боишься косяков. Вот Фокс — и ты уже извиняешься передо мной, как будто совершил преступление. Расслабься. У меня тоже есть свой список грехов.

— Например?

— Ну, я ем много сладкого, часто просыпаю первый урок, иногда паркуюсь в неположенном месте.

— И это все твои грехи?

— Нейта я не внес в список, если ты об этом.

— Нейта?

— Да. Ты тоже думаешь, что я убил его? И Джейн.

— Я думаю, что в этой ситуации лучше абстрагироваться.

— Не получится, Крис. Так не работает. Ты либо веришь человеку, либо нет.

— Я не знаю, что случилось с Нейтом и Джейн, — сказал я, глядя куда-то мимо его плеча. — Но я знаю, что за эту неделю ты не сделал мне ничего плохого и я все еще жив. Так что навряд ли ты убийца.

Когда я сказал, что все еще жив, это была не попытка отшутиться. Это был самый простой аргумент. Логика. Я подумал, вряд ли Алекс является Вентурой, но из списка все равно не вычеркнул.

— У меня хорошие новости, — сказал я, вернув взгляд к его глазам. — Я понял, как помирить вас с Ником.

13

— Чей это дом?

— Не мой, — ответил я, повернув ключ в замке и впустив их внутрь.

Ник, не теряя ни секунды, прошел в гостиную и устроился в глубоком кожаном кресле, как на собственном. Сэм, напротив, замер посреди комнаты, словно в музее. Его взгляд притянул огромный телевизор, вмонтированный в стену, который стоил десять зарплат его отца.

— Я это вижу. Но хотелось бы подробностей, — сказал Ник. — Мы здесь одни?

— Да.

Пальцы Сэма потянулись к глянцевой поверхности игровой консоли, лежавшей на полке под телевизором.

— Не трогай, — предупредил я.

— Это еще почему?

— Она не моя.

Ник фыркнул в своем кресле. Он раскачивал в руке хрустальную пепельницу, но, поймав мой взгляд, медленно, почти нежно, поставил ее обратно на полированную поверхность столика.

— Расслабься, — сказал он, — мы просто осматриваемся. Ты же привел нас сюда не просто так? Так чей же это дом?

— Я уже сказал: не мой.

— Это мы усвоили. Но у тебя есть ключ. Значит, хозяин тебе доверяет.

— Или просто не знает, что у меня есть ключ.

— Вот это поворот, — выдохнул Ник. — Значит, мы здесь как непрошеные гости? Это меняет дело.

Я кивнул, глядя на Сэма, который замер у панели с приборами умного дома. Его палец завис над сенсорным экраном, на котором мигали заманчивые иконки. По лицу было видно, что он сейчас лопнет от любопытства.

— Я сказал, не трогай.

Сэм посмотрел на меня, как на строгого отца, запрещающего трогать рождественские подарки до праздника.

— Ладно, ладно, не трогаю. Но почему? Что здесь такого? Нельзя просто свет включить?

— Потому что твоего отпечатка нет в системе. И если не иметь специальный ключ-карту, то в ту же секунду, как ты нажмешь на кнопку, чтобы включить свет, заблокируется выход и произойдет звонок на экстренный номер. А еще придет оповещение на телефон хозяину.

Сэм отшатнулся от панели. Ник повернулся ко мне:

— Он тебя знает? Хозяин.

— Можно сказать и так.

— И что он сделает, если застанет нас здесь?

— Спроси его сам.

Мы втроем, как по команде, разом повернулись дверному к проему. В нем уже стоял Алекс. Его взгляд скользнул по Сэму, застывшему у панели управления, по Нику и остановился на мне.

— Я знал, что ему нельзя верить! — выкрикнул Сэм, тыча пальцем мне в грудь, но глаза его были прикованы к Алексу. — Ник! Ты слышишь меня? Я же предупреждал! Я твердил тебе с самого начала, он крыса!

Ник не шевельнулся и не удостоил его взглядом. Он сидел в кресле, развалившись, как всегда, но его расслабленность была обманчивой.

— Хватит вопить, Сэм, — сказал Ник, и перевел взгляд на меня. — Крис, будь добр, объясни наконец, в чем дело. Мне начинает надоедать этот цирк. Я не для этого сюда приехал.

— Дело в том, что вы все ведете себя как идиоты, и уже давно, — когда я сказал это, Сэм захлопнул рот, а глаза его стали круглыми от изумления. — Мы в доме у Алекса. И да, я привел вас сюда специально.

— О, вот как? Ты решил устроить нам сюрприз в доме этого засранца?

— Я решил устроить разговор, который должен был произойти уже давно.

— Разговор? С этим? — Сэм мотнул головой в сторону Алекса. — Ты спятил, Крис. Он тебе что, мозги промыл?

— Он ничего мне не делал. Это была моя идея.

— О боже… Ты что, общаешься с ним? И в чем же цель нашего визита? Алекс захотел извиниться за свое существование?

Алекс сделал шаг из дверного проема:

— Извиняться здесь будешь только ты.

— Ты что там вякнул, тварь!? — взревел Сэм.

Ник его перебил:

— И что же, интересно, должно заставить меня извиняться? Твоя принципиальность? Или, может, твой новый друг? — он бросил взгляд на меня, полный презрительного разочарования. — Думаешь, Кристиан тебя прикроет? Что он встанет между нами и будет защищать тебя от последствий?

— Я ни на кого не рассчитываю, — наконец произнес Алекс, — и мне не нужно, чтобы кто-то меня прикрывал. Я хочу лишь, чтобы ты получил по заслугам.

Что он несет? Господи, что он несет? Мы договаривались, что все пройдет гладко. Мы ведь даже репетировали этот разговор! Я просил: «Не лезь первым. Дай говорить мне. Не поддавайся на провокации». Мы проиграли этот разговор много раз, как актеры перед премьерой, но Алекс решил уклониться от сценария.

— Это звучит как угроза. Ты действительно хочешь пойти по этому пути, щенок? Забыл, чем заканчиваются твои угрозы?

Наш тщательно выстроенный план трещал по швам, и Алекс своим упрямством раскалывал его на моих глазах. Нужно было вмешаться. Я сделал шаг вперед, поставив себя между ними.

— Сэм, давай не будем… — начал я. — Давай просто успокоимся и обсудим все как цивилизованные люди. Никому не нужны лишние проблемы.

— Проблемы как раз очень и очень нужны. Именно их кто-то здесь сегодня и получит. И ты, друг, — он ткнул пальцем в меня, — если не отойдешь в сторону, получишь свою порцию бесплатно. Ты слышишь это, Алекс? Твой «цивилизованный» приятель читает мне лекции, пока ты прячешься у него за спиной. Это и есть твоя «принципиальность»? Спрятаться за чужой спиной и делать грозные глазки?

— Вы стая шакалов, — сказал Алекс. — Поодиночке каждый из вас — ничто.

— Ты слышал это, Ник? Он тебя шакалом назвал! — Сэм попытался броситься вперед, но жест Ника, резкий и отточенный, остановил его на месте.

— Я все слышал, — подтвердил Ник.

— Тебя, Сэм, я не осуждаю, — продолжил Алекс. — Ты просто молоток в чужой руке. Без мысли, без воли. Ты бьешь, потому что тебе показали, куда направить удар.

— Хочешь получить? — прошипел Сэм.

— Видите? Сэм даже не может придумать собственной оригинальной угрозы. Все, что он издает — это жалкий набор заученных фраз.

— Если он скажет еще хоть слово, я вынесу его по частям из его же дома! Клянусь!

Ник поднялся с кресла. Он был выше Алекса, шире в плечах. Он был королем в этом маленьком мире, и его трон пошатнулся. Ник подошел ко мне вплотную и сказал:

— Крис, какой же ты все-таки кретин. Действительно думал, что из этого получится что-то хорошее?

— Да. Я и сейчас так думаю. Запомни: из этого дома вы выйдете только лучшими друзьями.

Сэм ответил вместо Ника:

— Никогда в жизни. Слышишь, Коэн? Никогда в жизни мы не станем с ним лучшими друзьями.

Тогда Алекс достал из сквозного кармана толстовки свой главный козырь. Мы договорились об этом еще до того, как Сэм и Ник перешагнули порог. Он должен был это сделать, когда все пойдет под откос. И вот этот момент настал. Алекс достал его, заставив всех замолчать, а потом громко поставил на стол.

Это была бутылка виски. Не просто виски, а «macallan». Такую Ник и Сэм могли видеть только за толстым стеклом витрины специализированного магазина.

— Это «Шотландский примиритель», — пояснил Алекс. — Говорят, после двух стопок даже злейшие враги начинают называть друг друга «братан». О, великий Ник, — продолжал он, складывая руки, как оперный певец. — Это скромное подношение символ моей безмерной любви к вам обоим. Особенно к Сэму с его тонким вкусом к дорогому виски и дешевым угрозам.

Сэм фыркнул, но взгляд его не отрывался от бутылки.

— Я не верю своим глазам! — воскликнул он. — Ты что, наконец решил вернуть те пять баксов, которые занял в девятом классе? С процентами?

Ник подошел к столу и взял бутылку в руки с видом эксперта.

— Интересная тактика, — произнес он, поворачивая бутылку в руках. — Подкупить тех, кого не можешь победить. Хотя… — он поставил ее обратно, — учитывая твои прошлые провалы, это, пожалуй, самый разумный поступок за последние годы.

— Я всегда стремился к самосовершенствованию, — Алекс сделал реверанс. — А вы, Николас, всегда были моим вдохновением. Особенно в искусстве запугивания и порчи чужого имущества.

— Эй! — встрял Сэм. — Твое лицо испортило мой кулак, и это была чистейшая самозащита!

— Ах да. Я забыл, что мое лицо представляет угрозу общественной безопасности. Но вернемся к нашему сокровищу, — Алекс похлопал по бутылке. — Я готов открыть, если вы готовы заткнуться. Хотя бы на сегодня.

Ник ухмыльнулся:

— То есть ты предлагаешь нам напиться вместе как старые друзья?

— Боже упаси! — воздел руки к небу Алекс. — Я предлагаю вам напиться, а мне — наблюдать за этим с безопасного расстояния.

— Нет, — Ник помотал головой, — так не пойдет. Либо все, либо никто. Никаких исключений.

Сэм мотнул головой в мою сторону:

— А твой друг Крис тоже получит рюмку? Или только мы, шакалы?

— Крис получит двойную порцию, — парировал Алекс.

— Крис, а ты уверен, что он не отравил виски? Это же было бы так на него похоже.

Я кивнул.

— Ладно, я в игре, — согласился Ник, — но предупреждаю — если это дешевый купаж, я лично заставлю тебя выпить всю бутылку до капли.

— Будь спокоен на этот счет. Такого ты еще не пробовал. На этот раз я подошел к делу со всей серьезностью. В общем, сейчас ты сам все увидишь, а вернее, попробуешь.

— Знаете, что? — сказал Ник, доставая из кармана складной нож и щелкнув им. — Первый глоток сделает Алекс. На случай если Сэм прав насчет яда.

— Дорогой Ник. Если бы я хотел тебя отравить, я бы подсунул дешевое пиво. Зачем тратить на тебя двадцатилетний виски?

— Ха, значит, травить с помощью виски тебя не устраивает?

— Конечно. Ведь он стоит как твоя тачка. Непозволительная роскошь.

— Чего? — у Сэма буквально отвисла челюсть.

— Мы побили рекорд по самому дорогому перемирию в мире, — сказал я, устроившись поудобнее на соседнем кресле.

14

Я предупредил Алекса, что пить не буду, поэтому для символичности он наливал мне газировку прямо в рюмку, и я опрокидывал ее вместе со всеми. От угроз Сэма не осталось и следа. Ник тоже вел себя как ни в чем небывало. Я поймал взгляд Алекса и увидел в нем молчаливое «спасибо», хоть это и стоило ему несколько тысяч долларов.

Раздался дверной звонок. Ник, не дожидаясь реакции Алекса, сразу заявил, что откроет. Алекс лишь молча кивнул, не видя причин для возражений. Ник поднялся из-за стола, походка его была не такой уверенной, как час назад. Он скрылся в темном проеме прихожей. Было слышно, как с третьей попытки провернулась щеколда.

На пороге стояла женщина, чья внешность была обманчива и казалась куда более юной, чем следовало из ее возраста. Ей было около тридцати, но из-за невысокого роста, хрупкого телосложения и лица с аккуратными чертами ей легко можно было дать лет восемнадцать. На ней было простое пальто, застегнутое на все пуговицы, и темный шарф. Никакого макияжа, если не считать бежевой помады, и маленькие жемчужные сережки в мочках ушей. Пока Ник стоял, застыв с глупой улыбкой, мозг каждого из присутствующих опознал ту самую Рейчел Уилсон — нашу учительницу испанского.

— Добрый день, мисс Уилсон. А что вы здесь делаете?

— Добрый вечер, — поправила она. — Мне позвонил директор Фокс. Вы ведь в курсе, что он живет через два дома отсюда? Так вот, он видел, как вы в компании Сэма Триппьера шли к Алексу Беллу. Естественно, директору прекрасно известно, что между вами и мистером Беллом не существует ни малейших признаков дружбы или симпатии. Это вызвало опасения. Он счел нужным немедленно поставить меня в известность. И теперь я здесь для того, чтобы получить от вас объяснения: что же, скажите на милость, здесь происходит?

— А почему он сам не пришел выяснять, если уж так забеспокоился?

— У директора, в отличие от нас с вами, полным-полно неотложной работы.

— Ясненько, — Ник только что вспомнил, что держит в руках бутылку из-под виски. Он инстинктивно отвел руку за спину, но по едва заметному прищуру мисс Уилсон понял, что этот жест лишь сильнее его скомпрометировал.

— Это все, что вы можете сказать? — она кивнула на виски.

— А, вы про это… Алекс руку поранил. Ему понадобилось антисептическое средство.

— Сомнительный выбор для обработки ран. Хотя кто знает, возможно, в кругах мистера Белла принято дезинфицировать порезы выдержанным шотландским алкоголем. Директор считает, что вы замышляете что-то дурное, — прошептала она, уже не скрывая насмешки. — А я думаю, вы просто бездарно напиваетесь. Как и я, если честно. Только у меня алкоголь дешевый и невкусный, — она потянулась к сумочке и достала из нее плоскую металлическую фляжку.

— Тогда поможем друг другу? — предложил Сэм.

— Прошу прощения?

— Директор Фокс, конечно, большой блюститель порядка. Но он там, у себя дома, с бумагами. А мы тут. И у нас есть нерешенные вопросы и почти полная бутылка очень даже приличного виски. Вы не расскажете Фоксу об этом инциденте, а мы угостим вас. Идет?

Я смотрел на Сэма, не веря своим ушам. Он только что предложил нашей учительнице выпить. Это был билет в один конец — либо к исключению, либо, в лучшем случае, к отработкам до самого выпуска. Мисс Уилсон подняла бровь. В ее глазах, всего секунду назад уставших и насмешливых, промелькнула искорка чего-то неуловимого — то ли шока, то ли любопытства.

— Вы либо гениально бестактны, мистер Триппьер, либо отчаянно наивны. Директор сообщил, что у мистера Белла «подозрительное собрание». Он ожидал вандализма, кражи, чего-то деструктивного, но не ожидал банального подросткового пьянства. И уж точно не ожидал, что я буду в нем участвовать. Мистер Триппьер, ваша наглость граничит с гениальностью. Или с клинической глупостью. Я еще не решила.

— Я склоняюсь к первому варианту, мэм, — сказал Сэм, не моргнув глазом.

— Без сомнения, — сухо ответила она — Вы предлагаете мне, преподавателю испанского языка, вступить в сговор с… сколько вас тут?.. с четырьмя учениками — взамен на то, что я прямо сейчас не позвоню вашим родителям?

Сэм, который всегда знал, что сказать, вдруг замолчал, прикусив язык. Ник стоял, сжимая горлышко бутылки. Я не вмешивался, молча наблюдая за этой сценой. Алекс замер у стены, превратившись в тень. Он боялся меньше всех. Ему было нечего терять — родителей, которые могли бы прийти в школу и чьи глаза наполнились бы разочарованием, не существовало. А вот нам троим — мне, Нику и Сэму — было куда падать. Я представил, как мой отец откладывает газету, услышав от директора, что его сын пойман с бутылкой виски в доме одноклассника после учебного дня.

— Я останусь и прослежу, чтобы вы друг друга не поубивали. Смысла доносить на вас нет. Вы все равно найдете способ напиться. Договоримся так: я не видела у вас алкоголь, а вы не видели меня в таком состоянии.

Мы вчетвером одновременно выдохнули, а кто-то даже вставил:

— Естественно, мисс Уилсон.

Через полчаса мисс Уилсон стала просто Рейчел. Пока Ник с важным видом дегустатора разливал по стопкам остатки «шотландского антисептика», а Сэм вытирал пыль с бокала для нашей гостьи, мы с Алексом пристроились чуть дальше, на подоконнике. Мы смотрели на Рейчел, у которой была расстегнула верхняя пуговица блузки — не вызывающе, а так, будто она просто забыла застегнуть ее в спешке. Или, может, сознательно позволила себе эту маленькую вольность.

— Напомни: для чего она, собственно, сюда пришла? — спросил Алекс. — У меня в голове каша, события начинают наслаиваться друг на друга.

— Чтобы приглядеть за нами. А если точнее, то препятствовать деструктивному поведению, вандализму и прочим проявлениям юношеского максимализма. Кажется, так.

— По-моему, она забыла об этом, — заметил он.

— Кажется, да, — согласился я. — Блестящий педагогический прием: не можешь уследить за подростками — стань одним из них.

Мы продолжили наблюдать, как Рейчел непринужденно поправляет волосы, явно чувствуя себя своей в компании Ника и Сэма.

— Интересно, она помнит, что у нас урок через двенадцать часов?

— Напомнишь ей завтра.

В этот момент Рейчел громко рассмеялась на какую-то шутку Ника, и смех ее был немного выше и громче обычного.

— Смотри-ка, — пробормотал Алекс. — а Ник-то как вошел во вкус. Чувствует себя душой компании. Нашего деструктивного поведения она, может, и не предотвратила, но его талант бармена раскрыла.

— Это уже мелочи. Более важно то, что у нас получилось приручить этих двоих, — я кивнул на Ника и Сэма. — Я же говорил тебе, что все выйдет? Все сработало как по нотам.

Рейчел сделала маленький глоток из своего бокала:

— Неплохо. Гораздо лучше моего.

— В чем причина всего этого? — спросил Ник, указав на сумку, где лежала ее фляжка.

— У меня непростая ситуация.

— И с чем она связана?

— С детективом Бруксом и с семьей Дэллоу. Они хотят привлечь меня к ответственности.

— Ты не в чем не виновата, — констатировал Ник, ловко перейдя на «ты».

— Ко всему прочему я ваш классный руководитель, и я виновата во всем, что с вами происходит в учебное время и даже отчасти вне его. Таков закон в нашей стране. Меня могут отстранить, а потом и уволить. А может, и хуже, — она потянулась к бокалу, но не стала пить, просто вращала его за ножку. — Но вам не о чем беспокоится. Когда меня уволят, вам быстро найдут новую учительницу испанского. И, возможно, она будет даже лучше меня. Хотя честно? Вряд ли.

— Вряд ли, — согласился Ник, и в его голосе прозвучало не опьянение, а редкая для него искренность.

— Эй, а это что? — сказал Сэм.

Все кроме Алекса повернули головы. Сэм держал в руках вытянутый цилиндр из матового, приятного на ощупь пластика.

— Не надо. Оставь ее, — сказал Алекс.

Увидев музыкальную колонку в руках у Сэма, Рейчел сказала:

— Не уверена, что это хорошая идея. Звук может привлечь внимание.

— Именно поэтому ее нужно включить. Логично?

Логика Сэма была убогой, но спорить никто не стал.

Колонка отозвалась мягким звуковым импульсом, и через секунду комната наполнилась музыкой. Сэм повертел ее в руках и настроил погромче, а затем его взгляд упал на панель умного дома. Алекс понял намек и одним щелчком погрузил спальню в темноту. В этот момент произошло чудо: из динамика хлынули широкие цветовые волны, синхронно пульсирующие в такт басам. Они заполнили комнату, отскакивая от стен и потолка, окрашивая пространство в изумрудные, сапфировые и пурпурные тона. Мерцающие зайчики плясали в такт мелодии и скользили по поверхности стен. Спальня в одно мгновение преобразилась в камерную дискотеку.

— Окей, — сказал Алекс. — Ладно. Пусть играет.

15

Я видел, как смотрят Сэм и Ник. Их глаза были не просто глазами — это были пальцы. В их взглядах была настойчивость, словно они уже не наблюдали, а действовали. Они мысленно добирались до следующей пуговицы на ее блузке, и я физически чувствовал, как они представляют, что будет дальше. Они превращали Рейчел в историю, которую завтра будут пересказывать в школьных коридорах у шкафчиков, и перешептываться на перемене, добавляя свои детали. Они смотрели на нее и одновременно видели завтрашний день, полный собственных усмешек. А она была вечерней новостью, которая еще не вышла в эфир.

— Может, ей нужно помочь? — сказал я.

— Ей и без твоей помощи неплохо, — ответил Алекс.

Он неправильно меня понял. Я не имел в виду то, что он подумал. Или имел? Сложно сказать, о чем ты думаешь на самом деле, когда все вокруг пьяны, а учительница ведет себя как старшая сестра, которая забыла, что она старшая.

— Я не про это.

— А про что? — Алекс взял со стола бутылку, но не пил, а просто держал ее. — Если хочешь помочь, можешь принести ей выпить. Самый простой способ помочь пьяному человеку — это не мешать ему. Или налить еще. Может, тебе просто не нравится, что взрослые люди иногда ведут себя как люди?

Мне казалось, что, если она останется здесь еще на пятнадцать минут, случится что-то необратимое. Кусок ее достоинства, который отделяет учительницу от женщины на диване, будет оторван и растоптан тут же, на полу, среди пустых бутылок и чипсов. И она завтра, может быть, даже не вспомнит, как это произошло. Но я-то буду помнить. Я подумал, что молчание — это тоже действие. Если ты ничего не говоришь, то соглашаешься с тем, что происходит. Поэтому я встал и подошел к ней. Алекс что-то крикнул мне вслед. Какую-то шутку, что я порчу всем веселье.

— Рейчел?

Она обернулась.

— Я хотел спросить… эээ… все нормально?

— Все отлично, — улыбнулась она.

— Просто мне показалось…

Сэм фыркнул.

— Эй, расслабься. Рейчел только вошла во вкус. Правда, Рейч?

Я не хотел быть тем, кто принимает решения. Я просто не пил, а теперь от моего трезвого выбора зависит, что будет дальше. Быть трезвым в пьяной компании — это все равно что быть единственным взрослым в комнате, полной детей. Я чувствовал тяжесть этой ответственности. Не ответственности взрослого, а ответственности человека, который вдруг оказался единственным, кто видит то, что происходит на самом деле. Мне нужно было вытащить ее отсюда. Срочно. Потому что каждый лишний момент, который она проводит здесь под их взглядами, — это как будто еще одна часть ее достоинства уходит. Потом уже ничего нельзя будет вернуть. Дело не только в том, чтобы увести ее отсюда, потому что она перебрала и ей плохо. Дело в том, чтобы увести ее от них.

Рейчел посмотрела на Сэма, потом на меня, и в ее глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на понимание.

— Может, помочь тебе дойти? — предложил я. — До дома, имею в виду.

— Спасибо, Кристиан, я справлюсь.

Алекс усмехнулся с другого конца комнаты. Для него я был либо наивным ребенком, либо еще одним, кто хотел воспользоваться положением.

— Ты очень мил, Кристиан, — продолжила она, — но понимаешь… вдруг кто-нибудь увидит, как школьник под руку ведет свою не очень трезвую учительницу? Я не хочу, чтобы у тебя были из-за меня проблемы.

— Какие проблемы? — вклинился Сэм. — Мы все тут друзья, правда, Крис? Ты сам так сказал. А значит, никаких проблем. Рейчел, он тебе надоедает? Скажи слово, и мы разберемся с ним.

Сэм что-то бормотал Нику на ухо, и они оба фыркнули. Алекс наблюдал со своего поста у стола, бутылка все также болталась в его руке.

Я сказал Сэму:

— Можешь разобраться со мной прямо сейчас.

Ник поставил стакан на стол. Алекс выпрямился и напрягся, готовый вступиться за меня, если потребуется. Рейчел застыла. Я почувствовал, как все на меня смотрят.

— Расслабься, парень, — Сэм поднял руки в примирительном жесте. — Я просто шучу.

— Крис прав, — произнес Ник, и его голос был спокоен. — Завязывай, Сэм. Надоело уже.

— Ладно, ладно, мамочка, не ворчи. Я просто сказал, что не надо давить на человека.

Я посмотрел на Алекса взглядом, который говорил «помоги мне». Он решил вмешаться:

— Ребята, успокойтесь. Вы же портите атмосферу. Рейчел, скажи им, что все в порядке.

Все обернулись на Рейчел. Минуту назад ее лицо напоминало испуг, но теперь она снова улыбалась.

— Мне действительно пора. Куда же я дела свой телефон? — она порылась в складках дивана. — Кристиан, сможешь вызвать такси? Да где же он…

— Конечно, — сказал я, доставая свой.

— Не надо такси, — перебил меня Сэм. Его голос прозвучал подозрительно мягко. — Я отвезу. Мне по пути.

— Не стоит. Машина будет уже через три минуты, — объявил я, глядя на экран.

— Отлично, — она поднялась, немного пошатываясь. Я инстинктивно протянул руку, чтобы поддержать ее, но она отстранилась. Легко, почти незаметно. Сэм это заметил. Его лицо расплылось в ухмылке.

— Ну что, покидаешь нас? — он подмигнул Нику. — Или все-таки передумаешь, Рейчел? Вечер только начинается.

— Она не передумает, — тихо пояснил я, а затем повернулся к Рейчел. — Я провожу. Подожду, пока не уедешь.

На этот раз она не стала спорить, лишь кивнула. Сэм что-то проворчал, но Ник бросил на него предупреждающий взгляд. Мы прошли к выходу. Сэм пропустил нас с преувеличенно вежливым жестом.

16

— Такси уже должно было приехать, — сказала Рейчел, когда мы вышли на тротуар.

— Я не вызывал такси. Поедем на моей.

— Ты за рулем? Теперь ясно, почему ты такой трезвый.

Я протянул руку, чтобы помочь дойти до машины. Она приняла помощь без колебаний, молча села на пассажирское сиденье, и я закрыл за ней дверь. Мы уехали. Пока я вез ее, она сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела на убегающий город. Мы остановились возле многоэтажного здания через полчаса.

Рейчел сказала:

— Черт. Я сейчас упаду от усталости. Поможешь подняться?

Я ответил, что помогу. Открыл дверь, довел до подъезда. Мы молча доехали в лифте до третьего этажа. Она прислонилась к стене, закрыв глаза. Когда лифт остановился, порылась в кармане и достала ключи. Мы вошли в квартиру. Она включила свет, и желтая лампа залила прихожую. Рейчел пошатнулась, оперлась о стену, чтобы снять туфли. Я хотел просто проводить, убедиться, что она дойдет до кровати, и уйти. Но все оказалось сложнее.

Ее рука коснулась моей. Легко, как случайность, но это не было случайностью.

— Спасибо, — сказала она.

Потом сделала маленький шаг, и ее лицо приблизилось к моему. Я отвернулся. Уставился на плакат на стене, на какую-то репродукцию. Просто чтобы не смотреть на нее. Я даже не разобрал, что изображено на этом плакате.

— Нет, — сказал я.

— Почему?

Потому что ты учительница. Потому что я твой ученик. Потому что ты не сделала бы этого, если бы была в себе. Потому что это неправильно. Потому что утром ты проснешься и тебе будет стыдно.

Я сказал:

— Ты пьяная в стельку.

— Но я же разговариваю, — она вытянула слова, стараясь говорить четко, — и даже вполне внятно.

Она была права. Рейчел говорила внятно. Но это была не она, а ее тень, раздутая алкоголем и одиночеством.

— Мне плевать, — сказал я. — Я тебя не трону.

Я посмотрел на нее. На растрепанные волосы и расстегнутую блузку, которую она даже не попыталась застегнуть. Рука все еще лежала на моей руке. Рейчел не убирала ее, и я не отдергивал свою. Мое тело отозвалось на это прикосновение волной тепла, толчком где-то глубоко в животе. Оно хотело забыть про то, что я только что сказал. Оно хотело сейчас. Оно было проще и глупее меня.

— Сейчас я намного трезвее, чем кажусь. Поверь.

— Я тебе верю, — сказал я. — Но мне от этого не легче.

— Мы же взрослые люди. Никто не узнает.

— Завтра тебе будет стыдно. И я буду тем, из-за кого тебе стыдно. Я не хочу быть воспоминанием, от которого ты зажмуриваешься.

— Ты все неправильно понимаешь. Ты привез меня домой. Это уже что-то значит. Разве не так?

— Это значит, что я не оставлю человека одного, когда ему плохо.

— А мне не плохо, — она приблизила лицо к моей шее, ее дыхание обожгло кожу. — Мне сейчас хорошо. Я хочу, чтобы и тебе было хорошо. Это же просто.

Просто. Да. Для нее это было простым. Алкоголь все упростил до желания. Для меня все усложнилось в тысячу раз. Потому что я видел ее завтра — то, как она войдет в класс, и наши глаза встретятся, и все, что может случиться сейчас, повиснет между нами тяжелым, липким позором.

— Кристиан… просто останься. Прошу.

— Нет, Рейчел. Я не хочу вот этого. Не тогда, когда ты наполовину не здесь.

— Ты слишком рассудительный для своего возраста.

— Я просто трезвый.

Внезапно она поняла, как, должно быть, глупо выглядит со стороны, потому что упрашивает своего ученика ответить ей взаимностью. На секунду Рейчел увидела себя глазами постороннего человека, стоящего в дверях и наблюдающего за этой картиной. Он смотрел на женщину, которая умоляет парня почти в два раза младше нее, остаться с ней.

— Извини, — прошептала она.

— Не извиняйся. Просто ложись спать.

Я хотел сказать, что все в порядке. Что ничего страшного не произошло. Но это была бы ложь. Что-то важное произошло. Она ушла в спальню, не закрывая дверь. Прилегла на кровать, не раздеваясь, и замолчала, закрыв глаза. Рейчел лежала на спине, а я смотрел, как свет с улицы рисует полосы на ее животе и как полоска света от фар проезжающей машины скользит по ее плечу и исчезает. Она уснула. Я почувствовал огромную усталость, но не мог просто уйти. Мне нужно было убедиться, что все в порядке. Что значит «в порядке» — я не знал.

Я прошелся по комнатам. В гостиной на полках стояли книги и школьные фотографии. На одной из них она была с каким-то классом. Я заглянул на кухню. На плите стоял чайник, на столе — одна кружка. Толкнул приоткрытую дверь соседней спальни. Постель была аккуратно застелена, на кресле лежала стопка сложенной одежды. На прикроватной тумбочке раскрыта книга, которую она, видимо, не дочитала. Взгляд упал на название: «Маяк». Рядом валялась пара сережек. Вернувшись в гостиную, я сел на диван и посмотрел на ту самую фотографию более внимательно. Рейчел стояла в центре, обняв за плечи двух школьниц. Я решил, что могу идти.

Я уже взялся за ручку двери, когда услышал ее голос:

— Уже уходишь?

Рейчел стояла в дверном проеме в спальню, опиралась о косяк. Вид у нее был такой ясный, будто она не спала пять минут назад, а просто лежала с закрытыми глазами, слушая, как я хожу по ее квартире. И я понял, что все это — и мое решение проводить ее, и эта тихая прогулка по комнатам — было долгой дорогой к одной точке. К этому дверному проему, где она стояла, зная, что я не уйду.

Иногда решение приходит не из головы, а из тела. В тот момент, когда ты уже почти вышел за дверь, а потом оборачиваешься и видишь ее. Вместо ответа я сделал то, что хотел сделать всегда, но откладывал. Я снял толстовку. Подошел к ней сзади, чтобы она не видела моего лица, и обнял. Провел движение к шее, собирая длинные волосы в единый хвост, который переложил ей на плечо. Она была на голову ниже меня. Я поднял ее лицо вверх и поцеловал губы. Это было не решение, а продолжение движения, которое началось, наверное, еще тогда, когда я впервые ее увидел. Я боялся, что она рассмеется, или рассердится, или вспомнит, кто я и, кто она. Но она не сделала ничего из этого.

— Я передумал уходить, — это было самое честное, что я сказал за весь день.

Ее ответ был сильнее, чем я ожидал. Рейчел развернулась в моих объятиях и запустила пальцы в волосы.

Мы часто думаем, что близость — это что-то сложное. На самом деле, это очень просто. Это когда ее пальцы в волосах не просто держатся, а тянут ближе, к центру этого общего тепла. И ты понимаешь ее желание без единого слова, потому что оно отзывается эхом в твоих собственных руках, которые находят пряжку на ее джинсах. Я знаю, чего она хочет — и я намерен дать ей это. Я чувствую это по дрожи, которая пробежала по ее спине, когда моя рука скользнула ниже. Ее блузка соскользнула с одного плеча. Толстовка лежала забытой на полу где-то позади, но холодно не было ни секунды.

— Крис… — голос Рейчел звучал уже не так уверено.

Мы опустились на кровать, и я прикрыл ее собой.

17

Я проснулся в 4:17 утра, потому что мое тело, еще не до конца осознавшее, где оно находится и что с ним произошло, уже начало выталкивать меня изо сна. Рядом, под смятым одеялом, спала Рейчел. Я лежал неподвижно, боясь даже дышать глубоко. Потом осторожно сел на край, стараясь не скрипнуть пружинами, нащупал джинсы и натянул их. Каждое движение казалось громким, хотя на самом деле все происходило почти бесшумно. Я потянулся к окну, приоткрыл штору. На улице еще не начало светать, но небо уже теряло глубокую черноту. Дождь, конечно. Он шел всю ночь, тихо постукивая по стеклам.

Рейчел шевельнулась, и я замер. Она лишь перевернулась набок, лицом к стене, и снова затихла. В этот момент мне захотелось остаться. Просто лечь обратно и обнять ее. Я знал, что если сейчас посмотрю на нее слишком долго, то снова начну сомневаться. А сомневаться было нельзя — не потому, что я был уверен в своем решении, а потому, что уже сказал себе, что уйду, и теперь должен был это сделать. До первого звонка нужно успеть приехать домой, принять душ, переодеться и собрать книги.

Я посмотрел на Рейчел в последний раз. Она не шевелилась. Губы чуть приоткрылись. В этом жесте была какая-то уязвимость, которую я никогда в ней не видел. Толстовка валялась в прихожей, я поднял ее и натянул через голову. Дверь открыл резко, чтобы не скрипела петля. И уехал.

В школе появился за полчаса до звонка и сидел в пустом коридоре, прислонившись к стене у раздевалки. Постепенно начали приходить люди. Сначала появились один или два человека. Поток учеников медленно нарастал, коридор наполнялся голосами и шагами. Вошел Алекс, а за ним Ник, который шел, положив руку ему на плечо. Сэм смотрел на все это и глубоко зевал, поправляя темные очки на глазах. Алекс заметил меня и кивнул. Я кивнул ему в ответ.

Рейчел появилась перед третьим уроком. Она стояла у доски в пустом классе, раскладывая тетради. Она выглядела собранной: волосы уложены, блузка застегнута до самого верха, взгляд — ровный. Рейчел заметила меня в дверях и на миг замерла. Всего на миг. Потом перевела начала стирать с доски, будто я был просто еще одним учеником, пришедшим на испанский.

— Привет.

— Привет, Кристиан. Сейчас не время.

— А когда время?

— Потом. Не здесь. Твои одноклассники уже собираются.

В класс вошла Кейтлин. За ней появилась группа — поток рюкзаков, кроссовок и перебивающих друг друга голосов. Рейчел тут же отвела взгляд, ее собранность снова стала публичным достоянием. Она повернулась к стопке тетрадей, пальцы принялись перекладывать их с места на место.

— Мисс Уилсон, а можно вопрос по вчерашнему заданию? — сказал Марк, подходя к учительскому столу. Он всегда так делал, подлизывался.

Рейчел подняла на него взгляд. Не на меня. На него.

— Конечно, Марк. Что тебя смущает?

А что смущало меня, так это то, что она сейчас говорила с ним, вместо того, чтобы говорить со мной. Я хотел сказать больше. Хотел спросить, что это было. Услышать, что это не имело значения — или, наоборот, имело слишком большое значение. Хотел знать, чувствовала ли она то же самое. Хотел услышать, что это не было ошибкой. Но она уже отвернулась, будто я перестал существовать. Может, ей не понравилось, что я ушел с утра, ничего не сказав? Я занял свое место в третьем ряду.

Урок прошел как всегда. После звонка я не спешил уходить, а Рейчел, наоборот, торопилась. Остальные тоже разбежались из класса — кто к раздевалке, кто к столовой, кто просто на улицу, лишь бы подальше от парт и доски. Когда она ушла, растворившись в толпе, я последовал за ней. Увидел, как она свернула в коридор, ведущий к учительской, но перед дверью вдруг остановилась, постояла секунду и резко повернула в женский туалет. Я замер у угла. Сердце колотилось так, будто я делал что-то плохое. Хотя, возможно, так и было. Немного подождал, потом вошел вслед за ней.

— Кристиан, что ты делаешь? Это женский туалет, — Рейчел поправляла прическу, стоя у зеркала. Она нервно оглянулась на кабинки, проверяя, не заняты ли они.

— А что я еще должен был сделать? Ты сказала «потом». Это «потом» никогда не наступит, и мы оба это знаем. Нужно поговорить сейчас. Расскажи правила, которые ты установила в наших отношениях. Я хочу их услышать.

— Правило первое: не разговаривать в женском туалете с учеником. Тебе не кажется, что это странно?

— Для меня странно только то, что ты ведешь себя, будто ничего не было, — сказал я, и сам услышал, как это по-детски звучит. Как будто я жалуюсь. А я, черт возьми, жаловался. — Я же говорил, тебе будет стыдно.

— Это не так. Ты думаешь неправильно.

— А мне кажется, все именно так.

— Не нужно выяснять отношения здесь. Только не в школьном туалете, где в любую секунду может зайти твоя одноклассница или мой коллега.

— Я не хочу твоих правил, Рейчел. Скажи мне одно. Только одно, — Я наклонился так близко, что наше дыхание смешалось. — Ты пожалела? Хотя бы на секунду.

За дверью послышались голоса и шаги. Мы замерли, глядя друг на друга в напряженном молчании.

— Я не сожалею, — выдохнула она, и в этот момент это почти прозвучало правдой. — Я просто пытаюсь быть благоразумной.

— Благоразумной, — я усмехнулся. — Вчера это слово не входило в твой лексикон.

Рейчел сжала губы. Ей не понравились мои слова, поэтому она отвернулась и посмотрела в пол.

— Как я могу поверить, что ты не сожалеешь, когда ты отказываешься смотреть на меня?

— Я твоя учительница. В этих стенах я должна быть благоразумной, даже если за их пределами…

— Если за их пределами ты будешь моей? — закончил я.

Рейчел не ответила.

Я сказал:

— Дай мне понять, как ты ко мне относишься.

Я настаивал на объяснениях. Но она их не давала, а просто молчала. Что ж, я получил свой ответ. Вернее, его отсутствие.

Я собрался уйти, но как только отвернулся, она схватила меня за руку. Оказавшись лицом к лицу, я увидел, что Рейчел стоит ближе, чем я ожидал. Прежде чем я успел что-то сказать, она поднялась на цыпочки и поцеловала меня. Ладонь сомкнулась на ключице, пальцы впились в ткань футболки, словно она действительно нуждалась во мне так же сильно, как и я в ней. Рейчел сделала этот шаг. Не то чтобы она сама осознавала это в тот момент, но ее действия говорили сами за себя. Она хотела этого. Или, по крайней мере, ее тело так хотело. Не знаю, какие мысли пронеслись в ее голове в этот момент. Возможно, она думала о том, что это конец карьеры и скандал. Возможно, она пыталась найти в себе силы оттолкнуть меня.

Я почувствовал тепло ее руки на затылке. Губы были точкой, которую она поставила на всех приготовленных мной вопросах. Это была попытка стереть вчерашний стыд сегодняшней смелостью.

Через секунду она отстранилась, но только для того, чтобы сказать:

— Ты мне нравишься. Слишком сильно. И в этом вся проблема. Теперь ты веришь? Или нужно еще доказательств, что я играю с огнем и прекрасно это понимаю?

Меня заводила эта ее игра, борьба между тем, кто она здесь, в этой тошнотворной школе, и тем, кем она была вчера вечером. Ее губы были ответом, который закрывал мне рот. Они говорили: «Просто почувствуй это». Поцелуй должен был усыпить мою настойчивость, но он лишь разжег во мне огонь еще сильнее.

Она сказала:

— Ты не представляешь, как сложно думать, когда ты рядом, и тем более принимать решения!

— Но ты его приняла?

Рейчел подумала и сказала:

— Что будет, если кто-то узнает?

— Неужели тебя волнует только это?

— Это должно меня волновать! Нельзя, чтобы в школе кто-то узнал. Это все, чего я прошу. Обещай, что будешь вести себя осторожнее.

— Прям как ты, когда поцеловала меня? Ты просишь меня быть осторожным, когда сама ведешь себя так, будто хочешь, чтобы нас поймали. Ты водишь меня по краю, и ждешь, что я буду притворяться, будто между нами ничего нет?

— Так нужно. Хотя бы здесь.

— Хорошо. Но «здесь» заканчивается за порогом этой школы. Ты понимаешь это?

— Да. Я на это и рассчитываю.

18

— Ты и Рейчел?! В ее квартире?! Почему я все узнаю в последнюю очередь? — сказал Алекс, громко дыша в трубку. Мы разговаривали по телефону, пока я шел к нему домой.

— Ты узнал первым.

— Это гениально! — воскликнул он. — Твой роман напрямую повышает твой средний балл. Кстати, раз уж на то пошло, попроси, чтобы она мне в семестре пять поставила. Скажи, что я твой лучший друг и что я одобряю.

— Прекрати. Никаких пятерок. Ты у нее на три еле тянешь. С какого перепуга?

— Потому что я теперь твое доверенное лицо. Блин. А как это вообще? Я честно даже представить не могу. Она же наша училка. А если честно, я видел, как ты пялился на нее весь семестр, как кот на сметану. Так вот почему ты вызвался проводить ее до дома! Хорошая стратегия.

— Да брось, не стратегия это. Я и сам не понял до конца как это вышло.

— Не понял, как это вышло? Ты так думаешь. Но я сейчас опишу, и ты поймешь. Это началось не на моей вечеринке, а где-то в сентябре. На второй неделе. Когда ты принес ей ту книгу — лингвистический сборник, который она оставила в столовой. Потом было то, что ты всегда сидел прямо посередине. Не сзади, где все прячутся, и не впереди, где все подлизы. И ты слушал, Крис. Вот это главное. На ее уроках не болтал, не хихикал. Все пялились на ее ноги или в окно, а ты смотрел на нее и реально вникал. Не потому, что ты такой тихоня — на физике вы с Ником трепались без остановки, а на ее уроках — нет. Видел же, что ей неприятно. А потом, в ноябре, она попросила кого-нибудь остаться после уроков помочь разобрать шкаф, и ты остался. Так что не говори мне, что это не стратегия. Это самая чистая, самая выверенная стратегия, которую я видел.

— Ты сейчас серьезно? Как ты все это заметил?

— Моя базовая функция — замечать, когда у одноклассника горят уши, стоит учительнице войти в класс. А Ник, например, замечает, только когда у кого-то новые кроссовки или пицца в столовой пахнет подозрительно. Мы все служим разным целям, — на том конце провода Алекс задумался. — Ну, я же тебя знаю. Ты не из тех, кто делает что-то просто так, без интереса. Может, ты сам себе тогда не признавался, но интерес был.

— Ладно, допустим. Может, ты и прав. Но это все было неосознанно. Я правда просто книгу вернул, просто слушал, потому что нравилось, как она говорит. А потом уже это переросло во что-то еще.

— Ну, «переросло» — это ты точно подметил. Так что, и как теперь? Все строго секретно, я так понимаю?

— Абсолютно. Никто не должен знать. Только ты. И, Алекс, я серьезно. Ты единственный, кто знает.

— Расслабься. Я сохраню твой секрет, если ты сохранишь мой.

— Не знал, что у тебя есть секреты.

— У меня есть секреты. Теперь знаешь.

— Ты не сказал какой именно.

— Я не знал, могу ли доверять тебе. Но раз уж ты посвятил меня в главный секрет своей жизни, то, наверно, и я могу рассказать.

— Говори уже.

— Ты далеко?

— Подхожу.

— Отлично. Дверь открыта, если что.

— Что за секрет?

— Скажу внутри. Это не телефонный разговор.

Идти от школы до дома Алекса было довольно далеко, но я решил, что нужно больше гулять пешком. Это полезно для здоровья. Я вошел через главный вход, внутри пахло табаком. В прихожей я разулся и пошел дальше. Он был на кухне.

— Итак, я здесь. Почему это не телефонный разговор?

— Привет, — Алекс поставил кружку с горячим напитком на стол. — Некоторые вещи нельзя говорить по телефону. Их нужно произносить вслух, глядя в лицо человеку, чтобы видеть, как меняется его выражение, и чтобы понять, останется ли после этого все по-прежнему. Я думаю, ты сейчас поймешь, о чем я. Это серьезно.

Серьезно, повторил я про себя. Серьезно — это когда у тебя нет денег на еду. Серьезно — это когда тебя бьет отец. Серьезно — это диагноз, который ты читаешь в интернете и не понимаешь половины слов. Что такого серьезного хотел сказать мне Алекс? У него не было никаких серьезных проблем. У него был большой дом, дорогая машина, карманные деньги. Даже Брукс, кажется, больше не доставал его.

Алекс открыл один из ящиков, предназначающихся для столовых приборов — таких металлических приспособлений, созданных для того, чтобы подносить пищу ко рту. Вместо них лежала эта штука. Она лежала там голая. Не завернутая во что-то непрозрачное и плотное. Ее просто бросили в ящик, будто это была заурядная безделушка.

— Это «chiappa rhino», — пояснил Алекс.

— Я не разбираюсь в марках.

Я действительно не разбирался. Мне не хотелось разбираться.

— Жаль.

В этот момент все во мне опустилось. Мой энтузиазм, сохранившийся после предыдущего разговора, пропал.

Есть такие люди. Они думают, что если сказать плохое в момент хорошего, то оно как бы разбавится. И тогда они говорят ту самую тяжелую вещь, которую давно собирались сказать. Им кажется, что если ты в хорошем расположении духа, то последствия смягчатся, типо ты лучше это воспримешь.

Но чтобы поменьше ждать, я решил спросить сам. Прямо. Потому что иначе было нельзя. Раз уж он сам достал его, то больше не надо было ходить вокруг да около.

Я спросил:

— Ты убил Нейта?

— Нет, — ответил он сразу. — Я его не убивал. Я даже не видел его в ту ночь.

— Тогда какой секрет ты хотел мне рассказать?

— Ты подумал, что я убил Нейта!? Мой секрет в том, что я храню оружие.

— Черт. Нужно сначала предупреждать об этом, а потом доставать револьвер!

— Извини, мамочка, что потрепал твое слабое сердечко. Я хотел сказать об этом прямо сейчас.

— Кстати, ты выбрал очень надежное место, — я ткнул пальцем в ящик для ножей и вилок.

— Надежнее сейфа.

— Зачем тебе оружие? Ты стрелял из него?

— В человека — нет.

— В животное?

— Тоже нет.

— Значит, ты потенциально не опасен?

— Смотря какое у меня настроение.

— Ладно.

Я присел на стул рядом с ним, чтобы хорошенько разглядеть то, что было у него в руках.

Алекс сказал:

— Если ты никогда не стрелял, то могу научить. Постреляем вместе по бутылкам.

— Нет. Я против оружия и всего, что с ним связано.

— Перестанешь со мной общаться из-за того, что у меня дома лежит ствол?

— Нет, конечно. Ты ведь никого не убивал.

— Еще нет, — улыбнулся Алекс, и только после этого он осознал, что эта шутка меня напугала. Он добавил: — Я пошутил, если что.

Я понял, что он пошутил. Но почему именно так — этого я не понял.

19

От дома Алекса я также направился пешком. Было тихо. Так тихо, что слышалось жужжание фонарных столбов. Я уже почти дошел до угла, где Ла-Рамон пересекается с Гранд-Сентрал, и почувствовал легкое облегчение — еще сотня метров, и я дома.

Фонари на Ла-Рамон горят редко, может, один на три столба, создавая не коридор света, а цепочку отдельных островов в черном море асфальта. Я шел от одного острова к другому, и между ними было темно настолько, что на мгновение исчезала даже собственная рука.

До середины самого длинного темного пролета оставалось совсем немного. Слева у тротуара стояли машины. Когда я поравнялся с одной из них, меня ослепил только что включенный дальний свет фар и оглушил длинный рев гудка из этой же машины.

— Быстрее! Он уйдет! — выкрикнул водитель. — За ним, твою мать!

Я замер. Не от ужаса, а от полной потери контекста. Поднял руку, чтобы прикрыть глаза, и увидел, как кости пальцев просвечивают кроваво-красным сквозь закрытые веки. Я не мог быть уверен наверняка, но что-то подсказывало, что главная причина происходящего — это я. Я сорвался с места, прежде чем услышал хлопанье дверей.

Я бежал не видя. Вернее, видел только негатив мира — черные силуэты на выжженной сетчатке. Влетел в узкий проход между двумя грузовиками, задев плечом зеркало. Услышал, как оно с треском отогнулось. Один из тех, кто кричал в машине, врезался в тот же грузовик. Послышался глухой удар плечом о бампер и сразу ругательство.

Но они не отставали. Их было несколько. Я мельком заметил отражение в черном стекле машины — большие, расплывчатые силуэты, движущиеся с ужасающей, размашистой скоростью. Топот окружал меня с двух сторон, пытаясь отрезать. Один бежал прямо по следу, дыша ртом, с присвистом. Другой — левее, по тротуару.

— Стой! — рявкнул кто-то из них.

Сделав несколько поворотов между машинами, я смог оторваться. Они отставали, спотыкаясь друг об друга, бормоча что-то невнятное и злое. Было темно, я боялся поскользнуться или улететь в какую-нибудь открытую канализационную яму. Приходилось вглядываться не вперед, а в землю прямо перед своими кроссовками, и эта концентрация отнимала последние силы. Впереди был только бесконечный ряд машин и темные подъезды, которые были не укрытием, а ловушками.

Я выскочил с другой стороны, на соседнюю улицу. Она была светлее. И пустынна как Ла-Рамон. От этого стало еще страшнее — негде спрятаться. Я — единственная движущаяся цель на этом длинном прямом отрезке под желтыми глазами фонарей. Плюс к этому громкое дыхание выдавало меня с потрохами.

Пришлось остановиться — не хватало воздуха. Я стоял во дворе какого-то многоэтажного дома, опершись руками о колени. Воздух обжигал горло. Прислушался изо всех сил: голоса исчезли. Наверно, они остались позади. Появилось время, чтобы прийти в себя. Дрожь медленно начала уходить. Нужно было понять где я, и осмотреться получше.

Отсюда было два выхода: обратно в арку, откуда я прибежал, и узкий проход между гаражами в дальнем углу. Наверно, он вел на следующую улицу. Я сделал шаг от стены, чтобы лучше разглядеть тот проход. В этот самый момент все и случилось.

Не было времени что-либо понять. В сознании запечатлелась лишь смазанная тень позади. И тут же я почувствовал удар.

Он не пытался сдержать силу удара, а, наоборот, вложил в него всю свою мощь. Боль была нестерпимой и острой. Но главное — она подкосила мои ноги, и я упал на асфальт.

Он был большой.

— Все, — сказал он. — Кончилась твоя прогулка.

Я прикрыл голову руками. Голова — это самое ценное и хрупкое. Остальное не так важно, можно перетерпеть. Я думал так ровно до того момента, как его нога врезалась в мое плечо. Руки, прикрывавшие затылок, на мгновение ослабли. Не от бессилия, а потому что нервный импульс от плеча был настолько мощным и ярким, что перекрыл остальные сигналы. Убедившись, что угроза ответного удара равна нулю, он сделал шаг и перестроился поудобнее.

Он бил только в спину и в плечи. Не по голове, не по почкам — не пытался убить сразу.

Через пару минут перестал так же внезапно, как и начал. Последний, особенно сильный удар в центр заставил меня выдохнуть весь остаток воздуха. Последующие вдохи отзывались колющей болью в том месте, куда пришелся первый удар в грудь. Я был разбит. Совсем.

Потом услышал скрип подошвы по земле. Он обошел меня, встал так, чтобы я мог его видеть, если открою глаза. Я не открывал.

Он достал карточку и бросил на асфальт. Позже я понял, что это был школьный пропуск, который я недавно потерял.

— Вот и хорошо. Теперь усвоил урок, — он сделал маленькую, почти незаметную паузу, чтобы убедиться, что я слушаю. — Больше не будешь ходить, где не положено. Если захочешь жаловаться — пожалуйста. Расскажи всем, как тебя избил муж женщины, которой ты пользовался. Посмотрим, кто тебе поможет. Ты испортил мне жену, я испорчу тебе жизнь. Запомни свое место, сука.

20

Я пришел в себя на рассвете. Был разбужен настойчивым и громким щебетом птиц. Их свиристение казалось предназначенным специально для меня, будто они пытались вернуть мое сознание на место и вправить его обратно в тело. Постепенно до меня дошло, что я отполз сюда ночью, в это маленькое безопасное пространство у стены. Опираясь на шершавую поверхность, я поднялся на ноги. Голова гудела, но мысли были уже яснее. Нужно было идти домой.

Я проверил телефон: пропущенных нет. Отлично, обо мне, как всегда, никто не вспомнил. И это было хорошо. За что я люблю маму, так это за то, что она не звонила мне в час ночи и не спрашивала, когда я собираюсь домой. Она знает, что утром я буду на уроках, а вечером мы увидимся за ужином, и я сам расскажу ей, если со мной что-то случилось.

К счастью, дом мой был всего в пятисот местрах от того места, где я провел ночь. Добравшись до дома, я сразу же поплел в ванну и стянул футболку. Ткань поднялась с трудом, будто прилипла к коже. Под ней были сине-фиолетовые пятна, растекшиеся по спине. Я посмотрел на футболку, скомканную на полу — следов крови нет, все чисто. Снаружи все выглядит так, как будто ничего не случилось. Я могу ее надеть и пойти на улицу, и никто не догадается, что у меня сзади.

Я даже подумать не мог, что у Рейчел есть муж. Это была мысль, которой просто не существовало. Это была самая важная деталь, а я ее не увидел.

У нее не было кольца. Я почти уверен в этом. Ее руки держали стакан, касались моего плеча и запястья. Я бы запомнил, если оно было, почувствовал его. Но ничего не было. Или было? А может они только собирались пожениться? И вот теперь, когда моя спина горит от каждого движения, то мозг начинает перематывать пленку. Он ищет то, что я пропустил. Он вставляет кольцо на ее палец в каждом кадре. Вот она поправляет волосы — и на безымянном пальце вспыхивает ободок. Вот она кладет руку на стол — и свет от лампочки отражается в золоте, которое означает, что она принадлежит кому-то другому. Что кто-то спит рядом и завтракает с ней.

Теперь я думаю: как он нашел мой пропуск? Может, она спрятала его под одежду в ящике, а он искал носки. Он вытащил его и увидел мое лицо, улыбающееся с пропускной фотографии. Чужой парень в спальне его жены. Или пропуск просто валялся под кроватью, когда она была в душе.

Если бы он нашел пропуск в сумке с тетрадями или на столе, среди классных журналов, то бы наверняка подумал, что какой-то ученик его забыл, а она, как учительница, подобрала, чтобы вернуть на следующий день. Это была бы нормальная мысль. Здоровая. Но он так не подумал. Потому что случайно найденный пропуск не лежит в ящике с носками. Его не засовывают под стопку футболок. Случайно найденный пропуск лежит на столе у двери, или в кармане сумки, или на видном месте, чтобы не забыть отдать. Его не прячут. А если он валялся под кроватью… то, что он там делал?

И тогда я понял: вначале он пошел за объяснениями к ней. Прежде чем действовать, ему нужно было подтверждение. Он должен был услышать это от нее.

Рейчел была в ванной, или на кухне, или, может, смотрела телевизор. Он подошел и просто показал пропуск. Спросил: «Что это?» Тогда она все ему рассказала. Не всю правду, может, какую-то свою версию. Но она призналась, что это не просто забытая вещь. Рейчел сказала мое имя, что мы… что что-то было. Наверняка она боялась мужа в этот момент, поэтому пыталась объяснять, умолять, может, плакала. И именно из этого разговора он узнал все, что было нужно. Узнал, что это не ошибка. Что это измена. Только тогда, получив от нее подтверждение, принял решение. Его гнев нашел свой вектор на меня.

Хорошо, если это действительно так. Но что, если вначале он отыграться на ней? Я сижу здесь, в ванной, и пытаюсь увидеть в зеркало свои синяки, которые не имеют никакого значения. А что, если на ее теле в этот самый момент такие же?

Она увидела в его взгляде то, что видела раньше. Может, не часто, но достаточно, чтобы узнать. Возможно, даже не закричала. От шока не кричат. Наверное, просто ахнула, как будто у нее вырвали воздух из легких. Он увидел бы подтверждение. Да, я сделала это. Да, ты имеешь право меня бить. Все это — молча, потому что крики могут услышать соседи.

Когда он закончил, а гнев иссяк и превратится в усталость, взгляд мужа упал на пропуск, валяющийся на полу. Тогда он понял, что урок не закончен и есть еще один виновный.

А теперь, когда все кончилось — по крайней мере, для меня, — я остаюсь с этой картинкой. С Рейчел, одной в той квартире после его ухода. Или, что еще хуже, после его возвращения. Он ударил ее? Сломал что-то? Или просто оставил синяк? Эта мысль вытесняет все остальные. Мне нужно знать, что с ней все в порядке. Даже после того, как она соврала мне. Даже зная, что она боялась его и ничего не сказала мне. Рейчел человек, которому, возможно, сейчас больно и страшно. Я стал частью причины этого. Пусть она напугана или ей стыдно — лишь бы она была цела, и он не тронул ее по-настоящему.

Я достал телефон, но не мог ей позвонить или написать СМС. Всего два слова: «Ты в порядке?», и получить любой ответ, значащий, что она может держать телефон в руках. Что, если он рядом? Тогда этот звонок станет для нее новой проблемой.

Кто-то прошел по коридору. Шаги приблизились, поравнялись с дверью в ванную и прошли дальше. Вдруг они остановились, так и не дойдя до конца. Я случайно поднял глаза на зеркало и в отражении увидел, что дверь приоткрыта. Как я мог забыть ее запереть? Шаги, которые только что затихли, снова ожили — теперь они развернулись и неспешно направились обратно.

Я развернулся лицом к Андеру еще до того, как он успел войти. Только это ничем не помогло, потому что отражение за моей спиной все равно все видело. Оно показало мою спину, всю в синих и фиолетовых пятнах. Андер остановился на пороге, смотря в зеркало. После этого сделал шаг вперед и прикрыл за собой дверь.

— Откуда это? — он не уточнил, что именно, но это и не было нужно.

Я посмотрел на свои колени, на воду в ванне, которую набрал, но она уже остыла и стала мутной и сказал:

— Навернулся с лестницы. В школе.

— Кувыркался по всем пролетам? С верхнего этажа до подвала, что ли?

Я потянулся за полотенцем, но движение выдало боль. Андер заметил. Конечно, заметил. Он все замечает.

— Было темно, не увидел ступеньку. Какая тебе, собственно, разница?

— В нашем доме кто-то выглядит как боксерская груша. Это привлекает внимание, — он посмотрел на меня с тем разочарованием, которым смотрел всегда, и видел не брата, а очередную проблему, которую нужно решить по инструкции. — Тебя избили.

— Поздравляю, Шерлок. Теперь можешь идти.

— Назови имя, и я уйду.

— А что ты сделаешь? Составишь протокол? Выпишешь штраф за неправильное падение с лестницы?

— Это не шутка.

— Меня никто не трогал.

— Ты врешь. И врешь плохо. Даже не пытаешься говорить убедительней.

— Это личное.

— Личное заканчивается там, где начинаются побои.

— Ты не понимаешь.

— Тогда объясни.

В других обстоятельствах я бы попытался. Если бы это была простая драка, или несчастный случай, или что-то, что можно уложить в несколько понятных слов. Но сегодня я не собирался ничего объяснять. Иногда вина и невиновность так переплетаются, что их уже не разделить. Ты одновременно и жертва, и причина. Это как быть одновременно поджигателем и тем, кто оказался в горящем здании. Ты чувствуешь жар пламени на коже, задыхаешься от дыма — но ты же и чиркнул спичкой. Невозможно объяснить копу, тем более такому, как Андер за что муж моей учительницы вдруг возненавидел меня. Он начнет раскручивать этот клубок, и первым же витком нитки задушит Рейчел.

— Хорошо, — он улыбнулся, поняв, что ничего нового от меня не услышит. — Не знаю какой к тебе требуется подход, но я его найду. И в следующий раз, пожалуйста… — он развернулся спиной ко мне и вышел, — запирай дверь в ванную.

21

Иногда злость приходит не в тот момент, когда это было бы очевидно. А в тот, когда видишь, что с человеком все в порядке, худшее не случилось и ты готов ощутить облегчение. Но вместо этого — будто наносят удар в живот.

Я увидел Рейчел. Она была цела. Разговаривала и кивала.

Это была не злость за то, что она жива. Ради бога, конечно же, нет. Пока она могла быть жертвой, моя собственная боль не имела права голоса. Но осознание того, что она в порядке, внезапно дало моей памяти разрешение вернуться к тому, что случилось со мной вчера.

Я стоял в школьном коридоре и смотрел на нее, пока она разговаривала с директором. Рейчел обернулась, увидела меня, что-то сказала Фоксу и пошла в мою сторону. Лицо ее в мгновение стало серьезным.

— Что он сделал с тобой? — спросила она шепотом.

— Ничего такого, чего бы я не заслужил.

— Прости меня.

— За что? За то, что у тебя есть муж? Так это надо у него прощение просить.

— Формально мы еще не женаты.

— Между нами больше ничего не будет.

Она как будто не расслышала моих слов и продолжила:

— Мне страшно. Я не могу вернуться домой. Сегодня точно нельзя. Я не знаю, что он может сделать.

— Тогда не приходи.

— Кристиан!

— Просто не иди домой и все.

— Тогда куда мне идти?

— Не знаю. Сходи в кино, в кафе, к подруге. Куда угодно. Погуляй по ночному городу. Это не мои проблемы. Вся эта ситуация нездоровая. Я не хочу больше в этом участвовать. Надеюсь, вы с ним разберетесь без моего участия.

— Кристиан, пожалуйста. Мне некуда идти.

— Ты хоть на секунду задумывалась о последствиях? Его это только больше разозлит, ты же понимаешь? Ты хочешь, чтобы мы оба сегодня ночевали в больнице?

Она покачала головой.

— Тогда сходи в гостиницу и сними номер. У тебя есть деньги?

Она кивнула.

— Вот и все, проблема решена. Одна ночь в номере с телевизором и мини-баром. Это лучше, чем то, что ждет тебя дома. И определенно лучше, чем то, что ждет нас обоих, если мы продолжим общаться.

— Мне нужна помощь только сегодня. Рауль быстро взрывается, но также быстро остывает. Завтра он сам начнет просить прощение.

— Прекрасно. Значит, к утру ты уже будешь в полной безопасности. Это единственное, что я могу тебе предложить.

Оставив ее одну в том же коридоре, я не испытывал тревоги: передо мной была взрослая и самостоятельная женщина. У нее твердый характер, и она сама со всем справится. Рейчел не из тех, кто будет плакать в углу. Я был абсолютно уверен, что она легко разберется без моей помощи. У меня даже сомнений не было.

По расписанию как раз начиналась физика, поэтому я просто пошел на урок. Спустился по лестнице с третьего этажа на первый, нашел нужный кабинет и зашел внутрь. Было тихо и пусто — я пришел раньше всех. Сел на свое место, положил учебник на парту. На телефон мне пришло сообщение, я сразу понял кто это.

Вентура: Есть минутка поболтать?

Я: Нет.

Вентура: Проблемы в личной жизни?

Я: Откуда ты знаешь?

Вентура: У тебя на лице написано.

(Пауза 30 секунд)

Вентура: Давай сыграем в игру? Я задаю вопрос — ты отвечаешь честно.

Я: Это работает в обе стороны?

Вентура: Да.

Я: Окей.

Вентура: Первый вопрос. Ты сейчас один?

Я: Да.

Вентура: Второй. Что делаешь?

Я: Смотрю в окно.

Вентура: На что смотришь?

Я: На пустырь.

Вентура: На пустыре зимой костры жгут. Летом — пьют. Ты там бываешь?

Я: Иногда. Это уже не вопрос, а болтовня.

Вентура: Это уточнение. Значит, бываешь. С кем?

Я: С кем придется.

Вентура: Расплывчато. Нужна конкретика, иначе не засчитаю. Какую самую аморальную или незаконную вещь ты бы совершил, если бы был абсолютно уверен, что тебя никогда не поймают?

Я: Зачем тебе это?

Вентура: Правила игры. Отвечай.

Я: Перевел бы все деньги банков на счета случайных людей.

Вентура: Ладно. Теперь твой вопрос. Используй его с умом.

Я: Чего ты хочешь добиться?

Вентура: Избавится от скуки.

Я: Кто ты? Мой знакомый? Одноклассник? Учитель? Кто?

Вентура: Ты не можешь задавать мне такие вопросы. Они слишком прямые. Но ты можешь спросить что-то косвенное, и я отвечу честно.

Я: Я хорошо тебя знаю?

Вентура: Отвечу так: хорошо я знаю тебя, а ты меня — насколько, насколько я позволил тебе знать.

Я: Значит, мы все же знакомы. Зачем ты притворяешься убийцей?

Вентура: Я не притворяюсь.

Я: А обещал не врать…

Вентура: Я не вру. Верить или нет — твое дело.

Я: Хочу встретиться.

Вентура: Шутишь?

Я: Скажи место и время.

Вентура: Место: Арлингтонское кладбище. Время: сейчас.

Я: Смешно. А если реально?

Вентура: Реально я не собираюсь показывать свое лицо.

Я: Какой в этом смысл? Тебя скоро вычислят по ip-адресу.

Вентура: Чтобы найти человека по ip-адресу нужно потратить в среднем две минуты. Меня ищут уже две недели.

Я: Почему ты пишешь именно мне? У тебя ко мне личная неприязнь? Я чем-то насолил тебе в прошлом?

Вентура: Ты первый написал мне.

Я: А ты ответил. И теперь продолжаешь выносить мне мозг. Ты следишь за мной?

Вентура: Я наблюдаю. Разные вещи. Достаточно. Теперь мой вопрос: когда ты в последний раз терял контроль? По-настоящему.

Я: Я не психую, если ты об этом.

Вентура: Не о том. О внутреннем. Когда ты делал что-то, о чем потом не мог думать без жгучего стыда?

Я: Если у тебя претензия — говори прямо. Или ты просто тролль с больным воображением?

Вентура: Ладно. Буду говорить прямо. Вчера я наблюдал за тобой в школьном душе, в который ты пошел с остальными сразу после физ-ры. Ты не снял одежду полностью, кое-что осталось. Прячешь что-то от друзей? Или просто показать нечего?

Я: Пошел ты.

Как же он меня достал! Я спрятал телефон обратно в карман. Учебный класс вдруг показался прозрачным, будто его стены — просто декорация, а за ними кто-то стоит. И смотрит. Он сказал, что мы знакомы. Это значило, что мы, наверное, разговаривали. Я закрыл глаза и попытался представить всех, кого знал. Одноклассников, соседей, продавца в магазине на углу. Я представлял их лица и спрашивал себя: «Это ты?»

Одноклассники собрались почти перед самым звонком на урок. Алекс сел рядом. Я не сказал ему о Вентуре. Причин было две, и обе казались мне вескими. Первая и главная причина была в нем самом. Я до сих пор не мог быть до конца уверен, что он — не Вентура. Вторая причина была проще, но не менее важной. Просто мне хотелось сохранить эту информацию при себе, пока во всем не разберусь.

Уроки кончились. Я побрел на парковку.

Бывает, что день подходит к концу, и кажется, самое сложное уже позади. Ты почти свободен. Остается только добраться до дома, до своего дивана, тишины и покоя. Кажется, вот оно, спасение. Но иногда день готовит напоследок мелкую, но очень злую шутку. Он будто ждет последнего момента, чтобы раскрыть свой главный замысел и испортить все планы.

Рейчел вышла из школы. Она уже мысленно была в отеле или у подруги, или в баре каком-нибудь. Ей нужно было только сесть в машину и уехать. Но для этого ее «вольво» недоставало одной важной детали — колеса. Оно полностью распласталось по асфальту, как лопнувший воздушный шарик.

Это не выглядело как совпадение, но это было чистой воды совпадение.

Рейчел стояла и смотрела на этот спущенный кусок резины и думала: что делать дальше? Звонить Раулю? Нет, это точно не вариант. Она не хотела ему звонить ни при каких обстоятельствах. Может, попробовать самой поменять колесо? Достать домкрат? Но она почти наверняка знала, что в багажнике нет домкрата. А даже если бы он и был, она не знала, как им пользоваться. Что с ним нужно делать? Куда ставить? Как поднять машину? Она не разбиралась в этом. Знала только самые простые вещи: где включаются фары и как работает кондиционер. Все остальное в машине было для нее сложной загадкой.

Я завел «ауди» и подъехал к ней, аккуратно притормозив прямо у «вольво». Я не стал глушить двигатель. Машина вибрировала на холостых оборотах. Вместо того чтобы выйти, я просто опустил стекло со своей стороны и сказал:

— Садись. Я довезу тебя.

22

Я привез Рейчел к себе домой глубокой ночью. Припарковался подальше, заглушил двигатель и несколько секунд просто смотрел на темные окна — все спали, это было главным.

Мы вошли. Я взял ее за локоть и повел за собой, помогая подняться по лестнице на второй этаж. В спальню она вошла первой, неуверенно остановившись посреди комнаты. Я закрыл дверь и на мгновение прислонился к ней спиной. Эта короткая пауза была мне нужна, чтобы собраться с мыслями, отодвинуть усталость и понять, что делать дальше.

— Спи здесь, — сказал я, указывая на кровать.

— А ты?

Я открыл шкаф, достал запасное одеяло, постелил его на полу у самой кровати, чтобы получилось некое подобие постели.

— А я буду спать здесь, — пояснил я. — Так будет лучше.

Я потушил ночник и устроился на полу. Одеяло было тонким, я чувствовал твердость пола через него. Рейчел заняла кровать, которая легко бы вместила нас обоих.

— Ляжешь сюда? На полу ведь не очень удобно.

— Сойдет и так.

— Не хочу, чтобы ты испытывал из-за меня неудобства.

— В таком случае можем поменяться местами: я лягу на кровать, а ты — на пол.

Рейчел ничего не ответила, и это означало, что меняться она не хотела. Я подложил под голову куртку, туго свернув ее. Было жестко и холодно, но зато без притворства.

— С кем ты живешь? — спросила она.

— С мамой, отцом и братом. Брат — Андер — его комната на первом этаже, прямо под нами. Мама — на другом конце коридора. А отец… — я сделал небольшую паузу, — отец, как всегда, в командировке. Кажется, он уже полгода не ночевал дома. Хотя нет, приезжал неделю или две назад. Побыл день, потом укатил обратно. Мама говорит, что работа у него такая. А по-моему, он просто не хочет дома быть. Ему проще в гостиницах жить, чем тут с нами.

— А брат? Вы с ним общаетесь?

— С Андером? Тот вообще в своем мире живет. Мы можем неделями общаться парой фраз. Иногда кажется, что мы просто соседи, которые случайно оказались родственниками.

— А если кто-то решит зайти к тебе в спальню?

— Мама без стука не заходит, уважает мое личное пространство. Это наше негласное правило. А Андеру до меня вообще нет дела. Но, если что, — я кивнул в сторону шкафа, — там достаточно места. Хотя уверяю тебя, это лишнее. У меня адекватные родственники, они не склонны к сценам. Самый страшный скандал, который у нас бывает — про то, кто не вынес мусор.

— Спасибо тебе.

Она сказала «спасибо». От этих слов на душе стало немного легче. Значит, я все сделал правильно. Главное — что ей здесь безопасно, а все остальное не так уж и важно.

23

Мама проснулась раньше обычного. Не потому, что выспалась — она почти не спала — а потому что сон — штука хрупкая, особенно когда в доме двое взрослых сыновей. Она натянула халат, старый, с выцветшими цветами, который отец подарил ей на какой-то юбилей, и вышла в коридор. Прошла вдоль него в своих махровых тапочках и тут — резкий поворот. Столкновение.

— Ой, простите! — Рейчел отпрыгнула, как обожженная. Ее волосы были растрепаны, глаза широко раскрыты, на щеках — два розовых пятна. Она сжала в руках полотенце, будто это был щит. — Извините!

— Все в порядке, дорогая, — сказала мама автоматически, хотя ничего не было в порядке, потому что учительница ее сына стояла перед ней в ее доме.

Рейчел забежала в ванную комнату и прикрыла дверь. Мама осталась стоять в коридоре. Она посмотрела на щель под дверью — там загорелся свет, побежала вода. Она машинально повернулась и побрела на кухню, словно на автопилоте. За столом сидел Андер.

— Она красивая, — сказала мама.

— Кто? — Андер не поднял головы.

— Рейчел Уилсон — учительница Кристиана.

Андер перестал есть.

Мама продолжила:

— Где вы познакомились?

— Мы не знакомы.

— Она у нас в ванне, и вы не знакомы?

— У нас в ванне? — Андер, наконец, посмотрел на нее.

Мама кивнула. Она не знала, что еще сказать, потому что не поняла шутки Андера. Иногда Андер говорил вещи, которые казались шуткой только ему одному, и приходилось смотреть на него несколько секунд, чтобы увидеть крошечную искорку в уголке глаза, которая это подтверждала. Сейчас этой искорки не было. Было лишь ожидание.

— Крис! — мама повернулась в сторону коридора. — Кристиан!

Было совершенно нормально подумать, что Рейчел пришла с ее старшим сыном, но совершенно абсурдно было предположить, что ее привел я.

Я как раз спускался с лестницы, натягивая футболку. Заметив меня, мама сказала:

— Рейчел Уилсон моется у нас в ванне. Ты что-то об этом знаешь?

— Да, — сказал я спокойно. — Знаю. Я предложил ей переночевать.

Мама медленно опустилась на стул напротив Андера.

— И с какой стати, Кристиан? Она твоя учительница.

— Потому что ей было негде ночевать, — мой голос прозвучал ровно и просто, без тени вызова. — Вчера вечером я зашел в библиотеку, чтобы вернуть книгу, и встретил ее там. У нее была какая-то проблема с арендой, в новую квартиру заселят только сегодня. Она сидела на ступеньках с чемоданом и не знала, куда пойти.

Я сделал небольшую паузу, давая ей вникнуть. Андер демонстративно закашлялся, напоминая о том, как глупо это звучит.

— И ты, недолго думая, привел ее в наш дом? — наконец спросила она.

— Что мне оставалось делать? Оставить ее ночевать на улице?

— Ты должен был позвонить мне, — мягко сказала она. — Мы могли бы что-то придумать. Предложить ей…

— Было поздно, ты уже спала. А она вышла на улицу почти в слезах. Я не мог ее просто бросить.

— И где же она спала?

— В гостевой комнате.

— Это та, что у тебя в спальне? — Андер решил вмешаться в наш разговор.

— Нет, я имел в виду комнату для гостей внизу. Ту, что рядом с кабинетом отца.

— А, та, что завалена старыми журналами и маминым шитьем? Очень удобно, — Андер откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — И как ей там спалось, между коробкой с елочными игрушками и сломанной торшером?

— Лучше, чем на улице, — оскалился я. — Разве я неправильно поступил, мам?

— Помочь человеку? Нет, это правильно. Просто в следующий раз предупреждай.

Андер уставился в свой блокнот и сделал глоток кофе. В такие моменты он всем своим видом показывал, будто ему абсолютно все равно. Будто он даже перестал слушать.

— Ты не слишком удивлен, — сказала ему мама.

— Я давно ничему не удивляюсь, — ответил он.

— И все же… это кажется странным, — она снова повернулась ко мне. — Раньше ты не делал таких странных вещей. Наверно, я слишком плохо тебя знаю. Нам нужно больше общаться.

— Да, — резко согласился я, — да, конечно. Нам правда нужно. Больше общаться.

Мои слова прозвучали слишком поспешно, почти панически. Мама посмотрела на меня с легким удивлением, и я понял, что переиграл.

— Может, сходим куда-нибудь? В кафе? Или в кино, как раньше?

— В кино? — переспросила она. — Ты же всегда говорил, что ходить в кино с мамой — это «треш».

— Треш — это если кто-то увидит.

— Хорошо, — в ее голосе появились теплые нотки. — Давай сходим. Выбери фильм. Только не тот, где все взрывается и повсюду кишки с кровью.

Мама вернулась к плите. Андер тут же наклонился ко мне, проговорив шепотом:

— Ну и герой. Надеюсь, она того стоила.

Затем он пересел в кресло у окна.

На столе меня ждал завтрак. Только моя мама умела с утра приготовить такое количество еды, которого хватило бы на весь день. Я решил начать с шоколадного пудинга. Я еще не успел до него дотронуться, как услышал рингтон от СМС.

Вентура: Привет.

Я: У меня нет ни малейшего желания с тобой разговаривать.

Вентура: Думаю, ты уже достаточно хорошо сблизился с Беллом. Слушай следующее задание. Пришло время сделать то, за чем ты завел с ним дружбу.

Я: Я завел с ним дружбу не из-за тебя и не из-за твоих дурацких приказов.

Вентура: В любом случае он доверяет тебе, а, значит, ты можешь попасть к нему домой. И когда он отвернется, ты стащишь «chiappa rhino». Алекс хвастался этим оружием перед тобой во вторник. Ты знаешь, где он лежит. Тебе не составит труда взять его.

Я: Во-первых, откуда ты знаешь, о чем мы говорили в тот день и что он показывал мне? А Во-вторых, нет. Просто нет. Я не буду воровать у друга.

Вентура: Давай без драмы — просто возьми его, и мы оба будем довольны.

Я: А пока я там, может, и телевизор стащу? Или коврик из прихожей? Иди за своим стволом сам, если он так нужен тебе.

Вентура: Твоя дерзость начинает меня забавлять. Но всему есть предел.

(Пауза десять секунд)

Вентура: Посмотри перед собой.

Я поднял взгляд, который сразу же упал на стол. На нем лежал нож, обращенный острием ко мне. Но я знал — минуту назад его здесь не было. Были вилки, чайная ложка, тарелка с ветчиной, пудинг, но точно не нож, который лежал прямо передо мной.

Вентура: В следующий раз, когда откажешься выполнять то, что я хочу, он окажется в тебе. Или в ком-нибудь еще.

Йорк, Г. А. Исследование аномалий эмпирического восприятия: методы документирования и первичный анализ когерентных нарративов. // Зеркало для обратной стороны мира: Сборник трудов кафедры эзотеризма и мистицизма. — Йорк: Изд-во Атлантического ун-та, 2000. — С. 19–20:

Информант «Остерман» (Кейс–досье 2478–ЭПСИЛОН). Аудиозапись от 15.10.19XX. Транскрипция фрагмента.

Данный контакт был установлен мной, исследователем, после девяти месяцев целенаправленных поисков. Информант, назвавшийся «Остерманом», вышел на связь через сложную цепочку посредников лишь после того, как убедился в серьезности моих намерений и в гарантиях конфиденциальности. Он предстает первым документально зафиксированным представителем иной, антагонистической группы, что делает его показания ценнейшим источником.

Следует предупредить читателя: последующее описание не может не вызвать ощущения глубокого недоверия и когнитивного диссонанса. Однако, как исследователь, я обязан документировать все полученные данные, даже те, что бросают вызов моей собственной картине мира.

По его собственным словам, миссия Остерманов — «мониторинг, сдерживание и нейтрализация угрозы, исходящей от Вентур».

Перед началом интервью, для установления доверия и демонстрации серьезности своих заявлений информант продемонстрировал доказательство, выходящее за рамки обычных человеческих возможностей: взявшись за толстостенную металлическую трубу, служившую опорой в помещении, где мы встретились, он согнул ее под прямым углом одним усилием рук, без видимого напряжения. При этом он категорично заявил, что Остерманы, в отличие от Вентур, не обладают паранормальными способностями в классическом понимании — их сила имеет иную, целиком физическую природу. Остерман является тем, кто он есть от рождения, а Вентурой становятся в процессе жизни. Главное же отличие, по его утверждению, лежит в следующем: Остерманы не должны убивать людей для поддержания собственного существования.

Исключительная и определяющая черта Вентур, напротив, заключается в том, что все они, без исключения, обладают паранормальными способностями. Однако репертуар этих способностей строго индивидуален и, судя по всему, не наследуется и не копируется. Каждый обладает своим уникальным «набором». Кто-то может проходить сквозь преграды или видеть то, что находится за стеной, некоторые способны стирать воспоминания людей за последние несколько минут, читать мысли, выделять токсины через кожу или дыхание. Бывали и такие абсурдные способности, как потреблять в пищу несъедобные предметы или изменять собственный вес.

Наиболее редко встречающейся и потенциально наиболее опасной формой аномалии является телекинез — способность воздействовать на материальные объекты дистанционно, силой психического импульса. Степень его выраженности коррелирует, по словам информанта, с силой и возрастом Вентуры. Кто-то может силой мысли поднять камень, а кто-то опрокинуть целое здание. Способность совершенствуется на протяжении всей жизни. В контексте телекинеза она может трансформироваться, например, в возможность перемещать не только объекты неживой природы, но и людей, и не только в пространстве, но и во времени, а также перемещать самого себя или меняться местами с другими объектами.

Мой разум, который только что бушевал от гнева и сопротивления, теперь был пуст и гудел, как ракушка, поднесенная к уху.