Бесплатный фрагмент - Вечорница

Возвращение

Невысокая русоволосая девушка с объёмной сумкой через плечо вошла во двор, отворив скрипучие ворота, и поднялась по серым ступеням крыльца, повернула ключ в старомодном висячем замке, дужка которого на удивление легко открылась, и толкнула просевшую дверь. Оттуда на неё пахнуло застоявшимся духом нежилого дома — старых книг, тряпья, пыли и ещё почему-то сушёных яблок. Девушке почудилось, что дом сделал глубокий вдох, будто бы пробуждаясь от продолжительного крепкого сна, и потянулся, так, что скрипнули половицы и раздался лёгкий треск из углов. Дом разминал затёкшее онемевшее тело, хрустя рёбрами-брёвнами, открывая заспанные глаза-окна и удивлённо глядел на гостью. Давно уже никто не тревожил его. Все забыли о нём. Дом сонно зевал, вздыхал и, прищурившись, присматривался к той, что явилась к нему в этот пасмурный, туманный осенний день, когда рябина, что росла за крыльцом, вспыхнула пламенем, развесив огненно-красные гроздья на скорую радость зимним свиристелям. А когда вдруг узнал, то охнул от неожиданности, и распахнул навстречу гостье свои объятия, добродушно и радостно заулыбался, и первые капли дождя, упавшие из низкой свинцовой тучи на стёкла пыльных, тёмных окон скатились слезой по его морщинистым щекам.

Да, дом узнал её. Это была она — его любимица, самая родная и близкая для него из всех хозяйских внуков. Катюшка. Она почти не изменилась с той поры — та же хрупкая фигурка с длинными русыми волосами, только раньше она собирала их в две косички, а теперь они были подняты в высокую финтифлю на макушке, голубые глаза, тонкие запястья. А ведь сколько лет минуло, сколько лет. И, правда — сколько? Дом задумался. Поначалу, когда не стало хозяина, деда Семёна, ушедшего тихо и праведно, и упокоившегося на местном погосте, баба Уля осталась жить одна, а через два года дети, Степан и Ольга, увезли бабку Ульяну к себе в город, досматривать. Она, конечно, бодрилась и всё пыталась сопротивляться и доказывать что она вполне ещё в силе, но дом давно уже видел, как тяжело даётся ей дойти до поленницы и принести дров для печи, разгрести снег во дворе узкими тропками, ведущими к сараюшке и дощатому «кабинету» за ним. В баню, что располагалась в конце огорода, она и вовсе зимой не ходила, невмочь было убрать столько снега да натаскать воды, которая хоть и была в доме, но всё ж таки и это было трудно, и потому мылась у соседей, людей семейных, которые с удовольствием её приглашали на помывку. До деревенской лавки ходила неспешно, покупала немного, чтобы нести было не тяжело. Где-то помогали ребятишки, подхватывая её холщовую авоську и убегающие далеко вперёд, оставляя бабу Улю позади. Когда она потихоньку добредала до своего дома — сумка с продуктами уже стояла на крылечке. Но время неумолимо движется вперёд и старость всё сильнее сковывает немощью слабое тело. Сначала дети стали забирать бабу Улю на зиму, весной же, едва показывались на деревьях первые, робкие, клейкие листочки и проклёвывалась из влажной почвы зелёная мягкая травка, старушка возвращалась в свой дом и жила здесь до поздней осени, пока по утрам не ложилось на пожухлую теперь уже траву ледяное кружево инея. Всё так же на лето приезжала сюда Катюшка — теперь уже студентка пятого курса филологического института. Её жених Дмитрий, четыре года назад демобилизовавшийся со службы в армии, и работающий сейчас на заводе, учился заочно и тоже приезжал в отпуск к бабе Уле. Его родная бабушка Стеша почила год назад, и дом дети решили продать её соседям, уж больно те просили, всё равно, де, жить сюда не приедем, что дому пустовать. А тут людям — радость, пущай расширяются, строятся. Дмитрий с удовольствием трудился на хозяйстве у бабы Ули: латал худой забор и крышу сараюшки, подправлял печь, скамейку у ворот, лавки и полок в бане, косил траву во дворе, колол дрова. А ведь всему этому научил его когда-то дед Семён. И им его теперь очень не хватало. Часто, вечерами за чаем, они сидели втроём на веранде, где кружились под лампой мотыльки, и то с улыбкой, то со слезами вспоминали былое. Но слёзы эти были светлые, такие, которые лечат душу, очищают её от скверны, напоминают нам о бренности бытия и о том, что жизнь наша земная — всего лишь экзамен в жизнь вечную, ту, в которую шагнули уже дед Семён и бабушка Стеша. Последняя уж больно радовалась при жизни тому, что у внука её Димы да Улиной Катюшки так всё ладом складывается.

— Хорошая у вас девка, Уля, — говаривала она старикам, заглянув на минутку посреди дня и стоя у их палисадника, опершись на штакетины, — Всем вышла: и лицом, и карактером. Добрая невеста будет моёму Димке.

Баба Уля довольно щурилась, теплея и расцветая от похвалы внучке, а дед Семён подхватывал:

— Да и твой Дмитрий — парень-орёл! Уж до чего я ёго люблю, что родного. Да он и есть родный нам. Кажной день прибегал. «Деда, а как это сделать, деда, а как то, деда, а у тебя струмент есть?». В надёжные руки внучку отдадим.

Баба Стеша сияла, как мартовское солнце на голубом небе, улыбалась беззубым ртом и кивала:

— Да. Добрых внуков мы вырастили. Не страшно и помирать теперича.

— Да мы ишшо поживём, Стеша, — отмахивался Семён.

А сам тогда уже болел… Не сказывал никому, не жаловался, как болит то тут, то там. Да и чего жаловаться? Молодость дети ему не купят. А болезней таких, какие врачи лечить умеют, у него не было. Точнее были, но не они сейчас беспокоили деда. А самая обычная человеческая старость. А от неё лекарства ещё не изобрели.

— И то ладно, — думал он, — Грех жаловаться. К кому-то старость и вовсе не приходит. Вон, на погосте сколь молодых лежат. А я жизнь прожил долгую. Счастливую. Пусть не всегда была она лёгкой, да так оно и лучше, так и жить интересней. А когда всё, как по маслу, так и вкуса жизни-то не почувствуешь. Что жил, что нет.

Дед Семён ушёл по весне, в мае, когда буйно цвели в садах белоснежные облака яблонь, и сиреневым туманом окутаны были кусты сирени в палисаде, когда просыпалось всё в природе, и колесо времени совершало очередной извечный свой круг, ворочая шестерёнками и пружинками, в эти дни родился в жизнь вечную и дед Семён. Ушёл тихо, праведно, светло. Так же, как и прожил — полежал две недельки, не залежался, никого не намучил, а после уснул, да и не проснулся уже больше. Дети и внуки, созванные уже бабой Улей хлопотали с похоронами, а Катя убежала за деревню, в берёзовую рощу и, упав в траву, долго плакала там навзрыд, а потом просто лежала и смотрела в высокое прозрачное небо, по которому плыли в неведомые дали беззаботные, лёгкие облака. Назад она вернулась тихой и спокойной, умиротворение накрыло душу от понимания того, что дедушке сейчас хорошо. Она точно это знала. В тот год Катя заканчивала третий курс института, они с Дмитрием, которого она дождалась из армии, уже были помолвлены и считались женихом и невестой. А через год не стало и бабы Стеши. Она тоже ушла весной, когда только сходили талые снега на деревенских улицах, и там, где прорезалась земля, прогретая солнцем, распускались у самых завалинок домов первые жёлтые лютики. В тот вечер они с Димкой просидели до рассвета. Говорили. Вспоминали. Теперь у них осталась на двоих одна баба Уля.

— Надо её беречь, — говорили они друг другу, обнимаясь, и утешая друг друга.

Они понимали тогда, что вместе со своими стариками они хоронят и частичку себя — своё детство, проведённое здесь, рядышком с ними, такими родными, мудрыми, ласковыми. Детство уходило безвозвратно, по частям, с каждым из стариков. И им не хотелось думать о том дне, когда не станет и бабы Ули. Катя и Дима поженились сразу, как только девушка окончила институт. Ей в тот год исполнилось двадцать три года, а Дмитрию — двадцать пять. Родители помогли с жильём и купили молодым небольшую однушку в старом, но вполне ещё добротном доме в спальном районе города. Обустроились, начали жить. Баба Уля жила теперь с родителями Кати, а в деревенский дом наведывались по очереди то дядька Степан с сыновьями, то родители Кати, то они сами с Димой. Но это были короткие забеги на пару дней, проведать, подлатать — и обратно. У всех была своя жизнь. Продавать дом баба Уля запрещала, пока жива, да никто и не стремился к этому. Больших денег за него не возьмёшь, а так — память. Старушка была в ясном уме и памяти, и только физическая немощь говорила о том, как сильно она сдала после смерти мужа. Катя с Димой часто забегали по вечерам — поболтать, попить чаю, чтобы старушка не тосковала. Она же, как и любой старик, скучала по своей деревне и дому, однако умом понимала, что жить там одна уже не в силах. Катя с Димой были женаты уже два года, если не считать того, что знакомы они были с самого детства, а вот такая размолвка случилась между ними впервые. Да и не размолвка даже… Спустя год после свадьбы Катя забеременела, однако что-то пошло не так, и на седьмом месяце у малыша остановилось сердце. Рожала она его уже неживого. Что они пережили тогда, словами описать трудно. Сына, это был мальчик, они назвали Тимофеем и похоронили на деревенском кладбище, возле могилы деда Семёна, так захотела Катя. После всего пережитого Катя никак не могла прийти в себя, как ни старался Дима отвлечь её и баловать своим вниманием и лаской. Катя понимала, что она чересчур равнодушна и холодна к мужу, но ничего не могла с собой поделать. Походы к психологу тоже ничем не помогли. Катя ощущала, как уныние и чувство безнадёжности затягивает её всё глубже. Да, умом она, безусловно, осознавала, что «будут ещё детки», как твердили все кругом, но душа — душа хотела бежать куда подальше от всех этих утешающих, не видеть никого, закрыться, побыть одной, пережить своё горе в одиночку. Она даже сходила к батюшке в храм, и тот ответил ей, что они с супругом должны поддерживать сейчас друг друга, ведь и ему тоже нелегко, но он старается ради неё, Кати, держится сам и ещё утешает её. Да, всё так. Но только после этого разговора Кате стало ещё хуже, теперь ей казалось, что она жестокая бездушная тварь, которая изводит своего мужа. И Катя страдала, металась, как раненый зверь, убегала из дома на берег реки, в лесопосадку за домами и гуляла там до изнеможения, уходила с головой в работу. Она трудилась в институте, преподаватель оставил её на кафедре и назначил своей помощницей, уж очень прилежной студенткой она была во время учёбы, столько материала из экспедиций не привозил ни один студент — былички, напевы, приметы, обряды — каждый раз по её сборам можно было писать книгу. Время шло. Легче не становилось. Катя чувствовала, что ещё немного и сойдёт с ума.

А в одну из ночей ей приснился их дом. Тот, где прошло её детство. И проснувшись, она уже твёрдо знала, что вылечить её может только он — деревенский домик бабы Ули и деда Семёна. Когда она объявила о своём решении Диме, тот вытаращил глаза и сказал, что это глупо, ведь на носу зима, да и Кате нужно работать. Но она сообщила, что печку она топить умеет, а работать она с сентября как раз будет на дистанционке, в связи с новыми мерами по свалившемуся невесть откуда на мир вирусу, а интернет в деревне есть, там много молодёжи живёт. Дима озадачился, он не мог сорваться с должности инженера на своём заводе, но и отпустить Катю одну в деревню он тоже не мог. Они всё чаще стали ссориться, а в один из дней Катя, устав от ссор и непониманий, оставила на столе записку: «Дима, я люблю тебя и понимаю, что тебе тоже сейчас тяжело, но именно поэтому нам и нужно побыть вдали друг от друга и подумать о нашем будущем. Если я не уеду в этот дом, я сойду с ума. Я чувствую, что это единственный мой шанс остаться в здравом уме. Прости, я, наверное, плохая жена, но я так больше не могу. Я уезжаю. Не езди за мной, пожалуйста, и не звони. Мне нужно время».

И вот сейчас она стояла на пороге дома, который встречал её с такой нежностью и любовью, как живой человек — она ощущала это каждой клеточкой тела. Катя сбросила тяжёлую сумку на дощатый, выкрашенный коричневой краской, пол, улыбнулась и сказала:

— Ну, здравствуй, дом. Вот я и вернулась.

Лоскутница

Огонь разгорелся не сразу. Кате пришлось переложить почти всю поленницу, что была сложена в хлеву, чтобы добраться до сухих поленьев «в самой её серёдке», она набрала целую охапку, принесла в дом, и первым делом растопила печь. Но всё-таки робкие язычки пламени не торопились превратиться в жаркое марево и начать согревать сначала саму печь, а вслед за нею и дом. Они то вспыхивали, то гасли, и Катя уже исцарапала все руки колкой щепой, которую она строгала дедовым большим ножом, нарочно лежащим для того у подпечека рядом с клюкой, подкладывая её поверх комканой бумаги, а сверху, на эту лучину уже укладывая поленья. Да, всё здесь было так же, как и при дедушке. Ничего не изменилось. Катя подошла к старым ходикам, висящим на стене в передней, и завела механизм, потянув за «шишечку» свисающую на цепочке, ничего особо не ожидая. Но неожиданно стрелка на циферблате дрогнула и сделала шаг вперёд. Катя с замиранием сердца легонько качнула маятник — и тот радостно и охотно откликнулся на её движение.

— Тик-так, тик-так, — разнеслось по всей избе, и вокруг сразу же стало как-то уютнее и теплее, несмотря на то, что печка продолжала капризничать.

Катя улыбнулась, проверила время по своим наручным часикам и подвела стрелки на ходиках, установив их в нужное положение.

— Вот и славно. А теперь вернёмся к нашим дровам.

В скором времени приятная нега разлилась по дому, Катя распахнула окна. Свежий осенний воздух, напоённый ароматом поздних яблок — антоновки и аниса, влаги и пожухлой ботвы, вплыл вежливо внутрь. Да, осенний воздух он совсем не тот, что летний. Тот врывается оголтело, с хохотом, как озорной задорный мальчуган, роняя с подоконника всё, что на нём было забыто, раздувая парусами занавески, проносясь по всем комнатам, и обдавая жителей дома жаром полуденного солнца. Осенний же — входит, как воспитанный и интеллигентный пожилой джентльмен, он учтиво приподнимает шляпу, кланяется, интересуется вашим здоровьем и текущими делами, спрашивает разрешения и только затем неспешно прохаживается по всему дому, наполняя его своим терпким дорогим парфюмом, смесью тумана и болотных трав, а затем усаживается в кресло у огня и неторопливо попивает душистый травяной чай с палочкой корицы из миниатюрной чашечки. Тикали ходики — сердце старого дома — спокойными и мерными «туками». Катя закрыла окна, выветрив застоявшийся дух, и теперь тепло от большой печи окутало пространство мягкой пышной шалью.

— Хорошо-то как, — Катя вымыла пузатый зелёный чайник с васильками и поставила его на печь.

Она пощёлкала выключателем, но свет не загорелся. Странно, ведь электричество они не отключали, заключили договор и платили понемногу, чтобы в любое время в доме была электроэнергия.

— Ну, ничего, завтра схожу до председателя, а сегодня и со свечами можно переночевать.

Темноты или хулиганов Катя не боялась. Здесь всё было родным. Соседи, правда, были не все знакомые, но много оставалось и из «стареньких», так что — все кругом свои. Остаток дня Катя провела за уборкой и приготовлением незатейливого ужина из каши и пары сосисок. Наконец, застелив постель чистым бельём из шкафа, она присела на диван и выдохнула — можно жить. На телефоне высветились несколько пропущенных от Димы, Катя вздохнула, но не стала перезванивать. Не сейчас. Она отправила мужу короткое смс с текстом, «Я добралась. У меня всё хорошо», и отложила мобильный в сторону, желая насладиться этим вечером после долгой разлуки, за которую столько всего произошло. Дом тоже радовался, тихо шептал что-то, жмурился, потягивался, улыбался всеми своими морщинками, обнимал своего человека, то вдруг вздыхал и вновь редкие капли дождя слезами скатывались по стёклам окон-глаз. Дом грустил о былом, которого уже не вернуть.

Когда стемнело, Катя достала из ящика стола, где у бабушки с дедом всегда лежал «стратегический запас», свечу и зажгла её. Жёлтый круг света объял её, отгородив от тьмы. Катя, положив голову на руки, смотрела на язычок пламени и думала о жизни, вспоминалось разное: вот они с бабой Улей идут на луга — за травами; вот дед рассказывает им свои небылицы, а она слушает и верит каждому слову, и только по глазам бабушки понимает, что что-то тут не то; вот они с девчонками бегут в клуб на танцы; вот зимний день и они с дедом сквозь пургу пробираются до деревенского магазинчика…

Внезапно тишину нарушил какой-то шорох, перешедший в поскрёбывание. Катя подняла голову, прислушалась. Скребли в сенцах.

— Мыши что ли? — подумала девушка, — Ну да, зима на носу, вот они и побежали поближе к человеческому теплу. Тут тебе и уют, и пропитание.

Она налила себе чаю и глянула на часы, ого, скоро уже девять вечера, как незаметно пролетело время за воспоминаниями. Скоро можно и спать ложиться, чего зря сидеть без света. В дверь, ведущую из сеней в избу, вдруг постучали — робко, осторожно, но всё же ясно различимо.

Катя вздрогнула:

— Это ещё кто?

Дом она заперла, это она помнила совершенно точно.

— Может птица какая влетела через лаз на чердак, а оттуда в сени, и стучит клювом? Да ну, ерунда. А что же это тогда может быть?

Стук повторился. Катя вдруг ощутила неясное чувство внутри, словно мурашки пробежались в животе — такое забытое и будоражащее ощущение. Она чётко помнила его из детства, когда баба Уля принималась рассказывать свои былички про всяческую нежить да нечисть.

— Неужели кто-то из них?

Она прислушалась к себе — тревоги нет. Значит там, за дверью кто-то не несущий ей вреда. И вообще, она в своём доме, это она тут хозяйка, почему она должна бояться каких-то гостей, к тому же непрошенных? Потому после третьего стука, девушка решительно шагнула к двери и, распахнув её, обомлела. Лохматая груда тряпья в человеческий рост стояла перед нею и глядела жёлтыми совиными глазами. Тут и там из груды торчали какие-то обрывки ткани, лоскутки, словно брошенные в угол отходы швейного цеха вдруг ожили и принялись расхаживать по фабрике.

— Т-ты кто? — только и смогла вымолвить Катя, не найдя ничего лучше, как заговорить с «грудой».

Хламида похлопала жёлтыми плошками и вдруг зашлёпала, засопела, забулькала, как квашня с тестом, и пропела тоненьким писклявым голоском:

— Лоскуточков бы мне, одёжку сши-и-и-ть!

Катя стояла, не сводя глаз с говорящей кучи тряпья, лишь потихоньку попятилась назад и, чуть было, не споткнувшись об порог, опомнилась, отмерла, и птицей влетела в избу, захлопнув дверь перед самым носом хламиды. Та, однако, успела просунуть в щель некое подобие руки, сотканной всё из тех же лоскутов, и Катя прищемила её и отсекла дверью. Тут же распавшиеся по половицам лоскутья подобрались и сползлись воедино, а после направились к девушке, которая принялась отодвигаться спиной вперёд в дальний угол.

— Почто безобразничаешь? Тряпиц дай, — затянул жалобно тот же голосок, только теперь он исходил от этой «руки».

— Да кто ты?! — вскричала Катя, — Что тебе надо?

И тут же над самым её ухом прозвучал с укоризной голос бабы Ули:

— Ай-яй, не думала я, что ты у нас такой трусихой окажешься.

— Бабуля?…

Катя огляделась — никого, только «рука» всё трепыхается на полу. Голос раздался снова:

— Лоскутница это. Безобидное создание. Как осень на мир опускается, холода наступают, так и появляется она в деревне. По избам ходит, просит себе лоскутков, оттого-то и прозвали её так.

Катя поняла, что голос раздаётся в её голове и спросила вслух:

— Баба Уля, а что мне делать-то с ней?

— Пошарь в шкафу, там на третьей полке у меня завсегда куль стоял с разными обрезками да тряпицами. Дай ей немного. Она и уйдёт. Нечего зря никого обижать — не дело это, да и земля круглая — не знаешь, кто и когда сгодиться может, авось и поможет тебе чем однажды.

— Ага, — Катя растерянно кивнула и поспешила к шкафу.

В темноте на ощупь она нашарила шуршащий большой пакет, набитый всяческим тряпьём и, схватив его, направилась к двери. Помедлив немного, она толкнула дверь и тут же снова увидела две жёлтых плошки, словно хламида и не сдвинулась за всё это время с места.

— Тут это… Вот…

Катя протянула в темноту пакет, в ответ раздался удивлённо-счастливый вздох и бульканье:

— Всё мне-е-е-е?

— Ага. Забирай. У меня ещё есть.

Лоскутница запыхтела, схватила куль и тут же вывалила его на себя. Каким-то неведомым образом посыпавшиеся из него лоскутья не попадали на пол, а как приклеенные застыли на фигуре, ставшей ещё шире и внушительнее, подобрались и разместились на ней так, как это нужно.

— Погоди-ка, — Катя, вспомнив что-то, метнулась в избу и вернулась с горсткой лоскутов, подобранных с пола.

— Вот — это твоё… ты это… извини, что я тебя дверью прихлопнула.

Лоскутница запыхтела, засопела, приладила «руку» на место и круглые жёлтые плошки превратились в «смеющиеся» полумесяцы — видно так она улыбалась.

— Чего уж там, — донеслось в ответ.

— Если что, заходи, я ещё тебе настригу тканюшек, — сказала Катя.

— Угу, — пропыхтело в ответ, и Лоскутница сунула что-то в Катину ладошку, что именно — она не разглядела, в сенях было темно, и повернувшись тут же растаяла.

Катя, постояв ещё немного, передёрнулась от холода и заскочила в избу:

— Бр-р-р-р, ну и холодина, а ведь ещё только сентябрь.

Она прошла к столу, где уже догорал огарок свечи, и разжала ладошку. На ней лежал крупный блестящий жёлудь на простой чёрной верёвочке.

— Ну и чудеса, — пробормотала Катя и, шумно выдохнув, опустилась на стул.

Приблуда

Утро ворвалось в дом солнечными бликами, отражающимися от золотящихся за окнами берёз и рябин, и рыжие зайчики с багряными шевелюрами запрыгали по стареньким обоям в цветочек и полированной поверхности мебели. Катя проснулась рано, на удивление выспавшейся, впервые после того несчастья, что случилось у них в семье. Дома, в городе, она не могла спать совершенно, и в последнее время даже увлеклась снотворными препаратами, прекрасно понимая, что это до добра не доведёт. Но это давало ей хоть какой-то кратковременный отдых от навязчивых мыслей в голове — почему так произошло; всё ли она сделала, чтобы это предотвратить; где сейчас душа её ребёнка, умершего ещё в её утробе и, соответственно, не получившего благодати святого крещения. Но она знала, что Бог милостив и ни одна душа у него не останется без присмотра, тем паче души безгрешных младенцев. Катя потянулась к телефону, чтобы посмотреть который час, ходики на стене не попадали в поле её зрения, а хотелось ещё чуточку понежиться в постели. Так. Шесть тридцать, а на дисплее уже было несколько сообщений от мужа и два пропущенных от мамы.

«Как ты там, Котёнок? Я не могу найти себе места, что отпустил тебя одну. На выходных приеду и заберу тебя домой». Катя поморщилась. Ну, почему, почему все считают своим долгом утешать её, оберегать и заботиться, думая, что этим оказывают ей великое благо? В то время, как ей нужно всего одно — чтобы ей дали побыть в тишине и одиночестве. Эти два лекарства лечат душу лучше любых снадобий и ненужных пустых слов. Немного помешкав, Катя всё же набрала номер мамы.

— Привет, доча! — тут же раздался в трубке голос матери, не дав прозвучать даже одному гудку.

— Что она, телефон из рук не выпускает что ли? — подумала Катя, а вслух сказала, — Привет, как вы?

— Мы-то нормально, а вот ты, похоже, не в порядке, — безапелляционно заявила мать, — Я сегодня к вам заехала, чтобы забрать свою электромясорубку, а тебя дома нет!

— Я как раз-таки дома, — довольно заявила Катя, с наслаждением потянувшись. Господи, хорошо-то как, как давно она не чувствовала себя такой живой, настоящей, а не похожей на кусок застывшего гранита.

— Твой дом рядом с мужем, — отрезала мать, — Ты чего это удумала? Зачем уехала в деревню?

— Просто так, мама, не нагнетай, — ответила Катя, — Я всего лишь хочу отдохнуть от суеты города и восстановиться после…

Она замолчала.

— Мам, а зачем тебе в такую рань мясорубка-то понадобилась? — решила она перевести разговор.

— Хотим с бабушкой лечо провернуть, помидоры вот купила вчера. А ты от разговора не уходи. Ты что, работу бросила?

— Мама, ну нет, конечно, меня в институте перевели на дистанционку, буду работать с ноутбука. Он у меня с собой. А мобильная сеть здесь отлично ловит. Сейчас вот позавтракаю и начну.

— Глупость какая-то всё равно, — недовольно фыркнула мать, и вдруг осеклась, — Ты… Ты что это… Ты может что с собою сделать надумала?

— Мама, ну что за бред? — возмутилась Катя, — Если бы я и решилась на такое, то уж точно не стала бы марать таким поступком дом бабы и деды. Он для меня святое!

Мать вздохнула:

— На кладбище не ходи. Нечего душу рвать. А мы приедем в выходные.

«Ещё одна» — Катя закатила глаза.

— Мам, не нужно приезжать, у меня всё отлично. Я взрослая женщина, а не ребёнок. Хватит уже меня опекать. И вообще, что ты так волнуешься?

— Да, да, я волнуюсь, — взяв высокую ноту, как ультразвук, провыла мать, — И отец тоже, между прочим. Одна бабушка со вчерашнего дня вон ходит, улыбается чему-то.

Катя тоже улыбнулась — а баба Уля-то уже и без всякой телефонной связи знала, что она здесь. И почему-то была довольна этим.

— Мам, мне пора работать, — сказала Катя, — Я позвоню тебе вечером.

— Вы что, поссорились с Димой? Почему ты уехала? — не унималась мать.

Катя просто отключила звонок и убрала телефон в сторону. Кладбище…

— А и, правда, пойду-ка я нынче к своим, уберусь там немного, день-то какой погожий, золотой, солнечный. Даже ветра нет. Вёдро — как говорит бабуля. Только сначала нужно привести себя в порядок и поработать.

Катя поднялась с постели, заправила кровать и, распахнув шторы, и впустив в избу осеннее утро, направилась к умывальнику. На кухонном столе, возле парафиновой лужицы (всё, что осталось от вчерашней свечи), лежало что-то округлое на чёрном длинном шнурке.

— Жёлудь! — вспомнила Катя.

А ведь она думала, что она просто заснула вчера и ей всё это приснилось, как будто она вновь вернулась в бабушкины былички. Лоскутница! Это её подарок. Так, значит, она действительно приходила. Катя подошла к столу, взяла в руки жёлудь, похожий на кулон овальной формы, и сжала его в ладошке. Жёлудь был тёплым. Как интересно! Катя разжала ладонь и рассмотрела жёлудь получше. Он был вполне себе обычным, только чересчур тяжёлым для жёлудя. Кате отчего-то захотелось надеть его на шею, что она немедленно и сделала. Получилось такое самобытное украшение в стиле этно. Покрутившись у зеркала, Катя довольно кивнула и начала свой день.

В три часа пополудни работа была закончена. Катя закрыла страницу на ноутбуке и, довольная собой, потянулась. Руководитель как нельзя кстати, предложил ей сегодня взять отпуск на ближайшие три недели, точнее не отпуск, а нечто вроде командировки по сбору фольклора — ему для научной работы потребовались новые, свежие идеи, ранее нигде не озвученные или мало изученные. Катя обещала подумать. Дело, конечно, хорошее, в него можно уйти с головой и отвлечься от постоянных назойливых мыслей. С другой стороны здесь, в её деревне, фольклор ею давно собран, опрошены все старички, кто ещё хоть мало-мальски помнил обычаи родной старины. Больше и расспрашивать-то некого. А уезжать отсюда, только приехав, ей не хотелось. Душа яростно противилась этому. Поэтому Катя обещала подумать. А пока что, она пойдёт к своим. Катя пошарила в шкафу и нашла старый свитер и длинную юбку ниже колен — то, что надо. Её фигура практически не менялась класса с восьмого, так что школьные вещи, лежавшие в бабушкином шкафу, и по сей день были впору. На голову Катя повязала платок, обулась в резиновые дедовы калоши. Вот и готова барышня-крестьянка. Ещё нужно захватить садовый совок и маленькие грабельки, тряпку и бутыль с водой, чтобы протереть памятники, и можно выходить. Катя проверила всё ли на месте, заперла дверь на большой навесной замок и вышла за ворота.

Дорога до кладбища слегка затянулась. По пути, пока она не вышла за деревню, ей встречался то один знакомый, то другой, и каждый по-деревенски свойски расспрашивал о делах, о жизни, интересовался надолго ли она и как поживают родители. Катя вдруг ощутила себя вновь той маленькой девочкой, какой проводила она школьные каникулы в этой родной деревеньке, среди домиков-игрушек. Теперь уже иных из них нет, как и их хозяев. Но деревня не зачахла, а напротив — расширилась, разрослась. Новые коттеджи, как грибы после дождя, выросли тут и там. Красивые, комфортные, презентабельные. Село было рядом, буквально пятнадцать-двадцать минут пешком, и потому жить здесь было возможно. Школа, сад, фельдшерский пункт имелись в том селе. Да и до города минут сорок езды. Вся молодёжь работала либо в городе, либо в селе. Там, говорят, какой-то предприниматель открыл ферму, дело идёт в гору и есть рабочие вакансии для местных. Что ещё нужно человеку? А места здесь сказочные — живи в ладу с природой, уважай её, и получай в дар и здоровье, и радость души. Но вот, наконец, и погост. Катя чуть задержалась у калитки, перекрестилась, и вошла. Тишина накрыла её с головой. Усопшие с интересом взирали, кто к ним пожаловал в этот осенний день, который уже начинал клониться к вечеру. Темнеет нынче рано. Вот и солнце уже скрылось за макушками елей, оставив в воздухе лишь золотистую вуаль. Потянуло прохладой. В такое время лучше бы не соваться на землю мёртвых. Но эта молодуха пришла. Видать, обычаев не знает, или вовсе бестолковая? Фотографии на памятниках и крестах словно ожили. Люди, изображённые на них, с любопытством повернули глаза в сторону Кати, а за одним из гранитных сооружений промелькнула вдруг юркая тёмная тень. Катя прошла к своим могилам, попутно держась то за один крест, то за другой — здороваясь. Ведь все тут были знакомыми. Вот и они, родные — дед Семён, баба Стеша, и сынок Тимофей… Катя смахнула слезу, заставив себя не падать в бездну отчаяния, и принялась за работу, беседуя с ними. Она собрала листву и пожухлую траву с могил, сложила её в припасённый мешок. Протёрла влажной тряпицей памятники, опустилась на колени перед самым маленьким из них. Здесь, в могиле прадеда был прикопан его правнук Тимофей, сын Кати и Димы. Такой любимый, такой долгожданный и желанный. Катя всё же не выдержала и разрыдалась. Она плакала долго и навзрыд, потому что никого не было здесь, перед кем нужно было бы «держать» лицо, и с каждой слезой что-то тягучее, тяжёлое, чёрное уходило из неё по капле. Когда она перестала плакать и поднялась с колен, на душе было тихо, как в этом звеняще-прозрачном, синем, осеннем вечере на одиноком погосте. Катя собрала инвентарь, перекинула через плечо мешок с листвой, и направилась к выходу. Чёрный сгусток, извиваясь и стелясь туманом промеж могил, последовал за ней.

Бузинный прут

Синие сумерки опустились на деревню. В домах зажглись окна. Потянуло из печных труб дымком. Катя вышла во двор, прошла в сад, не спеша побродила между старых яблонь и вишен, которые совсем разрослись, так, что и не продраться было сквозь эти заросли.

— Надо бы тут всё в Божий вид привести, — подумала Катя, — А то нехорошо совсем, уныло. У старичков всегда порядок был.

Она остановилась возле куста калины. Это был уже не куст, а целый баобаб какой-то. Катя улыбнулась, вспомнив, какие вкусные пироги с калиной и сахаром пекла баба Уля, собрав по первым заморозкам полупрозрачные, похожие на бусины, алые ягоды, просвечивающие на свет. Катя любовалась ими, смотря сквозь них, и рассматривая «сердечко» внутри.

— Бабуся, это ягоды любви! — говорила она, — Видишь, у каждой самое настоящее сердечко внутри?

— И правда, — улыбалась бабушка, — И горькие такие же, как любовь.

— Отчего это любовь горькая? — удивлялась десятилетняя Катя.

Это чувство виделось ей зефирно-сладким, воздушно-нежным, томным и непременно взаимным. Бабушка вздыхала:

— Такая уж она, любовь-то, настоящая. Красивая, манящая, да только чтобы её сберечь и укрепить, много горечи придётся пережить, много сил приложить. Но зато и полезно это для человека, как и горечь калины. Кто сумеет приобрести мудрость в отношениях, тот много для своей души сделает важного. А коли, вот как мы сейчас, в калину сахара подмешать, то бишь заботы да ласки, то и ягода улыбнётся, тоже сладкою станет, медовой.

Катя тогда не поняла смысла этих слов, послушала, пожала плечиками, но не забыла. Всё, что бабушка с дедом говорили ей, отчего-то не забывалось, а словно откладывалось в некую кладовочку в голове, а если и случалось забыть что-то, то в нужный момент жизни, когда это было действительно необходимо, всё равно немедленно всплывало в памяти, и тогда Катя поражалась мудрости и житейскому опыту своих стариков.

— Да, — Катя погладила рукой гроздь красных ягод. Теперь-то она знала истину этих слов. Настоящая любовь — горькая.