электронная
90
печатная A5
395
16+
Вечное лето 2.0

Бесплатный фрагмент - Вечное лето 2.0

Объем:
244 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4493-3293-6
электронная
от 90
печатная A5
от 395

Каникулы

Митька первым выбежал из школы и подкинул ярко-синий рюкзак.

— Ура, каникулы! Каникулы!

Прозвенел звонок, и на крыльцо начали выбегать другие ребята, но они ничего не подбрасывали. Приходилось вести себя прилично — их же встречали родители. За Митькой никто не пришёл. Забыли? Ну и что, расстраиваться, что ли? Да и большой уже, шестой класс закончил. Главное, что его ждут дома, а сегодня даже с варениками.

Мальчишка обернулся и посмотрел на школу. Высокую, зелёную пятиэтажную громадину. Довольно и озорно показал язык: впереди три месяца свободы. Митька сиял так же, как его дневник от пятёрок. Вот уж мама будет рада, вот уж мама его похвалит! Не попрощавшись, побежал скорее домой, а полупустой рюкзак весело прыгал за спиной. Наискосок через двор. Привет, любимые качели! Высокие, скрипучие, взлетают до самых небес. Ох, сейчас бы посильнее, до стука. Но живот урчал, да и успеется с качелями.

— Лето, — мечтательно произнёс Митька, остановился, закрыл глаза и вдохнул. Как бы всё прочувствовать, законсервировать, сберечь? Завтра июнь — как вечер пятницы перед долгожданными выходными в девяносто два дня. Улыбнулся и помчал вприпрыжку. Завернул за угол — и почти дома. Осталось пройти мимо любопытных бабулек — охранная система дома, всевидящее око. Сидели старушки тесно, дружно, словно это единственная лавочка во дворе.

— Здрасьте! — крикнул Митька, чтобы все расслышали.

— Здравствуй-здравствуй, Митенька, — старушки закивали, заулыбались. Митьку они любили: всегда поздоровается; если нужно, и сумку поможет донести.

— Чего такой счастливый? Пятёрок, небось, нахватал?

— За четверть и за год, баб Вер! Круглый отличник! — Митька обычно не хвастал, но тут уж не удержался, тем более есть чем, не зря же он старался.

Старушки одобрительно заохали, кто-то тихонечко шепнул: «Повезло Львовне с таким внуком», отчего разрумянились Митькины щёки.

В подъезде пахло свежей выпечкой и корицей, как в кулинарии. У нас, наверное, готовят… хоть бы у нас. Аромат такой, что живот заурчал ещё сильнее. Да иду я, иду. И бегом на третий. Хотел стучать, но потянул ручку — не заперто, значит, бабушка увидела его в окно. Мама часто ругала её за такую привычку: ну мало ли кто зайдёт, пока Митька поднимается. «Как замечтается — час в подъезде простоит, пока всех ворон не сосчитает». Бабушка не спорила, кивала, но всегда делала по-своему.

— Это я! — радостно крикнул Митька.

— Пришёл, дружочек, как ты быстро. Бегом мой руки и садись за стол, — донеслось с кухни.

— Вареники? Пирожки? — Митька скинул кроссовки и помчался в ванную.

— То и другое, смотри не лопни, — ответила бабушка. — И аккуратно, не обожгись.

— Ба, а когда мама с папой приедут? Сегодня? — Митька пританцовывал, пока мыл руки. — Ба?

Вероника Львовна ничего не ответила. Митька заторопился на кухню, не нравилось ему это молчание.

— Ба-а? — Мальчишка сразу всё понял, и глаза сделались влажными, теряя весь карий цвет, да так, что сквозь пелену слёз ничего и не разглядишь. — Не приедут, да? Всё отменяется?

— Что поделать, работа у них такая. — Бабушка старалась не смотреть в глаза и всё накрывала на стол, суетилась. — Нашли новое место, говорят, ажиотаж. Сейчас трудно найти что-то стоящее. Музей настаивал, чтоб они туда отправились. Дело повышенной срочности или важности. Ты чай будешь или компот налить?

— Ага, повышенной, у них всегда так. — Слёзы душили, и голос срывался. — Лежало в земле веками, теперь срочно понадобилось. А меня почему с собой не взяли? Я ведь не маленький! — И подумал: «Я тоже важный». — Ведь так и знал!

— Мить, ты пойми, там никаких условий. — Бабушка примирительно поставила перед ним большую тарелку вместо обычной.

Она понимала, что условия условиями, но ребёнок скучает по родителям. Не виделись больше месяца и дальше поехали.

— Других детей там не будет, а родителям некогда будет даже покушать приготовить, вареников сварить. Ешь давай, а то остынет.

— Ба, ну это же несправедливо! Обещали, что если закончу на одни пятёрки, то обязательно. Пятёрки-то есть, а родителей нет. Сиди тут теперь в нашем городишке, чахни, — вздыхал Митька и ел вприкуску со слезами. Вкусно и солоно.

— Никто не собирается чахнуть, придумаем с тобой какие-нибудь развлечения, — пыталась подбодрить бабушка.

— Какие? Ребята в отпуск поедут в тёплые страны, а я? На лавочку сесть вместе со старушками? «Здравствуйте, Антонина Семённа, как ваш радикулит?» Или лучше в дурацкий сад? Сорняки полоть? Ну уж, дудки, — пробурчал Митька. — О работе-то они подумали, а обо мне нет. Я тоже в путешествие с приключениями хочу, на море.

Бабушка молча встала, поправила белый фартук с гусями и пошла мыть посуду. Ничего не сказала, как-то съёжилась вся, плечи опустились. Лучше бы заругалась. Так проще: когда ругаются, можно обидеться, а тут — сам виноват. Когда мама с бабушкой ссорились, мама никогда ей не верила. Говорила, что актриса из неё всё ещё хоть куда, правда, спектакли теперь для домашних устраивает.

Но в этот раз Митька чувствовал, что всё по-настоящему. Ему стало неловко: вовсе и не ужасный сад. Он любил уютный деревянный домик, дедушка его сам построил, когда ещё жив был. Шесть соток, огороженных не забором, а кустами с малиной — живая изгородь. Никто не заставлял там работать, про сорняки, выходит, зря ляпнул. Бабушка выращивала цветы, деревья да ягоды, с каждым годом всё больше превращая его в вишнёвый. Никакой тебе картошки-морковки. Бывало, приедут туда вдвоём, Митька с книжкой забирается в старое дедово кресло, Вероника Львовна садится в тенёк и вяжет, то и дело поглядывая на город. Проголодаются — Митька сбегает за водой на колонку, нарвёт мяты у соседей, и заварят самый вкусный чай из ягод и трав. Зимой не купишь ни такой клубники, ни чая. Бабушка рассказывает истории — про то, как мама с тётей были маленькими, про дедушкину работу, как он красиво ухаживал, про молодость в театре, про то, как она играла цариц и служанок, как зал по три раза вызывал их труппу на бис, а дедушка каждую премьеру приходил с цветами. И от таких разговоров на душе так хорошо становится, никаких морей не надо, только бы чай не кончался и бабушка улыбалась.

Митька понимал, что не прав, и начал сопеть — сперва тихо, а потом всё громче и громче. Извиняться всегда тяжело. Бабушка на его сопения не реагировала. Тогда мальчишка подошёл и обнял её. Прижался сильнее, и снова слёзы подкатили.

— Прости меня, ба, зря я так. Никуда это море не денется, в сад так в сад. Книжек наберу, велосипед возьму. Главное, чтобы лето пришло, а то помнишь, как в том году?

Бабушка не ответила, развернулась и взъерошила его густые русые волосы — простила, значит. Посмотрела хитро так, чуть прищурилась. Митька сердцем чувствовал: задумала что-то.

— Беги отдыхай. Придумается что-нибудь.

Митька знал, что чтение отвлечёт его от грустных мыслей. Подошёл к большому шкафу в гостиной. Тысяча и одна книга, столько историй, которые только и ждут, когда их наконец прочтут.

Митька изучал корешки, медленно проводил по ним рукой, гладил. Названия книг он знал наизусть, а прочитал лишь треть. Выбирал всегда особую, под настроение. Сейчас искал такую, чтобы в ней не про зиму и учёбу, а больше про приключения, которых сейчас так не хватает. Достанет одну, подержит в руках, подумает, прислушается. Та или не та, волшебная или нет? Ждала ли его? Его так дедушка научил, это был их маленький секрет.

Не успел Митька выбрать, как услышал, что бабушка с кем-то по телефону разговаривает. Не с мамой ли? Подошёл поближе к двери, чтобы лучше слышать. Подслушивать нехорошо, но вдруг мама? Звонит она редко, говорит, что дорого. Дверь неожиданно распахнулась, и Митька вздрогнул.

— Собирай чемоданы, едем! — Бабушка улыбалась и больше не злилась. Гуси на фартуке — и те заплясали.

— К маме? — робко уточнил Митька.

— На море. Помнишь тётю Марину с дядей Ярославом, Севку? Брата двоюродного? Сказали, что приютят нас. На всё лето не обещаю, но месяца на два точно. Что скажешь, поедем в гости?

— Но Севка же в Питере… Ты холодное море имеешь в виду? Балийское?

— Балийское, — передразнила Вероника Львовна и рассмеялась: — Как же ты по географии пятёрку получил? В Питере Финский залив Балтийского моря, но я сейчас о другом. Они переехали на юг, у Севки же астма. Нельзя ему теперь в таком климате, да ещё и в мегаполисе — слишком грязный воздух. Выбрали небольшой домик прямо на берегу, недалеко от посёлка Отрадное. Море там тёплое и самое настоящее, как ты мечтал.

— Ура!

Митька закружил вокруг бабушки, исполняя победный танец. Да, мама с папой далеко, ищут свои ненаглядные реликвии и сокровища, и ещё одно лето без них. Но его, Митьку, ждут море и Севка, а это уже кое-что.

— Бабушка, а как же твоя клубника? — Митька перестал танцевать и замер, испугался, а вдруг спугнул?

— Подарю Клавдии, — махнула рукой Вероника Львовна, — давненько она на мою «викторию» глаз положила. Пусть собирает. Не зря же она с нами мятой и иргой делится? А фруктов мы и у Севки наедимся. Там у них во дворе арбузы с дынями растут. Представляешь?

— Ба, ты у меня самая лучшая!

До вечера их ждали приятные хлопоты, Митька начал жить в предвкушении. Сердце так и ухало. Сперва на вокзал, с билетами повезло — отправление завтра. Места, правда, боковые достались, но разве это важно? Потом — по магазинам. Митька выпросил белую футболку с кораблём и новые синие сандалии, на фуражке, как у моряка, бабушка настояла, а себе взяла платье василькового цвета и казалась в нём такой молодой.

Оставшееся время ушло на сбор чемоданов. Митьке доверили упаковываться самому. На антресолях нашёл чей-то старый круг, надул и ходил по дому, распевая любимую песенку: «Я морячка, ты моряк». Прикладывал пыльную ракушку к уху: так ли звучит на самом деле? Скоро, уже совсем скоро он наконец-то увидит море!

Ночь

Митька долго ворочался, никак не мог уснуть. Всё представлял, как они с братом будут нежиться на тёплом песке, играть в пиратов, кататься на велосипеде. Ой, а где я там велосипед найду? Свой-то не повезу, тяжело. Ладно, как-нибудь без него.

В полночь послышался стук колёс. Прямо за бабушкиным домом проходила железная дорога — не та, что связывает города, не та, где их будет ждать поезд. Лишь небольшой участок от старого до нового завода. Папа сказал, что километров пять всего, но для Митьки всё равно Дорога. Обычно четыре вагончика, везут что-то туда-сюда. Стучат громко и, совсем как большие, плющат монетки. Как проедет, встанешь на рельс — вибрирует.

Два года назад приезжал Севка, говорил, звук почти как от трамвая. Ему виднее: в маленьком городке у Митьки ни трамваев, ни троллейбусов, одни старенькие автобусы. Ко Дню города вместо того, чтобы заменить на новые, разрисовали по трафарету яркие ромбики. «Слёзы радуги» — так их прозвали старушки у подъезда.

Раз уж всё равно не спалось, мальчишка по привычке сел на подоконник и смотрел на ночной город. С той стороны, что ближе к дому, была аллея, летом она утопала в зелени, высокие тополя заслоняли свет. Митька любил гулять около железки и смотреть на поезда. Мама боялась, что Митька как-нибудь забудется да и пойдёт по путям, а там — бац! — и поезд — бац! — и нет Митьки. С ним случалось иногда такое: как задумается о чём-то своём — о дальних странах или животных, что живут на Марсе. Головой кивает, «ага-ага» говорит, а сам далеко. Но он никогда не гулял по шпалам. Оказалось, что неудобно, не так, как описывают в книжках или показывают в фильмах.

Год назад, правда, огляделся по сторонам, послушал, что поезда нет, — встал ровно посередине и сделал снимок. Деревья создавали особую арку, отделяя Дорогу от всего мира. Сквозь листья пробивались лучи света, а рельсы у горизонта сходились в одной точке. На чёрно-белом фото ничего не отвлекает от главного — от самой Дороги.

В то время как раз проходил конкурс на лучший снимок города. «Дорогу» опубликовали на сайте, запустили голосование. Митька был горд собой и что под фотографией стоит его имя. Одноклассники потом ещё долго называли его фотографом, но не обидно так, с уважением. Слухи разлетались быстро, и вот знает вся школа. Один старшеклассник спросил: «Сколько голосов набрал?» Митька видел, что больше тысячи, но промолчал — разве это важно?

Никто ведь не поймёт, что самое главное в самом процессе. Как идеально падал свет, как захватывало дух, когда нажимал на кнопку. Что в редакцию они с папой только вдвоём ходили. Пока шли — не говорили об уроках или о том, чья очередь мыть посуду. Его не ругали, что ослушался и встал на рельсы ради хорошего кадра. Папа рассказывал, как любит дорогу и поезда, путешествия, печь картошку у костра и звёздное небо. А ещё о том, как в прошлый раз нашёл обломок кувшина, а мама ручку от чашки. Когда их изготовили и кто, точно установить не удалось, но не позднее девятнадцатого века. «Прошлое прекрасно, стоит лишь обернуться», — любит повторять папа.

Митькин снимок ему понравился, потому что тот будто из прошлого. Фото не заняло призового места, зато попало на выставку во Дворце культуры и провисело там целый месяц. Оценка родителей для Митьки важнее приза и сотни приятных комментариев от незнакомцев. Поэтому он так расстроился, что, когда проходила выставка, мама с папой были далеко. Как, впрочем, и когда были утренники в детском саду, и маленький выпускной в третьем классе. А уж сколько дней рождения они отметили порознь.

Митька же никогда не уходил далеко от дома, часто гуляя вдоль железной дороги. Когда заканчивалась аллея, дорога переставала сходиться в одной точке. Заворачивала куда-то к садам, а за садами — морг. От одной мысли шли мурашки. Мальчишки постарше ходили заглядывать в окна, говорят — видели настоящего покойника. Но Митьке не верилось, любят уж они приукрасить. В другую сторону, куда уходили рельсы, Митька тоже ходил, но нечасто. Они пролегали около рынка, потом скрывались в берёзовой роще и выныривали у химического завода. В той части нет особой атмосферы таинственности. Слишком близко ездят машины, галдят люди, с рыночных киосков гремит музыка. Приключения вряд ли живут в таких шумных местах, разве что ближе к заводу: там даже страшнее, чем у морга.

Ходят слухи, что там блуждают лисы — охотятся на чаек, которые облюбовали искусственное болотце, пьют из стоков, в которые сливают химические отходы, из-за чего потом сияют по ночам зеленовато-жёлтым светом, а глаза — как фонари — слепят заблудившихся путников. Такую байку, каких полно в каждом маленьком городе, Митька впервые услышал от старушек у подъезда. Уж они-то любят пугать, предостерегая детей не ходить по тёмным местам.

Но однажды Митька подслушал, как тех же светящихся рыжих обсуждали старшеклассники. Мол, пытались их сфотографировать, но снимки всегда выходят смазанными и засвеченными. Возможно, они как призраки? Митьке хотелось самому посмотреть, проверить — выдумка ли? Вдруг ему удалось бы их сфотографировать? Отпугивало лишь то, что они могут оказаться никакой не аномалией, не мутантами, а вполне себе обычными лисицами, болеющими бешенством.

Поезд

В поезде до моря всего три дня для Митьки и целых трое суток для Вероники Львовны. В целях экономии — плацкарт, шумно, весело и совсем не до сна. Позвякивают стаканы, в воздухе витает аромат жареной курицы, чипсов, и хруст стоит на весь вагон. То и дело мимо проходит кто-нибудь с растворимой лапшой, боясь расплескать драгоценный бульон. Звуки и запахи сливаются воедино, становясь чем-то целым и неделимым. Вот оно, путешествие, которого так ждал, о котором мечтал. Неужели это правда и всё происходит с ним наяву?

Вероника Львовна быстро нашла собеседницу, такого же заядлого садовода. Они обсуждали рассаду, кто как ухаживает за кустарниками. Бабушка всё же посетовала, что пришлось оставить клубнику, ох, и кто же будет ухаживать за моей яблонькой, но больше по привычке, чем всерьёз. Митьке запомнилась одна фраза, которую обронила женщина-садовод.

— Мы врастаем в землю, пускаем корни и так боимся их потерять. Не люблю уезжать: такое чувство, что меня выдирают и ставят в вазу. Жду, пока пройдёт время и я смогу высадиться на своей земле, стать самой собой. Но в этот раз, — женщина кивнула по ходу движения поезда, — меня ждут внуки. — Она улыбнулась, но иначе, чем когда говорила о саде, — гораздо теплее.

В первый же день Митька познакомился с ровесником Антошкой. Болтали о том о сём, играли в карты. Нашли общий язык, и Митька радовался, что проведёт три дня с новым другом. Но счастье длилось недолго — ровно до того момента, как у Антошки зарядился телефон. Сел играть, да так, что не видно, не слышно. Слезал с верхней полки только перекусить или снова зарядиться. Митька на него не злился, но обидно, что не получилось у него стать важнее игрушек. Ну и пусть, где-то за горами, Севка и море, и никаких компьютеров.

Митька занял верхнюю полку и всё смотрел, как меняются пейзажи. Когда проезжали над речкой — захватывало дух. С собой был плеер, но слушать музыку не хотелось: стук колёс ближе сердцу. Его одноклассники частенько сидели в телефонах, некоторые почти всё лето проводили дома, за компьютером. Не то чтобы Митька не любил пострелять по монстрам или пройти сложную головоломку. Полгода назад, когда родители были в экспедиции, играл и играл, да так подсел на одну бродилку, что про всё забыл: и про уроки, и про посуду. За посуду влетело от бабушки, за успеваемость — от завуча, а потом уж и маму в школу вызвали. Обиднее всего, что к тому времени игру он забросил. Время пролетало слишком быстро, а потом накатывало ощущение невероятной пустоты, будто и не жил вовсе. Так, существовал, как зомби какой-то. Да и неприятно двойки получать. Учительница как спросит параграф, стоишь у доски, мнёшься. Не знаешь, то ли начать придумывать, оправдываться, то ли честно признаться, всё равно ругать будут. Мама потом с ним серьёзный разговор вела, долго и доходчиво. Ремнём пригрозила, а он огрызнулся. Сказал, что нельзя так, не положено детей бить. Пытался доказать, что играть больше не хочется, но разве тут поверишь? Компьютер не забрали, для учёбы нужен, но злополучную игру удалили. Митька знал, как поставить всё обратно, да так, чтоб никто и не узнал. Обходные пути и лазейки давно нашёл. Да и как заметят-то, если их дома не бывает? Но обманывать не хотелось, и договора не нарушал. Папа сказал, что самое опасное — можно не захотеть возвращаться в реальный мир, и был прав.

Вспомнил о родителях и сразу представил, как они каждые три месяца садятся в поезд, пьют чай, смотрят в окно, и чуть не расплакался. Думают ли они о нём, о Митьке? Когда слушают стук колёс, уносящих их всё дальше и дальше от него? Когда копают «квадрат» или вечером сидят у костра? Когда папа достаёт свою гитару и начинает петь «Под небом голубым есть город золотой»?

Три дня пролетели быстрее, чем ожидал Митька. Поездка подходила к концу, здорово было ехать навстречу приключениям. Смотреть, как меняются виды за окном и попутчики. Как люди не находят себе места, оставшись наедине с самими собой, пытаясь всё пространство заполнить беседой, книжкой, едой.

Гранёные стаканчики позвякивали, ложки стучали. Чай крепкий, с сахаром и лимоном, становился вкуснее, пахло морем, летом и счастьем. До прибытия оставалось несколько часов. Поезд наполнился волнительным ожиданием, всё больше людей собирались на выход, сдавали бельё проводнице. Митька с бабушкой сидели налегке. Жара такая, что пришлось открыть окна. Тёплый ветер играл с волосами, волновал мысли.

— Бабушка, а ты ведь была на море? Какое оно? — Митька болтал ногами в синих сандалиях и смотрел в окно. Он надел новую футболку с кораблём и не мог спокойно усидеть на месте.

— Давно, с Владимиром Александровичем ещё. — Она всегда так улыбалась, когда вспоминала о муже.

Митька подумал, что почти никогда не видел бабушкиных слёз. Он же не мог не плакать, когда вспоминал о дедушке. Грустные мысли чаще приходили перед сном.

Когда тот был жив, они вдвоём делали уроки, а потом дедушка садился в любимое кресло, а Митька на диван, пили какао и разговаривали обо всём на свете. Он так увлекательно рассказывал про ток, про далёкие планеты, как устроена Вселенная и как правильно стрелять из рогатки. Митька никогда не стрелял из рогатки и не собирался, но не перебивал. Последнее время, перед его смертью, Митька не всегда приходил пить какао — иногда хотелось почитать перед сном или посмотреть мультфильм. Всё казалось бесконечным, даже самое лучшее можно было оставить на потом.

Когда дедушка умер, Митька ещё не знал, что такое смерть, но плакал вместе со всеми. Мальчишка не сразу понял, что это навсегда. Только лишь когда ему захотелось какао и рассказов про «всё на свете». Никогда-никогда не будет больше таких вечеров. Книги и мультфильмы будут, а дедушка — нет. Слёзы — тут как тут, Митька отвернулся к окну, чтобы бабушка не заметила.

— В первый раз, когда мы ездили на море, останавливались как раз в Отрадном, — бабушка произнесла так, точно то был рай на земле. — Знаешь, там тогда было так хорошо. Может, и сейчас хорошо, не знаю, столько времени прошло, Боже мой, столько времени. Как раз и проверим с тобой, да?

— Идеально? — Митьке казалось, что «хорошо» слишком мало для моря.

— Смотря для кого. Для нас — идеально, не могло быть места лучше. Мы ездили дикарями, жили в красивом доме, который сдавала говорливая хозяйка. Каждое утро она кормила нас завтраками, а вечером — байками и вином. Вино некрепкое, но кружило голову. Мы были молоды и влюблены. У нас не было ничего, кроме нас двоих, и этого было достаточно. — Бабушка медленно водила пальцем по стакану и смотрела в окно. Митьке казалось, что там, за окном, она видит себя в молодости — счастливую загорелую девчонку.

— Всего два платья, — продолжила Вероника Львовна, — одно простенькое, на каждый день. Второе, особое, дважды выгуляла в ресторан, который находился в соседнем городе. Я чувствовала себя в нём самой красивой — как сейчас помню, василькового цвета.

— Как то, что на тебе сейчас? Что мы купили вчера? — Митька разгадал причину той загадочной улыбки.

— Да, именно такое.

Поезд остановился. Антошке пора было выходить, Митька помахал ему на прощание, а что сказать — не нашёлся. Но новый знакомый бросил через плечо:

— Найди меня в Сети — Тони Кот. На аватарке у меня большой котяра, не ошибёшься. Добавляйся, поболтаем.

Митька кивнул, а сам подумал: «О чём же?»

— Что там ещё было, ба?

— Что ещё делают на море? Ели фрукты и ягоды, что росли в саду. Сливу, которую не нужно кусать — такая сочная, тает во рту. А какой вкусный там рос виноград! — Она закрыла глаза. — Страсть как захотелось винограда, надеюсь, что у Маришки такой же. Ты любишь виноград?

— Да, но вишню больше.

— Вишнёвая ты душа, как и твой дед, — вздохнула бабушка. — Знаешь, он мог развлекать меня часами, рассказывать про изобретения, как придумал, чтобы всё лучше работало. Ничего не понятно, куда мне, простой актрисе, до великих наук. Но слушала всегда внимательно, так интересно он про всё говорил. За его открытия давали премии. Тогда это называлось рационализаторским решением. Горжусь им, он гений. Был. — И тут её голос дрогнул.

Расстроил.

— Бабушка, ты бы хотела вернуться назад? В то лето?

Она посмотрела на него внимательно. Внук спросил о чём-то таком, чего не стоило спрашивать. Или, наоборот, очень даже стоило?

— Надеюсь, что после смерти меня ждёт то лето.

— Ба-а, — протянул Митька, получилось с укором, — рано тебе ещё о смерти думать. Ты молодая, вон какая красивая в новом платье.

Она улыбнулась, стряхнув с себя грусть, и кокетливо поправила русые волосы с единственной седой прядью.

— Не тороплюсь. Не собираюсь покидать тебя раньше времени, слышишь? Сколько мне здесь отмерено, буду жить и радоваться каждому дню. У меня здесь столько прекрасного, что не могу взять и оставить.

— Например, я? — подсказал Митька.

— Ты, твоя мама, Севка и тётя Марина.

— Твоя клубника!

— Моя клубника, — согласилась бабушка. — А почему ты спрашиваешь?

Сладко запахло чем-то знакомым, цветочным.

— Ба, а чем это пахнет? — спросил Митька.

Вероника Львовна вдохнула поглубже и ответила:

— Чубушник так пахнет, по-другому садовый жасмин. Помнишь, в саду у нас растёт? Кустарник с белыми цветочками?

— Какое смешное название — «чубушник», — заулыбался Митька.

Отрадное

Поезд подъехал на станцию Отрадное в 12:38. Ещё в тамбуре сердце начало биться быстрее. Стоянка две минуты, «посадка-высадка на ходу», как говорит мама. Митька с бабушкой сошли, поезд помчал дальше, не забыв озорно гуднуть на прощание.

Всё не так, как представлялось Митьке. Ни большого душного вокзала, ни палаток с мороженым, наглых таксистов — и тех нет. Одинокий облезлый ларёк с кассой, закрытый на обед, охраняла рыжая собака. Разбуженный пёс лениво открыл один глаз, зевнул и, устроившись поудобнее, снова засопел. На перроне трое встречающих — Севка и его родители. Митька хотел помахать, да руки заняты. Поезд остановился далеко, и теперь они шли навстречу друг к другу.

— Здравствуйте! — громко поздоровался Митька издалека.

— Митька, привет! — крикнул Севка в ответ.

Брат за два года подрос, вытянулся. Выше Митьки на целую голову, худой, как струна. Кудри так и блестят на солнце, успели выгореть, а ведь ещё только начало лета. К телу липнет новый загар или старый не сошёл? От болезненной питерской бледности не осталось и следа. Синие шортики, белое поло, на кармашке маленький значок с якорьком. Митьке тоже захотелось такой.

— Мам, как добрались? Как давление? — Марина Владимировна кивнула мужу, чтобы тот взял багаж.

— Поезд скорый, не укачало. Чувствую себя хорошо, устала немного.

Митька знал, что у бабушки болит спина, но она слишком гордая, чтобы сказать об этом.

— Идти тут недалеко. Я в одной из комнат сделала попрохладнее, как ты любишь, как раз отдохнёшь с дороги. — Марина Владимировна нервничала и начала тараторить.

— Надеюсь, не помешаем вам, не хотелось бы навязываться. — Вероника Львовна отдала весь багаж, кроме маленькой сумочки.

— Ма-ам, — дочь протянула с укором, — ты не навязываешься. В Питере у нас один раз была за десять лет. Прости, что не приезжали, сама понимаешь. — Она кивнула на сына, дальше можно и не продолжать. — Я соскучилась. Да и как мы можем вас отпустить, пока фрукты не созреют? Митька, любишь арбузы?

— Кто ж их не любит? — радостно ответил Митька.

Тётя смешная, рядом с бабушкой становилась почти девчонкой. Забавная причёска — острый ёжик вишнёвого цвета и помада в тон. Воздушное, как зефир, розовое платье и короткая джинсовка. Митька подумал, что сзади принял бы её за подростка. Но если смыть с неё всю краску, то с мамой они почти как две капли воды. Дядя был совсем не похож на папу, скорее на итальянца, во всём белом. Кудрявые чёрные волосы собраны в хвост. За то время, что они не виделись со смерти дедушки, не добавилось новых морщин, никто особо не изменился. Хотя нет, у тёти тогда волосы были малиновыми, правда, она практически не снимала траурного платка.

Мальчишки оторвались вперёд, за ручки с двух сторон подхватив большую сумку. Митька оглядывался по сторонам, ему хотелось рассмотреть всё получше. Станция находилась на высоком холме, с левой стороны не видно ничего, кроме гор и моря, по правую руку красно-белый маяк, а прямо внизу маленькие домики.

Они так близко у воды, как их не смывает? Сколько же их там? Митька насчитал чуть больше десятка и сбился. А когда прилив, они выходят из дома и сразу же опускают ноги в воду?

Дорога вильнула вправо и пошла вниз, между песчаных дюн. Ощущение, что ты в пустыне — ни конца, ни края песку и солнцу. Молчание отчего-то становилось неловким.

О чём говорить? Начать с того, что закончил на одни пятёрки? Подумает, что хвастаю. Спросить о море? Так краешек и сам увидел. Об астме? Но вдруг ему вовсе не хочется об этом.

— У тебя есть велосипед? — наконец нашёлся Митька.

— Есть, — обрадовался Севка, — но тут мало где можно кататься, да и мама далеко не разрешает. Боится отпускать надолго одного из-за приступов. Когда еду, бывает тяжело дышать, — Севка спокойно говорил о болезни.

— Жаль. — Митьке хотелось поскорее всё исследовать.

— Тут и так хватает что посмотреть, — сказал Севка, — маяк, бухта или наш дом — вот мы и пришли.

Обогнули последний бархан и увидели его. Дом казался чем-то невероятным. Никогда раньше Митька не видел такой красоты. Двухэтажный кирпичный разноцветный торт из разных слоёв, каждый своей формы и цвета. Если смотреть слева направо, то сперва видно высокую башенку цвета корицы, на её макушке — морковный шпиль. Башенка плавно переходит в лимонный треугольник крыши, а тот, в свою очередь, сменяется нежно-голубой башенкой со шпилем-безе, плавно перетекающей в густо-сливовый покатый бок.

В Митькином городке нет такого, буйство красок завораживало. В доме было нечто невероятное: все очертания знакомы, но так загадочны. Не дом — бунт против серой жизни. Архитектурное лакомство. Какие тайны он скрывает? Что за чудак построил такое? Дом волшебника, мага, фокусника или супергероя, но никак не обычных людей.

Митька ожидал увидеть простой бело-синий дом, как на картинке пазла, что они собирали с бабушкой, красный кирпичный, каких полно у них на окраине. Старый покосившийся или небольшой трейлер — ничто бы не вызвало удивления. Но только не такое чудо.

— Нравится? — с гордостью спросил Севка, который до этого молчал и наслаждался реакцией.

— Очень! — Митькины глаза блестели, первый раз в жизни он завидовал брату. — Кто построил?

— Не знаю, — признался Севка, — раскрашивала мама, из всех красок, что остались от её проекта. Теперь соседи смеются, что мы не решили, какой цвет выбрать, и попробовали на каждом кирпичике свой.

Севка оказался прав. Дом не просто был разного цвета по блокам — каждый кирпич выкрашен в свой оттенок. Причудливые формы идеально смотрелись в мягком градиенте.

— Не ожидала, что вы решитесь на такое, — аккуратно сказала Вероника Львовна.

Митька не заметил, как подошла бабушка, и вздрогнул.

— О, мама, как ты оценишь моё творение? Помнишь, как вы с отцом ругали меня, когда нашли разрисованной любимую скатерть? Ожидали, что это будут обои, но я обошла вас. Долго же тогда пришлось стоять в углу, — она усмехнулась.

— Кто ж знал, милая, что в нашей семье растёт дизайнер, — бабушка улыбнулась в ответ и неожиданно похвалила: — Мариночка, у тебя замечательно получается. Это ведь тот самый дом, в котором мы останавливались?

— Да, мам, — ответила тётя, — когда увидела, что он выставлен на продажу, то не могла поверить. Жаль, что папа не видит, ему так нравилось здесь.

— Погоди, ты ведь тогда нарисовала на скатерти его именно таким, те же цвета?

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 90
печатная A5
от 395