Дисклеймер
Эта книга не претендует на академичность. Я не психиатр и не психолог. Всё, что здесь написано, — это личные заметки и попытка объяснить изнутри то, как может работать нарциссическая динамика у человека с выраженной акцентуацией, но с сохранённой способностью к осознанию.
О чём эта книга?
В первую очередь про нарциссическую акцентуацию (как набор устойчивых защит и паттернов), про стыд, идеализацию и обесценивание, про уязвимость, про «зеркальный голод», способы удерживать контакт и способы его разрушать. Про то, что человек может делать вам и себе больно не из извращённого удовольствия, а в форме автоматической защиты (что, к сожалению, не делает меньшей боль тех, кто с ним рядом).
Чего не будет в этой книге?
Не будет в ней про нарциссическое расстройство личности как клинический диагноз. Я об этом ничего не знаю, кроме того, что там другие тяжесть и глубина нарушений. Это зона психиатрии и клинической работы, и я туда не лезу принципиально.
Чего ещё не будет?
Не будет оправданий. Я пишу это не для того, чтобы «обелить» нарциссов или получить индульгенцию, а чтобы показать изнутри как выглядит путь от защиты к защите, от стыда к обесцениванию, от нужды в близости к избеганию таковой.
Я отлично понимаю, через что приходится проходить тем, кто оказался в отношениях с человеком с нарциссической акцентуацией. Это больно, изматывающе и крайне разрушительно. И в некоторых случаях единственный здоровый совет: «Бегите. Зачем вам это?»
Это правильный совет. Если вы в аду, вам не обязательно становиться героем, чтобы кого-то спасать. Можно просто сбежать из ада, и никто не вправе за это осудить. Поэтому этот текст не спорит с правом человека спасать себя.
Не будет советов «как вычислить» и «как победить». Максимум — мои личные наблюдения. Если после прочтения вам захочется повесить на кого-то ярлык, то лучше сделать паузу, потому что ярлыки ещё никому не помогли наладить жизнь.
Когда точно стоит отложить книгу и пойти к специалисту?
Если вы в ситуации насилия как пострадавший или как тот, кто причиняет страдания; если вам страшно дома; если у вас постоянное ощущение ходьбы «по минному полю»; если у вас симптомы депрессии, паники, самоповреждения или, не дай бог, мысли о суициде — не надо тратить время на эту книжку, потому что в вашей ситуации нужна живая помощь: психотерапевт, кризисные службы, врачи.
Зачем тогда читать?
Чтобы сверить ощущения; назвать словами то, для чего было трудно найти название; увидеть паттерн и перестать путать его с «судьбой». А ещё чтобы заметить собственные защиты там, где есть, хотя лучше бы их не было. Я пишу много личного не потому, что считаю себя пупом земли, а потому, что личный пример иногда поясняет лучше любой схемы.
Если коротко, то эта книга не про «монстров» и не про их «жертв». Она — всего лишь попытка описать внутреннюю механику нарциссической акцентуации.
И пусть каждый читатель решит сам, интересно ему это или нет.
Вступление
Я почти всю жизнь относился к психологам как нормальный советский пацан. С подозрением. То есть, если кратко: да кто они вообще такие? Занимаются чем-то туманным, говорят «по науке», но наука ли это по критерию Поппера? Серьёзно? А что там с «фальсифицируемостью»?
Словом, выглядело это всё как очковтирательство. Особенно когда меня пытались «водить» к семейным психологам: «вот, поговорите, пожалуйста, с моим мужем, он, кажется, не очень понимает, что в наших отношениях происходит».
А я и правда не очень понимал. Потому что в соответствии с собственными ощущениями искренне считал, что всё происходящее у нас абсолютно нормально и логично.
Видимо, вода и правда камень точит. Где-то в глубине я всё-таки умудрился не забетонировать окончательно своё любопытство, и оно начало прорастать. Отношение к психологии сначала просто смягчилось, а потом вдруг стало уважительным.
Да, в этой профессии хватает шарлатанов. Но их так-то и в физике хватает. И даже в юриспруденции. И в физической географии наверняка, если порыться.
Самое важное тут — не психология «вообще», а конкретный человек, «твой» психолог, который появился у тебя в нужное время. Вот это — магия!
Короче, за последние три года я про себя узнал больше, чем за все предыдущие десятилетия. В том числе и о том, что у меня — нарциссическая акцентуация. И вот, что важно: иногда достаточно просто понять «а, так вот почему я так себя веду», и это уже помогает. Не сразу, не всегда, не вполне гарантированно, но помогает.
Я знаю, что где-то среди читателей тоже есть те, кто чувствует себя странно. Кому вроде бы больно, но неясно, почему. Кто вроде бы любит, но почему-то всё вокруг него рушится. Кто вроде бы добрый и мягкий, но всё время кого-то ранит. И сам страдает от тех, кто ранит его.
В общем, это всего лишь вступление.
Дальше будет цикл заметок, в которых я попробую рассказать, каково это — быть таким, и как вообще с этим жить.
Спойлер: жить так — можно
Глава 1. История мальчика, воспитанного кошкой
Вопрос из зала: откуда вас, нарциссов, черти приносят?
Ответ: Не черти и не приносят
Когда я только родился, мама пошла учиться.
Она не «оставила» меня, не «убежала» — просто ей нужно было учиться, поэтому она кормила меня и уходила в техникум на занятия. На переменах прибегала, кормила и опять убегала. Тогда считалось, что так правильно.
А я оставался дома.
В это время в доме были ещё взрослые, так что это было безопасно — просто маленький мальчик лежит в дальней комнате в своей детской коляске.
И ещё рядом со мной была кошка. Безголосая. Она сидела рядом целыми днями и следила за мной. Когда я начинал ворочаться, бежала звать взрослых. Если бы кто-то снял это на камеру, то, возможно, получился бы очень трогательный артхаус.
Долгое время мне казалось, что это забавный факт моей биографии. «Мальчик, воспитанный кошкой» — ну круто же?
Пока однажды, когда мы с супругой были в парной терапии, наш психолог, посмотрев на меня внимательно, не сказала:
— А ты понимаешь, что в этом периоде ребёнку нужен не просто кормящий взрослый, а зеркало?
И объяснила, что это такое, когда мама — как зеркало.
Я попробовал отшутиться:
— Ну, кошка же была.
— Но ты не научился чувствовать. Ты научился ждать. И выживать.
Тут-то и начало (ме-е-едленно) приходить понимание…
При этом — у меня вообще нет претензий к родителям. Они какими были — такими и были. Прекрасными и всеми уважаемыми людьми.
И моё детство было тёплым и добрым, со всеми полагавшимися большими детскими радостями и мелкими бедами. Детство, о котором я вспоминаю с удовольствием.
Я любил родителей тогда и люблю их до сих пор. Правда, вот, папа уже умер, и мне до сих пор горько, что я, кажется, ни разу не догадался сказать ему: «Я тебя люблю!»
И сестрицу с братиком люблю, потому что они классные. И не они виноваты в том, что им родительского внимания досталось больше, чем мне. Тем более, что я же был старшим братом. Старшим братом, у которого «всё всегда хорошо».
Только с ранними эмоциями что-то и правда было не так.
Видимо, потому что очень рано стало понятно: лучше быть «хорошим», чем сложным. Лучше молчать, чем расстраивать. Лучше лишний раз родителей «не грузить». Это я, кстати, сам догадался, никто мне никогда в жизни этого не говорил.
Однажды, классе во втором, я поделился с родителями каким-то детским переживанием по поводу одного открытия, сделанного мною только что: оказывается, дети матерятся.
Родители, вроде, спокойно отреагировали, но я увидел по лицам: не очень-то им это понравилось.
Окей, думаю, буду сдержанным. Да и вообще — время было такое. Из мальчиков страна выращивала мужчин, что бы это не значило. Правильных мужиков, которые не плачут и с которыми можно в разведку. Нормальное советское воспитание, золотой стандарт.
В подростковом возрасте я уже знал, как надо себя вести. Сдержанность, юмор, самоконтроль. Язвительность и сарказм — нормальная пацанская защита, надёжная, как швейцарский нож.
Где-то фоном — постоянное одиночество. Не отверженность, боже упаси, — я был любим, и всегда это чувствовал. Просто… всегда был один, будто между мной и остальными стояла такая то-о-онкая «стеклянная стена».
Когда меня хвалили, особенно за личные успехи, — я расцветал. А вот командные игры терпеть не мог, потому что до ужаса боялся «подвести» команду. Боялся оказаться идеальным.
Вот так оно и складывается: не мифическая какая-то влюблённость в себя, а довольно тяжёлая работа — необходимость всё время соответствовать чьим-то ожиданиям. В данном случае — быть тем, от кого не ждут забот и проблем. И кому самому иногда жутко хочется, чтобы о нём позаботились. Но только кто-то попытается, то сразу из глубины души лезет: «Не надо, я сам!»
Вот так как-то…
Глава 2. А если никто не смотрит — я исчезаю?
Вопрос: а каково это?
Ответ: а никаково…
Маленькие дети иногда играют: закрывают глаза и думают, что если они не видят, то и их никто не видит. Или, как вариант — что мир вокруг исчезает. У многих это проходит. А у нарциссов остаётся на всю жизнь (за всех не скажу, у меня — точно).
Я имею в виду не знание, конечно. На уровне знания, естественно, я прекрасно осведомлён, что «аз есмь». А вот на уровне эмоций приходится жить с ощущением, что, если никто не обращает внимания, то меня нет.
Тут стоит заметить, что нарциссический профиль мне достался от жизни очень лайтовый — мне не нужно, чтобы меня видели ВООБЩЕ ВСЕ. Мирового господства и известности мне тоже не требуется, фу-фу-фу, чур меня!
Лично мне нужно, чтобы меня видел значимый человек (значимые люди). Ну и хвалили время от времени, естественно, потому что доброе слово и кошке приятно (а про кошку я писал в прошлом своём посте).
В общем, я нормально функционирую, я умею быть один неопределённо долгое время и не чувствую дискомфорта при этом. А вот в обществе, без того, чтобы отражаться в чьих-то глазах, как будто исчезаю. Смыслы исчезают. Желания теряются. Мыслям не за что зацепиться.
Спасаться от этого ощущения можно по-разному. Я, к примеру, пишу, потому что слова, выраженные через буквы — нормальный такой способ вернуться в какую-то ощутимую форму и доказать самому себе своё существование.
Иногда для спасения достаточно случайного заинтересованного взгляда. Фразы, какого-то внешнего напоминания о том, что я — есть. И я снова «собираюсь».
Жидкого терминатора видели? Во-во…
Кстати, я тут подумал: а как выживают нарциссы-интроверты?
Как жить, когда тебе жизненно важно «отражаться», но одновременно с этим трудно быть рядом с людьми? Когда устаёшь от контакта и разрушаешься от его отсутствия.
В общем, вопреки распространённому мнению, нарциссизм — это не про тщеславие ни разу и не про зазнайство, а про то, как живёт человек, которого в детстве почти не замечали, а теперь он всё время (молча, подсознательно) просит взглядом: «Подтверди, что я есть…»
Глава 3. Что такое «любовь нарцисса»?
Вопрос из зала: Вы вообще не умеете любить, правда ведь?
Ответ: А вы сами-то что любовью называете?
Супруга мне говорит:
— Отец ты прекрасный. Друг — ох$&нный. А вот муж — так себе. Зачем ты на мне женился? Дружили бы и дружили!
И ещё говорит: «Любить» — это глагол, слово, обозначающее действие» — неправильно, дескать, ты меня любишь, не по-настоящему. Любви ей не хватает, в общем. Ну вот той самой, которая «рука в руке и на всю жизнь». Она права, конечно, и я искренне сожалею, что так получилось.
Я сначала от этих разговоров сбегал, потом (в терапии уже) спорил, переживал, искал доказательства. Потом устал. Теперь, когда слышу такое, чаще всего думаю: я люблю так, как умею. И честно — это всё, что у меня есть.
Впервые по-настоящему я влюбился в старших классах. Потому что была она красивая и как-то так особенно на меня смотрела, будто меня видела. И разговаривала — так, как будто я есть (лучшая отмычка к дефицитарному нарциссу). При этом ответного чувства у неё не было. И, честно говоря, если бы оно появилось — я бы, наверное, испугался. Я бы не знал, что с ним делать.
Для меня быть любимым — это не про признание, а про интерес, про то, что я тебе — действительно интересен как человек. Со всем этим моим внутренним комом всякого-разного.
Я уже упоминал, что моё «нарциссическое» — совсем лайтовое. Поэтому если я чувствую, что связь с человеком уходит, то мне больно, но я не сваливаюсь в чувство вины. Человек от меня отдаляется в моей душе звучит не как «я плохой», а как «жаль, что не вышло с ним».
Понятно, что связь — настоящая, яркая — окрыляет. Радуешься («Меня заметили!»). Переполняешься. Смотришь в глаза человека как в зеркало и видишь себя. И, да, стараешься соответствовать. Но если начинать «играть в идеального» — всё. Ничего хорошего не получится. И человек почувствует фальшь, и мой кайф превратится не то в работу, не то в экзамен. А карета — в тыкву, ага-ага.
Расставания я переживал тяжело, особенно если любил. Провал, горечь, дыра в пространстве. Только не самоуничижение, а усталость, пустота, тишина и понимание: я сделал всё, что мог, а дальше — как будет.
Да, я слышал: «ты не любишь, ты не умеешь любить». Слышал и слышу. Сначала было обидно. Теперь попроще, относительно спокойно.
Я понял, как работает мой внутренний нарцисс: он не бессердечный, он — уязвимый, поэтому и прячется. И надевает доспехи. Иногда сверкающие, привлекательные для окружающих. Но под ними — тот самый мальчик, который в 10 классе заглянул в чужие глаза, увидел своё отражение, почувствовал что-то и решил, что это — любовь.
Глава 4. Про переход к осознанности
Было примерно так: сначала «что это?», потом «зачем это?», потом — «что ж так больно-то?», а потом — «гляди-кось, удобно!»
Чтобы было понятно — у меня очень осознанная супруга. Я сейчас без тени иронии пишу, всё так и есть. И ведь мало того, что она умная, так вдобавок она — крутой коуч и — та-дам-м! — когнитивный психолог. А на той поляне, естественно, без интроспекции собственной деятельности никак.
Соответственно, несла она в массы (в меня) свет знания о том, что есть в современной психологии такое понятие как осознанность — непрерывное отслеживание текущих переживаний и фокусирование на переживании текущего момента без того, чтобы вовлекаться в мысли о событиях прошлого или будущего.
Но я, признаться, долгое время считал, что «осознанность» — это для тех, кто любит сидеть в позе лотоса на фоне Гималаев. Смешная эзотерика для тех, кто считает себя просветлённым.
Потом до меня дошло, что, вообще-то, это просто способ понимать, что ты чувствуешь и почему ты это чувствуешь.
Ну, думаю, ладно, дошло — и дошло. Но я и так всё понимаю. Умный же.
Потом началась работа с психологом. И открытия по поводу себя самого, своих реакций на обстоятельства и слова…
И внезапно стало больно. Очень больно. Потому что выяснилось, что осознанность — это не только «понимать», но ещё и по-честному чувствовать.
А где болело-то, спросит любопытный читатель?
И я отвечу: примерно везде.
Я вдруг начал замечать:
— что вот тут я злюсь не потому что ситуация ужасная, а потому что я боюсь показаться слабее, чем обычно.
— что вот тут я упрямлюсь, потому что мне страшно, что мной будут управлять.
— и что вот это вообще не партнёрская реакция, а детская попытка заслужить любовь.
И это всё ужасно неприятно. Будто ты всю жизнь рисовал картину, и, вроде, тебе всё нравилось, а теперь — вжух! — все видят (хрен с ними, со всеми, но ты-то сам тоже видишь!), что на холсте какие-то каляки-маляки.
И самое противное — что назад дороги нет. Ты уже это знание из головы не выбросишь и дальше тебе нужно с ним как-то жить.
Потом ты учишься с ним жить, с этим знанием. Довольно болезненно.
А потом приходит удобство:
Ты понимаешь, что урон от конфликтов становится меньше.
Ты не умираешь каждый раз, когда тебя не поняли.
Ты не испытываешь дурацкого ощущения в груди, когда что-то идёт не по плану.
Ты не боишься себя, потому что ты себя знаешь.
Так что теперь я за осознанность.
Не всегда получается, но тут уж извините…
Глава 5. Необходимое пояснение
Дело в том, что большая часть текстов о нарциссах, которые вы встретите в интернете (и роликов во всяких «-тьюбах») созданы пострадавшими от нарциссов людьми.
А пострадавший — он же как? Он пострадал, причём как правило, ни за что, поэтому он сидит и пишет: «Уважаемый начальник милиции, вы уж этого паразита накажите, чтобы ни ему, ни другим потом неповадно было!»
Но тут есть небольшая проблема: из-за того, что большинство текстов про нарциссическую акцентуацию написано снаружи, со позиции человека, которого обидели, использовали или затянули в деструктивные отношения, создаётся впечатление, что нарцисс — это какая-то биомеханическая установка по разрушению партнёра: холодный, расчётливый, манипулятивный и гениально просчитывающий ходы.
Наверное, нужен взгляд с другой стороны баррикады. В духе:
— Здравствуйте, я — нарцисс. И у меня нет и не было никакого злого плана.
Когда я «обесцениваю» — это не потому, что хочу унизить, а потому что не справляюсь с эмоцией и сбрасываю напряжение как научился.
Когда я ухожу от ответственности — это не «цинизм», а защита. Я правда не знаю, как можно иначе. А вина для меня — почти физическая боль.
Когда я начинаю «гнуть своё» — это не желание доминировать, а страх быть незначимым. Или, наоборот, быть разоблачённым как «не такой уж и умный».
Я это всё не оправдываю, а просто пытаюсь объяснить.
А ещё я нашёл в этих ваших интернетах несколько текстов со стандартными обвинениями в адрес нарциссов, и постараюсь показать, как это выглядит с «нашей» стороны.
Поэтому несколько следующих глав будут об этом.
Глава 6. Уход от вины
Вот так обычно звучит обвинительный тезис:
Нарцисс никогда не признает вину, он сбросит её на другого. Он всегда выкрутится: скажет, что ничего не произошло, что вы сами всё испортили, что вы неадекватны, что это вообще не обсуждается. Он обесценит, забудет, переведёт стрелки.
И сделает всё, дабы остаться белым и пушистым. Чтобы вы остались с чувством вины, стыдом за эмоции, и ощущением, что говорить бесполезно. Потому что у нарцисса всегда железная отговорка: «Я не виноват (а). Это ты всё придумал (а)».
Теперь давайте разбираться (именно «разбираться», а не «оправдываться»)
Иногда я говорю кому-то в ответ на его жалобы на жизнь:
— Ну это не проблема.
Просто потому, что для меня это не звучит как проблема. Если честно, я чаще умом понимаю, что человеку плохо, чем чувствую это вместе с ним. В смысле: я понимаю, да, ему больно. Да, это серьёзно. Но эмоционального отклика часто нет. Скорее всего, из-за того, что не научили тогда, когда этому нужно учиться.
Иногда меня прорывает в чужие эмоции (особенно из-за дорогих людей — детей, например). Прорывает во всплеске, в кризисе, в момент боли. Но в целом… но чаще — это скорее знание, чем со-чувствие.
Я долго не знал, что это называется защитой. Вначале вообще об этом не думал, потом просто думал, что у меня «так работает» восприятие. Потом, когда пришла осознанность, увидел: это не «так работает», это я «так выживаю».
Да, я иногда перекладываю вину. Не потому что хитрый, а потому что страшно быть «плохим». Потому что, если я вдруг становлюсь «негодным» — мир рушится, и я остаюсь в холоде. То есть я это так ощущаю физически, телом. Холод заливает тело, и я будто бы исчезаю, остаются только мои глаза и уши, через которые этот холод продолжает прибывать.
А потом просто захочется тишины, тишины без конфликта и без обвинений. Если для этого, для спасения от холода, нужно сказать, что «ты сама виновата», то пусть будет «ты виновата». Я сейчас останусь на ногах, а потом или разберемся, или само рассосётся (на самом деле никогда не рассасывается, но передышку себе таким образом вырвать можно — ценой чужой стабильности — это я сейчас понимаю, и понимаю, что так нельзя).
Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.