электронная
180
печатная A5
546
18+
В оливковых тонах

Бесплатный фрагмент - В оливковых тонах

Роман


5
Объем:
284 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4485-0458-7
электронная
от 180
печатная A5
от 546

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Ночь потерянной памяти

Ваша память — это монстр. Вы забываете, она нет. Она все копит в себе. Она сохраняет все это для вас, она прячет это от вас, — она сама решает, когда излить на вас все, что накопила. Вы думаете, вы имеете память, — нет, это она имеет вас.

Джон Ирвинг

Память — природное устройство внутри нашей головы, позволяющее воспринимать действительность в настолько искаженном виде, на сколько обширна информация, содержащаяся внутри этого устройства. Мы можем помнить сколько атомов в углероде, но можем забыть, когда день рождения у собственной матери. Память имеет возможность контролирования, но иногда случаются моменты, что она сама берет тотальный контроль над всей человеческой сущностью. Без нее мы не живем, а с отлично развитой мы замыкаемся на себе.

Память окружает нас всю нашу жизнь, весь свой опыт, все свои способности мы имеем благодаря ей же. Попробуйте представить, что памятью можно делиться, как, например, конфеткой, и обучение в школах, институтах сразу же уменьшится до пары классов. Но порой память нам создает очень серьезные проблемы, которые целиком меняют наш мир. Дело в том, что мы видим мир на основе нашего опыта, а память — есть источник накопленного опыта.

Опыт, спроецированный на наши воспоминания помогает раскладывать моменты нашей жизни в различные закоулки нашей головы. Он своеобразно шлифует воспоминания. Он будто бы вода, омывающая наши камни воспоминаний на берегу озера жизни.

Кому не хотелось пройтись по этому берегу и не покидать камни в воду? Да вот только смысла в этом нет никакого, потому что со временем вода этого озера вынесет брошенные в него камни обратно на берег.

Это озеро опасно тем, что никогда не знаешь, чего от него ожидать, и поэтому всегда нужно быть начеку, ведь с памятью, как известно, шутки чреваты серьезными последствиями.

Это я

Свет фонаря, резко появившегося навстречу мне, ослепил меня на некоторое время, и в бликах солнечного зайчика я пытался разглядеть дорогу до дома. Я шел, ступая немного сильнее на правую ногу, казалось, что меня подстрелили, либо я просто зомби, которого покусала жизнь. Я продолжал идти, вокруг меня были голые деревья, но закрытые белыми хлопьями снега, выпавшего сегодня утром, когда я подобным шагом ковылял на работу. Под ногами метался мелкий снег от каждого моего шага будто загнанный зверь, одной рукой я закрывал пальто, которое по неизвестной мне причине не было застегнуто.

Дорога, ограненная по бокам тротуарами, небольшими заборами и домами, уходила в даль, в пустоту, да так, что в конце можно было разглядеть только свет фар едущей навстречу мне машины. Я двигался почему-то по дороге, но отчетливо знал, что иду домой, туда, где тепло, по-своему уютно и, где, конечно же, меня никто не ждал. Почему никто? Да потому что с некоторых пор я жил в доме абсолютно один. Один, чувствуете, как много горечи и жалости в этом слове… Один — для кого-то это точка отсчета, точка, с которой начинается все в этой проклятой жизни, точка, где берет свое начало ход чисел, хотя нет… это же ноль. Вот, видимо уже и я считаю, что один — это хорошо, а все из-за того, что есть какой-то пустой, совершенно ничем не заполненный, ноль. Дырка от бублика.

В голове моей метались мысли, те самые, что заставляют нас вспоминать, грустить или радоваться. Эти поганые, хотя не всегда, мысли постоянно заставляют нас что-либо делать, невозможно представить человека, который не мыслит. Это овощ.

Так вот, ковылял я домой, мимо меня проходили редкие люди, оборачивающиеся и взглядом пытающиеся меня осудить, что я вот так ковыляю. Думали, что я какой-то бездомный, да не тут-то было, я вполне себе адекватный человек, только… немного пьян и пытающийся дойти до дома, так зачем же меня осуждать? Будто сами вы порой не такие. Зачастую приходится видеть или слышать осуждения тех людей, которые за своими плечами далеко не ангелы, хотя всем видом старающиеся показывать себя с той наибелейшей стороны, которая была ими придумана на основе сбора всех ангельских стереотипов с нашей планеты. Искренность, все давно уже забыли, что это такое, каждый норовит надеть маску доброты и радушия, каждый пытается вытворять неизвестно что для того, чтобы все вокруг думали до чего же прекрасен этот человек. А ради чего? Ради заметки в журнале добродетелей, который хранится на входе у апостола Петра? Нет, я думаю, что там наверху все-равно какую ты маску надеваешь здесь внизу. Для них ценны твои мысли, твое внутреннее состояние и твои деяния, да и то только те, которые были совершены с абсолютной искренностью.

Я открыл калитку двора своего дома. Мой дом… Этот дом стал моим относительно недавно, собственно с того момента, как я стал существовать на этом свете один. Он не то, чтобы большой… хотя, чего я скромничаю! Он громаден, возможно самый большой дом в этом чертовом квартале, где мне не нравится совершенно никто. Спросите зачем я тогда купил дом в этом квартале? Да бог его знает, я не знаю, чем я тогда руководствовался. После калитки шла небольшая тропинка к крыльцу моего дома, в конце тропинки возле крыльца стоял горшок с каким-то давно высохшим фикусом, который мне вроде бы на новоселье подарила миссис Хэдж — старушка, которая жила в доме напротив, вечно выглядывающая из окна в надежде застать какое-либо преступление, чтобы сообщить в полицию, как сознательный гражданин. Этот фикус уже давно покрылся сугробом и напоминал снежную елку в горшке.

Дойдя до крыльца, я с трудом закинул свои вялые от алкоголя ноги на ступеньки и поковылял дальше к двери. Упершись плечом в дверь, я пытался нашарить ключи в кармане своих брюк: «Где же они? …ах, черт, вот». Достал их и, вуаля, с первого же раза я попал в замочную скважину, два оборота направо и дверь открыта. Мои ботинки оставили беспорядочные снежные следы на придверном коврике на крыльце, который и без того был уже изрядно истоптан. Я зашел, включил свет, захлопнул дверь.

В своем доме я был всегда крайне аккуратен. Осторожно снял пальто, повесил на крючок, так же снял шарф туда же, ботинки снял и аккуратно поставил под скамью в коридоре.

Мой дом, знаете ли, напоминал нечто среднее между музеем и антикварной лавкой, у меня всегда было очень чисто, хотя я толком даже и не знал почему, ведь я не так часто убирался, но в доме всегда блестело, как, извините, яйца у кота. Дело, возможно, в том, что я всегда замечал любую неровность и, криво лежащая вилка на столе могла создать навязчивую идею в моей голове, я не мог спокойно существовать в этом мире, дабы не поправить эту вилку. Так у меня было во всем, все лежало ровно и на своем месте, никакой пыли в доме.

Гостей у меня практически никогда не было. Никогда не любил гостей, они вечно все портят, вечно после них все не на своем месте. У меня на работе есть один парень — Вилли, чувствуете какое противное имя? Так вот этот Вилли постоянно все трогал, у него было что-то вроде маниакального троганья. Пока он не потрогает понравившуюся вещь, он не успокоится. Этот кадр один раз заглядывал ко мне домой и знаете, что он вытворил? Он перетрогал все в моем доме, он трогал даже мою зубную щетку в ванной. Спросите, как я об этом узнал? Так он никогда не клал ничего на место, если потрогает, то положит уже на выбранное собой место. От таких гостей меня просто воротило. Вилли, что за имя то такое? Фу…

На часах цифры застыли тогда на половине двенадцатого ночи и своим красным светом создавали ореол вокруг циферблата: «пора бы уже пойти спать», — прозвучала в моей голове, наверное, единственная безобидная мысль за весь вечер. Я выпил стакан воды на кухне и поковылял с ноги на ногу наверх в спальню, отправляться ко сну.

Чердак

На часах был первый час ночи. Морфей все никак не хотел провести экскурсию по своему царству. Хотя мне кажется, что Морфей давно уже про меня забыл и на двери в царство повесил громадный замок, а для пущей уверенности добавил еще табличку на дверь «Если ты читаешь меня, то не входить». К тому времени сны я не видел уже очень давно. Помню, как в детстве меня часто мучили кошмары — я по ночам вскакивал от того, что за мной бежал какой-то монстр, похожий на громадную то ли резиновую, то ли поролоновую, да и причем очень гладкую куклу. Все ее углы были сглажены. Этот, наверное, все-таки монстр был молочного цвета, на лице его или морде, не знаю, морда или лицо у монстров, была застывшая улыбка, такие улыбки еще носят маньяки из старых дешевых фильмов ужасов, эмоций больше никаких не было. Эта штука за мной шла, а я бежал и все никак не мог убежать от нее. Я вскакивал с кровати весь в холодном поту, начинал бегать и кричать, пугая до смерти родителей до тех пор, пока отец не относил меня в ванную комнату и не омывал лицо холодной водой.

Сейчас, во взрослой жизни этот монстр из детства напоминает мне надувную куклу автошинной марки «Мишлен», но в голове этот монстр иногда появляется, только он уже не бежит за мной, а просто идет где-то рядом. Такое ощущение, что этот монстр вырос вместе со мной и просто стал частью меня или, возможно, даже моим другом.

Сейчас я очень редко вижу сны. Иногда мои друзья мне рассказывают тот или иной сон, и я удивленно их слушаю. Мне на самом деле интересно, что у них там происходит, на что способно их подсознание, какие картины способно выдать. Да, так и есть в жизни, нам всегда интересно больше всего то, чего мы в меньшей степени всего имеем.

Итак, шел первый час ночи, сна ни в одном глазу, а воспоминания детства уже заканчивались, и подходили воспоминания ко взрослой жизни. Я поднялся с кровати, сел на краю, в темноте ногами нашел тапочки, грустно выдохнул воздух, что задержался в моих легких после прошлого вдоха. Встал и направился на чердак. Я помнил, что при переезде практически все коробки с вещами, в особенности не своими вещами, я составил наверху на чердаке. Внизу они сильно бы мешались и еще сильнее мешали бы моему желанию все сложить правильно, ровно по линейке.

На чердак в доме вела лестница, спрятанная за углом верхнего коридора, прямо за дверью в ванную. Чтобы пройти по этой лестнице, нужно дернуть за веревочку, свисающую с щели между потолком и лестницей, и лестница опустится вниз. Веревочка, а на конце нее колечко. Мне это колечко сразу навеяло одно воспоминание. Как я только заехал в этот дом, я отправился на чердак осмотреть не протекает ли крыша. Я дернул за это кольцо очень сильно, да так, что веревочка оборвалась, а лестница со всей дури бахнула мне по голове. Ох уж и увидел я тогда звезды и вселенную. Я тогда с шишкой на голове ходил, наверное, недели две.

Я отправился к этой лестнице, дернул за кольцо, и лесенка спокойно опустилась прямо к моим ногам, на которых были надеты тапочки из овечьей шерсти, такие с завитушками. Заметив, что в одной завитушке что-то запуталось, я нагнулся, вынул оттуда кусочек от пакетика и внимательно осмотрел его, судя по цвету это когда-то было пакетом от шоколадки. Аккуратно убрал этот кусочек в карман шорт, тех, что я надел, вставая с кровати.

Я начал подниматься вверх по лестнице, и холодный воздух ветром, вдруг, подул мне в лицо: «Альпийская свежесть», — сказал я себе.

«Ага», — согласился я сам с собой, и продолжил подниматься наверх. Отопление на чердаке было, но очень слабое, казалось, что там градусов пять, а может и плюс шесть. Поднявшись по лестнице, в темноте я пытался нащупать выключатель света. Справа от меня, я вроде хорошо помнил, что он там: «Ах да, вот он». Рукой щелкнул по выключателю, и лампочка зажглась. Ее мощности, судя по свету около сорока ватт, явно не хватало для того, чтобы полноценно осветить чердак.

На чердаке я мог спокойно передвигаться в полный рост, и там было очень много хлама: старые кресла, старый диван, телевизор, старый велосипед, какие-то этажерки, заполненные абсолютно разным хламом в виде старых детских игрушек, старых книг, покрытых многолетним слоем пыли, а рядом в углу валялись какие-то мячи разных диаметров. Затем я обратил внимание на кучу коробок, ровно сложенных в самом дальнем правом углу от меня. Все коробки были подписаны номерами, но на одной коробке отчетливо было видно, что ничего не написано и, судя по всему, даже не пытались написать. Интересно, что я очень плохо помнил, что есть в тех коробках, и, видимо из любопытства, скоро направился к ним.

Споткнулся и чуть не проскоблил лицом по чердаку.

— Твою ж мать! — прокричал я сквозь зубы.

Я опустил глаза ниже и заметил, что там был небольшой порог, за который я, собственно, и зацепился ногой.

Коробка

Идя скорым шагом к коробкам, я замечал все больше и больше вещей на этом чердаке. «Интерес в мелочах» — мелькнула мысль у меня в голове. Действительно, много мелких вещей лежало то тут, то там, в которых можно было бы найти любую каплю воспоминаний, либо любое применение, дать, например, новую жизнь предмету. Странно то, что я практически не помнил этих вещей, откуда они тут? Откуда эти коробки, откуда этот велосипед… такое ощущение, что не я их сюда складывал. Хотя я отчетливо помню, что при въезде в этот дом чердак был абсолютно пуст.

На половине пути к коробкам я резко остановился, и мое внимание приклеилось к коробке, на которой не был проставлен номер. Но мне так хотелось посмотреть, что находится в других коробках… Мое желание побороло мою цель, и я взял коробку, на которой был проставлен номер «четыре».

— Бррр, холодно… — сказал я в слух себе и отправился в комнату за теплым одеялом. Спускаясь по лестнице, я еще придумал заварить себе горячий чай. Меня так охватила жажда интереса, давно такого не было. У меня, можно сказать, появилось полуночное кратковременное хобби, которого мне так не хватало.

Я заварил большую кружку горячего чая, взял теплое одеяло и ровным шагом, чтобы не пролить чай пошел на чердак. Интерес все так и овладевал мной.

Подойдя к коробке номер «четыре», я закутался в одеяло, отпил немного горячего чая, согрелся и принялся разглядывать то, что было в коробке. В ней лежали какие-то записи, тетради, блокноты, обрывки листков, и на них было что-то написано: «Так, интересно…», — мысль в голове. Я взял один клочок бумаги и прочитал:

Я был влюблен, но не любил.

Такие вот нев…

Некоторые буквы были не читаемые, написано было карандашом, и похоже, что под воздействием времени, либо влажности некоторые буквы стало не видно. Читаю дальше:

Как-будто ко….ра прибил,

Когда мне пок..зал..сь горы.

На этом клочке бумаги подписи не было. Все эти записи были похожи на черновики какого-то поэта или писателя. Порывшись в коробке, запустив руку на самое дно, я достал небольшого размера блокнот, он буквально помещался у меня на ладони. Пролистав его я заметил, что там очень много написано. Практически на каждой странице, в каждой строке были слова, которые собирались в предложения. Даже снизу, где строки кончались, были приписки, и какие-то корректуры к написанному. В самом начале блокнота была запись похожая на инициалы владельца этого блокнота: «I.J.R.». Напрягая свою память, стараясь пойти в какие-нибудь закоулки собственного мозга, я пытался извлечь знание об этих инициалах, но никак не мог вспомнить. Блокнот был в очень хорошем состоянии, и я решил прочитать случайное произведение из него, открыв на случайной странице:

ФУТЛЯР

Произведение имело название.

Человек ходил в пальто, шарфе и шляпе

Из него торчали лишь глаза.

Закрывался он от внешнего от мира,

Чтобы не поймать в себя слова.

Он жил спокойно, в страхе и сомненьях

Его люди обходили стороной.

А дома он заваривал варенье,

И вливал в себя он как стрелой

Мысли, что терзали и явления

Тех людей, что обходили стороной.

Он не снимал ни разу тот футляр

Открываться он боялся людям.

Он думал, что в жизни он лишь капилляр,

Что если он разденется его осудят.

И мысли в слух никогда не говорил

Но так хотелось ведь ему

Поймать любовные те силы,

Что в романах пишут и в кино

Вещают на больших экранах.

Но не было уж больше сил

Он страдал от того, что нету мочи,

Он не мог смотреть на весь окружный мир,

И спрятал он за очками свои очи.

Теперь уж из футляра ничего

Теперь по улице шагает черное пятно.

Но в том пятне внутри горит огонь,

И мечтает он, что на груди окажется ладонь

Любимой женщины, которая раскроет тот футляр,

Что он создал, бывая одиноким.

Но вот настал тот день

Когда ни силы нет, ни мысли

Когда по улице шагает одна тень,

Когда сосульки на домах повисли.

Такие дни бывают очень редко

Сказал глядя он в окно

И поставил по центру табуретку,

Нога скользнула и ушел он далеко.

И вот теперь ощутит он на груди

Тепло руки, что снимет тот футляр

В комнате холодной от стоящей смерти

Рядом с тумбой, на которой формуляр.

Как грустно же было тому парню, что написал этот стих. Грусть заполнила меня, внутри все сжалось так, будто я увидел себя в этом произведении, но я же жив, а парень из стиха вроде как повесился. С небольшим уже азартом я начал копаться еще глубже в этой коробке, я прям рыл как ищейка, пытаясь найти что-то дельное, то, что откроет мне все секреты, но… увы. В коробке были только записи, блокноты, бумаги, и везде мелькали инициалы «I.J.R.», а в голове у меня мелькала мысль: «Да кто же он такой, этот I.J.R., и что эти записи делают у меня на чердаке».

Я отбросил коробку номер «четыре» в сторону, отпил еще один глоток, уже немного остывшего, чая, укутался посильнее в одеяло, и взгляд мой снова задержался на коробке без номера. Интересно, что же там все-таки такое, почему мой взгляд кидается на эту коробку? «Ладно, черт возьми, видимо, там что-то очень интересное», — сказал я сам себе. Чтобы добраться до коробки без номера, надо снять несколько коробок сверху. Я скинул с себя одеяло, снял коробки, аккуратно составляя их рядом и взял коробку без номера. Легкая дрожь пронеслась по моему телу, когда я взял в руки эту коробку.

«Пойду-ка я на кухню и там уже разберу эту коробку», — снова сказал я себе.

Непрошеные гости

Взяв коробку без надписи, стакан с чаем и одеяло, я отправился вниз на кухню. По дороге на кухню я закинул одеяло в спальню и с коробкой и стаканом начал спускаться по лестнице, как вдруг услышал звонок в дверь.

«Черт побери, показалось, наверное,», — мельком промчалась мысль в голове.

Снова звонок в дверь, а за ней уже стук и строгий мужской голос:

— Мистер, откройте!

Снова звонок.

— Сейчас, иду! — как-то автоматически я среагировал. «Кого это черт принес так поздно», — новая мысль в голове.

Я поставил стакан на ступеньку лестницы, но коробку почему-то оставил при себе, такое ощущение, что она меня не отпускала. Взяв ее в одну руку, я отправился к двери.

— Сейчас, сейчас… — говорил я, открывая замки на двери, — минутку!

Открыв дверь, я заметил, что рука моя стала легче. Наверное, коробку выронил, хотя звука я не слышал. Одно временно с открытием двери взгляд мой опустился на мою правую руку, и я заметил, что коробки как будто и не было, а на пальцах виднелась кровь. Рефлекторно убрав руку за спину, я поднял взгляд выше, уже открыв дверь. На пороге моего дома стояли два офицера полиции. Позади офицеров красовался их автомобиль с включенными маячками, которые то синим, то красным светом освещали дома и деревья нашего квартала. На улице было очень снежно и свет от маячков полицейской машины, как новогодняя гирлянда освещал наши дворы.

Немного дальше за машиной в окне я заметил фигуру миссис Хэдж, которая, судя по всему, и вызвала полицейский экипаж. Она стояла, как призрак в доме, свет у нее не горел нигде. На самом деле, миссис Хэдж была очень противной, вредной, меркантильной и вечно сующей свой нос в чужие дела старушенцией. Иногда, создавалось такое ощущение, что она не спит, а еще очень хорошо видит во тьме, так как света в ее окнах я не видел никогда.

— Добрый вечер, Мистер… эээм, — начал полицейский. Он был таким классическим хранителем порядка в городе. Гладкое, выбритое лицо, суровый, но добрый взгляд, выправка, как у хорошего бального танцора, средний рост, очень атлетическое телосложение. Форма, кстати, ему очень шла. За первым офицером стоял другой, явно новичок в этом деле. Он был немного ниже первого, и, что я очень заметил в нем еще, так это то, что он был очень худой. «Тебе бы покушать, парнишка», — чуть не сказал я в слух.

— А, что собственно случилось, офицеры? — немного перебил я офицера, дабы не хотелось называть свою фамилию, да и не зачем им знать, а если бы хотели узнать, то уже узнали бы по моему адресу.

— Нам поступила жалоба на шум в вашем доме, — как робот произнес первый офицер, а взглядом пытался заглянуть ко мне за спину, будто у меня там шоу трансвеститов показывали.

— Эм, у меня все спокойно, я вот спал лежал, а вы меня разбудили среди ночи. Эм… это вам, случайно, не миссис Хэдж позвонила? — и я указал пальцем на дом напротив, — знаете ли, у нас с ней давние проблемы, старушке уже под, наверное… эм, сто двадцать лет, и она боится каждого шороха в этом квартале.

Полицейский обернулся за спину и уставил свой взор на дом напротив. В окне, что было справа сразу же исчез силуэт миссис Хэдж, и штора еще немного покачивалась. Он повернулся снова ко мне и сказал:

— Всего хорошего! И спокойной ночи, Мистер, эм… как вас? — все-таки он спросил меня.

— Доброй ночи, офицеры! — и я захлопнул дверь, но еще немного стоял у двери и ждал, когда офицеры уйдут. Они ушли, сели в свой автомобиль и умчались прочь с нашего квартала. Тем временем, я заметил, что моя рука резко потяжелела, я опустил взгляд и увидел ту самую коробку, что потерял из виду несколько минут назад. «Так, что-то странное, наверное, это из-за переутомления», — новая мысль.

— На чем я остановился? — спросил я себя, — Ах, да!

И я отправился на кухню с коробкой в руке, чтобы ее разобрать. Мой интерес все никак не угасал и мне очень хотелось знать, что же лежит в коробке, к которой так сильно притягивается мой взгляд.

Миссис Хэдж

Пока я шел на кухню, у меня из головы не выходила миссис Хэдж. Кстати, поймал я себя на мысли, я очень давно ее не видел, интересно, как она там. Не смотря на всю нашу с ней ругань я к ней относился довольно трепетно, мне она была интересна, как человек. Вы только представьте, человеку уже перевалило за сотню лет, сколько всего она может знать!

Немного истории о миссис Хэдж явно не помешает. Как только я приехал в этот район, она первая, кто пришел со мной знакомиться, и в знак соседской дружбы она мне подарила тот фикус, что стоит у крыльца моего дома. К сожалению, за цветами я никогда не умел ухаживать, и он благополучно засох. Сейчас мертвые остатки этого цветка умиротворенно покоятся под большим слоем свежевыпавшего снега. В тот день я ее пригласил к себе домой, не знаю… мне почему-то хотелось напоить ее чаем и угостить печеньем. Конечно же, она не отказалась зайти в дом к новому человеку. Вы бы только видели эту старушку.

Миссис Хэдж выглядела довольно бодро для своих лет, она всегда передвигалась без трости и вообще без всяких вспомогательных приспособлений, хотя ей бы это не помешало, казалось, что она может вот-вот упасть. Она была одета, а тогда стоял июль, в темно-коричневую юбку в пол, так что я не видел какая на ней была обувь, а сверху на ней была надета какая-то цветастая кофточка в тон юбки: «А бабулька со вкусом!», — подумал я тогда. На плечи у нее был накинут вязаный платок. В общем, она была одета, как и большинство старушек в нашем городке, но только со вкусом. Ее седые волосы, видимо очень длинные, были собраны сзади в пучок, как у школьных учителей. Говоря кратко, внешность ее была довольно заурядная, но, главное, на что я обратил тогда внимание, это то, что у старушки всегда в руках были зажаты четки, те самые четки, перебирая которые читают молитвы. Видимо она было очень набожная, хотя у нас никогда не заходил с ней разговор о боге.

Миссиж Хэдж я пригласил на кухню, она спокойно прошла, я бы даже сказал, что она проплыла, точнее, заплыла ко мне в дом. С детским любопытством она осматривала все в том радиусе, что она могла видеть:

— А у вас тут очень уютно и ми-ло, — на последнем слове она немного проглотила звук и причмокнула.

— Да, спасибо, миссис Хэдж, проходите на кухню, — и я указал правой рукой на кухню, а левой рукой немного обхватив ее за талию повернул в сторону кухни.

Продолжая причмокивать, старушка потопала в сторону стола, села на стул за тем местом, где я уже приготовил для нее чашку.

— Вам чай или кофе, или, может, что покрепче? — подмигнул я миссис Хэдж.

Видно было, что старушке очень интересно, она даже немного засмущалась и сделала такое лицо, будто заигрывает со мной.

— Ой, знаешь, я бы конечно, — она сделала паузу, — хотела чего-нибудь покрепче, но эти проклятые врачи запретили мне пить что-либо крепче кефира, — она расплылась в улыбке.

— Да, мадам, здоровье нужно беречь. К тому же, у меня тут есть один интересный чай, который мне привезли из Индии. «Нилгири», вроде как, называется, — я насыпал в заварник пару ложек этого чая и залил кипятком.

— Сейчас, заварится и мы попробуем этот чай, знаете, я и сам его еще не пробовал, — подмигнул я старушке.

В пространстве моей кухни, а она была очень немаленькая, старушка казалась какой-то ничтожно малюсенькой, хоть она и была небольших размеров. Когда я стоял рядом с заварником, упершись руками сзади на столешницу, я окинул взглядом пространство и мне на минуту показалось, будто я вырос в размерах, либо просто все вокруг меня уменьшается. Я моргнул, все так же… старушка становилась все меньше и меньше, затем я закрыл руками лицо, открыл и все вернулось на свои места.

— С вами все в порядке? — обратилась старушка немного пристав со стула.

— Да, конечно, просто устал немного, давайте пить чай!

Я повернулся, взял заварник и поставил на стол, там уже стояла ваза с печеньем, и налил чай сначала старушке, потом себе.

— Ну что, за знакомство, миссис Хэдж! — я поднял стакан с чаем.

Старушка, ничего не сказав, тоже подняла стакан, и мы ими стукнулись так аккуратно, будто у нас там налито самое дорогое пойло в округе, и мы боялись его разлить.

— Ну, рассказывайте, — обратился я к старушке, — как ваша жизнь, расскажите мне о себе, замужем ли вы?

Миссис Хэдж смутилась, будто мой вопрос про замужество был задан с целью, чтобы к ней подкатить.

— Нет, я вдова, и уже очень давно…, — она вздохнула, — уже пятнадцатый год пошел, как Майкла не стало, — она остановила взгляд, сделала паузу, — знаете, какой он был прекрасный мужчина, ведь мы всю жизнь с ним провели. Я толком то и не помню жизни до знакомства с ним. Ох, а это ведь такая история, вы не поверите! Был пятьдесят первый год, декабрь месяц, канун нового года. Иду я, значит такая, — она немного поперхнулась чаем, — чертова вставная челюсть! Иду я значит такая в поисках подарков своим родным. Год был довольно сложный для меня, настроение было не к черту! — она так смешно произносила слово черт, что я постоянно улыбался, когда только доходило до него дело, — думала, что если не найду нормальных подарков, то к черту этот новый год! — ну вот опять, — захожу я в магазин, коих в нашем городе было немного. Это был магазин «Сувениры Рейнолда», ох уж этот Рейнолд, какие фигурки он делал, его ангелочки были такими, что казалось они сейчас оживут и улетят в небеса. Дело было вечером, вроде около семи часов, очередь к нему была жуткая, тянулась почти через всю улицу, а настроение, как я говорила, у меня и так было хуже некуда. Ну что ж, стою я, значит, такая в очереди, проходит десять минут, двадцать, а она толком не движется, я, уже и так взведенная, начинаю нервничать, каждую секунду смотрю на часы, а время будто замерло. И тут, вдруг, мужчина вначале очереди кричит: «Девушка! Да, да, вы, в красной шляпке», я обернулась, хотя сразу поняла, что ко мне обратился тот мужчина. Я была единственная в красной шляпке в этой очереди: «Подойдите сюда! Срочно!». Я показываю снова на себя рукой, «Да, да, вы!». Я говорю тем, кто стоит сзади меня, что отойду и иду к тому мужчине. На половине дистанции я уже смогла его разглядеть. Он был в военной форме, а выправка у него была такая, знаете, солдатская или даже морская, в одной руке у него была фуражка, а в другой мешочек от Рейнолда, в нем лежало много-много разных подарков. Он говорит:

— Это вам.

— Мне? Да что вы? Зачем? — я стояла тогда и хихикала, как дурочка из средней школы.

— Конечно, вам. Я думаю, что там все то, что вы хотели купить в этой лавке! — как-то по-солдатски, немного грозно, но как-то по-доброму сказал он.

— Но я отдам вам его только при одном условии…

Я подняла медленно взгляд, лицо мое покраснело, да так, что меня немного бросило в жар, и вымолвила:

— Каком?

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 180
печатная A5
от 546