электронная
72
печатная A5
328
16+
В городе

Бесплатный фрагмент - В городе

Стихи

Объем:
72 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4493-1402-4
электронная
от 72
печатная A5
от 328

Город февраля

«Мальчик с футляром»


1


Мир во всех его проявлениях никогда не стоит на месте — это величина постоянная, но многомерная и развивающаяся; мир «крутится, вертится, гуглится» и заставляет нас каждодневно меняться вместе с ним. Однако при этом самое важное — осознавать, что вечное, связующее все эпохи и цивилизации, никуда не девается. Оно так же живет среди нас, периодически напоминая о своём существовании.

Эта непреложная истина очень хорошо известна автору данной книги Роману Смирнову. Его поэзия, точнее, его особая Вселенная, безграничная, дышащая, непрерывно растущая, открывается читателю не сразу. Да и не каждый читатель способен с первого прочтения угадать то великое, настоящее, что скрыто в казалось бы незатейливых поэтических строках.

Но если вы всё же услышали голос этой Вселенной, то в дальнейшем уже не сможете противиться этому зову: она будет говорить с вами на присущем только ей одной языке, она будет приглашать вас к непрерывному диалогу, к новым открытиям и мирам. И ваша жизнь — точнее, то, что вы привыкли под этим подразумевать — возможно, навсегда изменится.

Роман Смирнов — поэт ищущий. А смысл поиска в том, чтобы найти ту самую, единственно верную интонацию, которая станет интересной современному читателю. И не только потому, что в ней он угадывает столь близкие ему реалии жизни, а прежде всего из-за того неизмеримо вечного, значимого, существенного, которое просто умело прячется под привычными личинами.

Поэзия Романа Смирнова — это голос многовековой культуры, говорящий с нами языком современности. В этом огромная заслуга автора, фактически сумевшего создать формулу универсального творчества — совместить современное мифологическое пространство с выдающимися достижениями прошлых эпох.


2


Школа этого удивительного автора простирается от золотого века, наследия Пушкина и Лермонтова, до современности с её лучшими именами: Бродский, Рыжий, Гандлевский, Зеленцов, Кудимова.

«Шальной февральский город,

я тоже — дуралей.

Вечернего кагору

себе и мне налей».

Разве не также — интимно, недистанционно, доверительно — обращались к своему городу Блок, Мандельштам, Бродский?

Роман Смирнов — поэт обучающийся. Везде, всему и всегда. Всё, что окружает его в современном мире, он с радостью и нетерпением пытливого ума берёт на заметку — ничего и никогда не упускает, и всегда открыт миру и своему читателю.

…так выходи из дома. Запоминай детали.

Ты не один такой. Все мы сыны Дедала.

Вот о чём, вступая в полемику с Бродским, говорит нам Роман Смирнов — наблюдатель и мечтатель, реалист и мистик.

И чего только не намешано в его стихах: лёгкая ностальгия о несбыточном, здоровая ирония и самоирония, поэтическое хулиганство в самом что ни на есть высоком понимании этого слова. То самое хулиганство, которое проистекает исключительно от свободного владения художественной материей, которая редко кому бывает так подвластна.

Откуда же это невероятное сочетание безмерности и меры? Сам Роман утверждает, что «корабль культуры должен быть собран из крепких досок классики, наследия». Может быть, в этом ключ к разгадке?

Будучи представителем постмодерна с характерным для него стремлением к созданию игрового пространства художественного произведения, к цитатности, интертекстуальности и многочисленным аллюзиям, Роман Смирнов сохраняет верность традициям изящной поэзии, чистой и незамутнённой примесями уродливых современных реалий.


3


А главное его умение, на мой взгляд, заключается в том, что он, вопреки нынешним новомодным традициям, не стал «шаманом», поющим и играющим только для самого себя, обращённым исключительно внутрь себя.

Он с огромным уважением относится к своему читателю, он непрерывно вступает с ним в диалог, как бы приглашает к беседе — долгой и невероятно увлекательной. Это поэт, который хочет быть услышанным и испытывает жгучую потребность говорить с миром — с городом, с лавочкой в сквере, с проходящей мимо девочкой, с ветром и солнцем. Одним словом, он несёт своё золотое Слово в мир, а не эгоистично откладывает его в свои личные закрома. И в этом-то то и заключается дань великой традиции русской поэзии. Автор должен что-то нести в мир — преобразовывать его по законам Красоты.

Будьте осторожны с этой книгой — перед вами не просто сухие буквы или фразы. Это живая материя, преобразованная и подаренная людям душа истинного ПОЭТА. Она хрупка и ранима, но в то же время она сильна и не боится упасть в Бездну, потому что знает заранее: не разобьётся, а взлетит ещё выше — к тем высотам, которые безусловно покорятся безграничному обаянию автора.

Мир крутится, вертится, гуглится,

и прячутся в «лайки» эмоции,

но… мальчик идёт по улице.

Мальчик будущий Моцарт.

Он тащит футляр, он топает,

засматриваясь на вывески.

Идёт, повторяя «Во поле…»;

высокие ноты и низкие.

Автор, написавший эти строки, возможно, даже и не догадывается, что написал он их о самом себе. Он и есть — тот самый «мальчик с футляром», который идёт по улице, являя собой ту самую универсальную точку отсчёта, с которой начинается всё по-настоящему важное в жизни человечества.


Он идёт — а значит, земля продолжает вертеться, а вместе с ней вертится множество галактик и планет, приближающих нас к свету истины.

Член Московской городской организации Союза писателей России, член клуба Центрального Дома Литераторов, лауреат и дипломант российских и международных поэтических конкурсов

Елена Севрюгина

Город февраля


Шальной февральский город,

я тоже — дуралей.

Вечернего кагору

себе и мне налей.

Взгляни в глаза по-братски.

Возьми за локоток.

Хочу стихами Барских,

а выйдет поздний Блок.

Ах, город-городишко,

веди сюда врача,

излечивать одышку

бутылкой первача.

А впрочем, много ль надо

целительной воды —

вдоль парковой ограды

до дома проводи.


Обнимемся, мой друже!

Что виснешь на дверях?

И мне немного душно

в последних февралях,

и я словами вспорот,

и речь, что в лодке течь.

Прощай, февральский город.

А хочется — до встреч…

Февраль. Днём

День лежал, читая дольники

про февраль и всё такое.

Кот дремал на подоконнике,

меж геранью и алоэ.


Чаем чёрным пахло в комнате,

мёд в стакане растворялся.

Стих черствел, нуждаясь в «комменте»,

очевидный и напрасный.


За окном, с библейской радостью,

снег валил не уставая.

Я поглядывал на градусник

да на уровень вай-фая.


И зимы дыханье ровное

изгибалось у порога.

Время шло тихонько в оное,

оборачиваясь строго.

Глушь

Суд небесный покамест «гуманн».

Исповедан? Иди и греши.

Первый снег и последний туман

не событие в нашей глуши.


Здесь собранием полным дома

в тесноте и обиде стоят.

Не читай этих полок тома.

В них конец и начало на «я».


В доме первом мужик и вискарь,

по столу кулаком, всё старо…

В доме два обитает сыскарь.

В каждом первом и каждом втором.


И так далее, и …ну и пусть.

Где б молился о чём, и о ком?

Я вернусь в эту глушь, я вернусь

правду пить и давиться глотком.

приготовишь чернила плакать…

Приготовишь чернила плакать;

Понесёшь — невтерпёж — прольёшь.

Кто-то будущий скажет: «Ах, как!»

Кто-то нынешний фыркнет: «Ложь»


Оботрут рукавами клерки,

типографский оставив след.

До смешного — как это мелко

по сравнению с вёрсткой лет!


Оттого и века смешались.

Потому и февраль не враль,

выбирая, верша, решая

кто великий — кого не жаль.

Зимние сны

Всё те же сны, не в масть пиковые.


Ответчицею — зима.


И как ты их не истолковывай,


и в раковину не смывай,


уже убежище альковное


душевное, под закрома,


теснит излишки дневниковые


затянутого письма.


И снова ночь, и сны пиковые,


но в краешке чужого сна,


висит счастливою подковою,


ответившая зима.

Зимнее окно

Гляжу в окно и — ничего.

Вернее, там одно и то же:

несёт соседка птичий корм,

следит за этим пара кошек…


Типичный день, типичный двор.

Качели, мусорка, машины.

Куда бы мой не ткнулся взор,

там всё измерено «аршином».


Из года в год всё тот же сюр

в окне, за окнами, из окон:

то Чарли Чаплина прищур,

то страшный вымысел Хичкока.


И дело, в общем, не в хандре:

всегда есть выход, хоть за угол;

сказать с улыбкою: «Харэ»,

припомнив давний номер друга.


Зимою так заведено —

в субботний полдник, после чая,

смотреть задумчиво в окно,

в нём ничего не замечая.

Это кто-то говорил

Неуёмная тревога


шьёт на сердце кружева


кропотливою иголкой:


внутрь — стежок, наружу — два.


Сердце, вышивка… Не бред ли?


Пальтецо с крюка сниму,


вдену пуговицы в петли,


выйду в зиму, нет — в зиму —


и пойду один сурово,


как по миру Гавриил.


«Холодок бежит за ворот».


Это кто-то говорил…

В сквере

Вот сядешь на скамейку, вот поймёшь,


без друга, без наставника, без стопки,


куда тебя несёт, ядрёна вошь,


а скоро вовсе вынесет за скобки.


Посмотришь в небо — кругом голова!


Заглянешь в душу — заболит в затылке.


Не зря мирок навскидку угловат.


А мир вокруг и впрямь всегда великий.


Да — истина, да — школьная, да — штамп.


Сидишь как Достоевский в книге сквера,


периферийным воздухом дыша,


И убеждаясь — не таким уж скверным…

До весны рукой подать…

До весны рукой подать.

Потекли зимы холсты.

Может нищему подать

две монеты доброты?


Может выпить с кем полста

за здоровье двух отчизн?

Три недели до поста.

Разошёлся альтруизм.


Засвербело, заскребло

предвкушение весны,

нестерпимо, под ребром

левым пятым и… черт с ним!


До весны достать рукой,

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 72
печатная A5
от 328