электронная
180
печатная A5
747
18+
В джунглях Москвы

Бесплатный фрагмент - В джунглях Москвы

Роман

Объем:
692 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4483-3594-5
электронная
от 180
печатная A5
от 747

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Часть первая. Ванёк

Глава первая

1

В деревню Варюнька приехала в субботу. Был тихий, серый и грустный день. Один из таких, когда не хочется выходить из дому, когда приятно сидеть у окна и смотреть на замершие, почерневшие от осенней сырости деревья, на влажные листья, тяжело повисшие на ветвях, на пустынный луг, по которому изредка торопливо прокатится машина или трактор с прицепом.

От автобусной остановки Варя шла быстро, по сторонам не глядела, опасаясь встретиться с любопыт­ными и насмешливыми взглядами односельчан. Шла и ежилась, представляя, как в каждой избе теперь у окна торчат бабы и обсуждают ее. Не могла же тетя Шура Пискарева не рассказать в деревне, как встрети­ла их с Колькой Хомяковым в городском сквере между кинотеатром и универмагом. Дернул же их черт днем потащиться в кино! Ну ладно, посмотрели и шли бы себе туда, где меньше людей. Так нет! В скверике захотелось посидеть!.. Уж больно день тогда был хо­рош! Пригревало сентябрьское солнце. Терпко пахло опавшими листьями. Ветерок приносил запах грибной сырости. Тонкие струйки небольшого фонтана тихонь­ко шелестели, будто нашептывали что-то кленовым листьям, покачивающимся на воде. Колька говорил Варюньке о фильме. Она слушала и не слушала. Ей было хорошо! Они шли под руку по аллее, выбирая скамейку, чтобы присесть. Вот тут-то и окликнула их тетя Шура, которая приехала в Москву за покупками и теперь отдыхала в скверике от толкотни в универма­ге. Варюнька вздрогнула, растерялась. Она понимала, что ей не надо показывать своего смущения, пыталась справиться с волнением, но еще больше терялась и краснела. Ведь под руку ее держал Колька Хомяков, чужой муж! А он не только не смутился и не растерял­ся, но даже обрадовался встрече с односельчанкой, привет родителям передал… Нет, не могла тетя Шура не рассказать о встрече с ними. Оттого-то и не радовал Варюньку приезд в родную деревню, оттого-то и ежи­лась она, представляя, как смотрят на нее из каждого окна. Но она ошибалась. Заметила ее только бабка Игнатиха, которая ждала из райцентра свою внучку и поэтому не отходила от окна.

— Кто это пошел-та? — прильнула она к стеклу, щуря слезящиеся глаза.

Ее дочь лениво посмотрела в окно и, зевнув, ска­зала:

— Варюнька! Любаньки Егоркиной…

А Варюнька тем временем повернула с дороги на тропинку, которая напрямик пересекала луг, перепры­гивала лощинку и выходила на ту улицу, где стояла их изба. Серую шиферную крышу Варюнька увидела, как только свернула на тропинку. Увидела серое крыльцо, желтую дверь, три темных окна… «Дома ли мать? — подумала Варюнька. — Дома, конечно… Сидит, небось, у окна, прядет или вяжет, изредка бросает взгляд в окно и гадает, не дочка ли это торопится по лугу? А что, интересно, делает брат? Читает? Читать-то он любит!»

Мать шила, сидя у окна. Увидела дочь лишь тогда, когда она поднялась на крыльцо.

— Ой, ой, доченька приехала! — заойкала мать, от­ложила шитье, засуетилась и заторопилась к двери.

Варюнька поставила сумку на табуретку и обняла худенькие плечи матери.

— Ты надолго?

— Нет, мам, ненадолго… — ответила Варюнька, вытирая выступившие на глаза слезы. В последнее время она стала «мокроглазая», плакала, даже читая книги, часто не только над горькой долей героинь, но и от умиления. — А где же Ванёк?

Лицо матери, осветившееся тихой радостью при появлении дочери, такой красивой, умной, да, да, ум­ной, ведь далеко не каждая девушка в их деревне поступила в институт, помрачнело, стало сухим. Мать считала, что Ванек отбился от рук.

— Поди узнай, где его носит, — ответила она. — Ужинать придет, и то хорошо!

— Ну и кобелина растет, — буркнула Варюнька, сделав сердитое лицо, хотя сейчас сердиться ей не хотелось. — Завтра же с собой увезу…

Она начала раздеваться. Мать суетливо помогала.

— Мам, я сама! — ласково говорила Варюнька.

— Ничо, ничо, — отвечала мать, забирая плащ у дочери и вешая его на гвоздь, вбитый в стену около двери, где рядом, на другом гвозде висели старенькая телогрейка и куртка брата.

2

А Ванек в это время шел по деревне. Неторопливо мерил улицу своими длинными ногами. Он заходил к приятелю Кольке Скворцу, но того не оказалось дома. Еще издали увидел Егоркин Валю Пискареву, тоже высокую, как и он, девушку с мягкими пухлыми щеками, и сердце его дрогнуло, как всегда при неожиданной встрече с ней. Ванек дружил с Валей уже два года, еще с девятого класса, но до сих пор смущался, видя ее. Егоркин спрятался за угол сарая и стал ждать с улыб­кой, волнуясь все сильнее и сильнее. Когда шаги Вали зашуршали рядом, Ванек с криком выскочил из-за угла навстречу девушке и хлопнул в ладоши.

— Ой, дурачок! — смеясь, отпрянула назад Валя, и пухлые щеки ее заалели.

Егоркин сгреб ее в объятья и чмокнул в мягкую щеку. Девушка испуганно обернулась. Улица была пу­ста. Валя оттолкнула Ванька, ласково говоря:

— Отстань! Мать увидит…

— Ну и что? Разве она не знает, что мы дружим?

— Совесть иметь надо!

— Ты куда топаешь? — спросил Ванек.

— В магазин.

— И я с тобой!

— Нет-нет! Не ходи, а то я вернусь.

— И я вернусь.

— Ну не дури! Прошу тебя, — притворно сердилась Валя.

Чувствовалось, что девушке приятна встреча с Егоркиным, приятно, что он ее обнял, приятно, что он хочет быть рядом с ней. Она и сама рада бы пройтись сейчас под руку с Ваньком, но посчитала это не приличным. Неудобно перед людьми. Им только дай повод, сразу сплетни пойдут. Потом из дому стыдно будет выйти.

— Ты сегодня в клуб придешь? — спросил Ванек.

— Не смогу, наверно… Работы ужас сколько! Устану.

Валя работала дояркой. Дел на ферме всегда было много. Валя уже привыкла и не очень уставала. Но она постеснялась сказать, что у нее сегодня банный день.

— Иди домой. Сестра твоя приехала, — проговори­ла девушка и направилась в магазин.

Значит, Варюнька приехала. Егоркин догадался, что приехала она за ним. После случая с бригадиром мать написала ей, чтобы она взяла его в Москву. Одного Ванька мать отпускать не решалась.

3

Валя бодро шла по лугу. После встречи с Вань­ком ей радостно было шагать по жухлой и влажной от вчерашнего дождя траве. Подходя к магазину, она заметила медленно выезжавшую из переулка машину Петьки Чеботарева, приятеля Егоркина. Петька постоянно заигрывал с ней. Обычно Вале нравилось внимание Чеботарева, был он, как и Ванек, высок ростом, но гибче, увереннее Егоркина, который был по подростковому неуклюж, и лицом Петька поприятнее, имел кучерявый чуб, но сейчас Вальке не хоте­лось видеть Чеботарева, слушать его шуточки. Она тороп­ливо пошла к магазину, небольшому финскому домику, стены которого были когда-то выкрашены зеленой краской. Чеботарев все-таки увидел Валю и, как она предполагала, повернул свой грузовик. Догнал он девушку, когда она поднималась по ступеням.

— Здорово, Валюха! — высунул Чеботарев свою русую кучерявую голову из кабины. Рядом с ним сидел Колька Скворец, коренастый, со смуглым лицом, спокойный парень.

— Привет, — небрежно кинула Валя и взялась за ручку двери, показывая, что ей не до них.

Парни выбрались из кабины и направились следом за ней. В магазине Петька обогнал Валю и первым подбежал к прилавку. Продавщица Вера сидела на низеньком стуле и читала книгу. Из-за высокого при­лавка виднелась только ее голова с коротко острижен­ными, вьющимися на концах волосами. Услышав шум открываемой двери, она оторвалась от книги и воп­росительно взглянула на вошедших.

— Взвесь-ка нам, Веруня, конфет. Грамм триста, — быстро сказал Чеботарев.

Вера нехотя поднялась и спросила:

— Каких?

— Самых лучших!

Девушка взвесила и подала кулек Чеботареву. Тот, любезно улыбаясь, наклонился к Вере и протянул ей кулек.

— Угощайся!

Сейчас Петька нравился самому себе, чувствовал себя истинным кавалером.

Вера усмехнулась, глядя на него. «Кривляка!» — по­думала она, но руку в кулек сунула и вынула одну конфету. Чеботарев ей не нравился. Не нравились его пошлые шуточки, навязчивая бойкость, нахальство. Когда она приняла магазин, окончив торговое учили­ще, Петька начал ухаживать за ней. Ухаживал он так усиленно и глупо, что она его возненавидела. Подруги передавали ей, что он хвастался, будто собирается на ней жениться.

Чеботарев протянул пакет Вале.

— А это тебе!

— Чей-то ты так расщедрился? — спросила Валя, вынимая конфету.

— Бери все! Бери, бери… Я в спортлото выиграл!

Когда ребята отъехали, Колька Скворец сказал Чеботареву:

— Что ты все с Валькой заигрываешь? У них с Егоркиным вроде бы по серьезному…

— Я тоже не баловаться хочу, — ответил Чебота­рев, глядя на дорогу. — Нравится она мне! Давно нра­вится… Женится, что ли, он на ней? Ему еще в армию сходить надо, а за это время она все равно замуж выйдет… Так лучше я на ней женюсь, чем она кому-то достанется…

Мысль о женитьбе на Вале пришла Чеботареву минуту назад после замечания Скворца и очень ему понравилась. Как же он раньше об этом не подумал? Ванек-то еще сопляк! Семь девок сменит до женить­бы… На душе Чеботарева вдруг стало светло и прият­но, словно он и впрямь выиграл в спортлото прилич­ную сумму. Как же это раньше ему в голову не прихо­дило, спрашивал он сам себя, радостно улыбаясь. По­думывать о женитьбе Петька стал после того, как побывал в квартире Андрея Пузанова на центральной усадьбе. Квартира у него была двухкомнатная в новом двухэтажном доме, обстановка городская: гарнитур, холодильник, ковер на полу, телевизор и даже малень­кий низкий столик с журналами «Крокодил» и «Сме­на». Больше всего понравился Чеботареву столик с жу­рналами и кресло рядышком. Пришел с работы, помылся в ванной, уселся в кресло возле столика и ли­стай журналы, прислушиваясь, как позвякивает посудой на кухне жена. Или на диван ложись и играй с маленькой дочкой. А после ужина всей семьей те­левизор смотреть! Чем не жизнь! Кстати, когда Чебо­тарев пришел к приятелю, он вместе с женой и дочкой телевизор смотрели. Вот тогда-то и защемила у Петь­ки душа! Да к тому же председатель намекнул ему, что, мол, двухкомнатную сразу выделит, если он же­нится. Третий дом на центральной усадьбе возводят. Масловка-то, деревня Петькина, последние годы дожи­вает, все равно переезжать надо… Вот и стал он при­сматриваться к девчатам. Сначала приглянулась ему медсестра, но она вышла замуж за Славика Захарова, тоже шофера. Потом в деревне появилась Вера, про­давщица. Долго увивался вокруг нее Чеботарев, но она ни в какую! Уперлась, и все! Валя ему нравилась давно. Без улыбочки, без шуточки в ее адрес мимо пройти не мог. Но все это так, несерьезно. Может, потому, что дружила она с Егоркиным, а они вроде считались приятелями, хотя Петька два года назад вернулся из армии, а Ванек еще ждал призыва. И только теперь, когда Скворец упрекнул Чеботарева и он начал опра­вдываться, ему в голову пришла такая чудесная мысль. Как же это он раньше не додумался? Ай-яй-яй! Грудь Петьки распирало от ликования, словно Валя уже дала согласие стать его женой. Теперь-то, он знал, жизнь его пойдет совсем по-иному! Теперь-то он может и Сквор­ца с его Тамарочкой опередить!

Колька Скворец гулял со своей бывшей одно­классницей. Дело у них шло к свадьбе. Они подумы­вали сыграть ее зимой. Но ни Тамарочкины, ни Колькины родители об этом еще не знали.

4

Варюнька ела щи, а мать сидела напротив, горес­тно подперев щеку кулачком, и рассказывала о продел­ках сына:

— А на прошлой неделе что учудил! Бригадиру нашему, Сундуку, написал, что в карты его проиг­рали…

Варюнька поднесла ложку ко рту и застыла, глядя удивленно на мать.

— Да, вот так! Это Кузьмич, конюх, подучил их…

В деревне не любили бригадира. Прозвище у него было Сундук. Человек он упрямый, вздумает что, прав ли, не прав, а на своем стоит, в сторону не свернет, не уступит. Покричать любит, чуть что не по нем, так и поехал — не остановишь! Но эти грешки люди про­щали, дело он свое знал. Не прощали иного: путал он частенько колхозное добро со своим, а других за это судил строго. Однажды ночью встретил Кузьмича, колхозного конюха, с мешком силоса, и пришлось тому водкой откупаться. Кузьмич, пользуясь тем, что на Сундука многие обиду держали, через некоторое время вечером за игрой в домино подговорил ребят в виде шутки написать бригадиру послание. Писать взялся Ванек. Ему под общий хохот стали диктовать письмо, предлагая разные варианты. Но Егоркин из­брал сухой текст, без лишних слов и эмоций. Изменяя почерк, написал бригадиру, что его проиграли в карты и спасти может только отказ от бригадирства. Сундук получил письмо и в тот же день принес председателю заявление об уходе. Председатель посмеялся над ним и порвал заявление. Сундук остался бригадиром, но, как стемнеет, торопился домой, в поле не задерживал­ся… А через неделю все выплыло. Проболтался кто-то. Разъяренный Сундук ворвался утром в избу Егоркиных. Ванек, увидев бригадира, сразу понял, что к чему. Бригадир здоров был когда-то, но теперь силы были не те, и ловкость пропала, одна злость осталась. Пер­вый натиск Егоркин выдержал без особого труда, а по­том мать вмешалась.

Мать, рассказывая о шалостях Ванька, печально качала головой.

— Он так и в армию не попадет, нет! В тюрьме скорей окажется…

У Варюньки от возмущения пропал аппетит. Ей не терпелось увидеть брата, пока не остыла. Ишь что творит, что выделывает!

— Ничего, завтра увезу! — строго проговорила она. — Не надо было тебе летом его в деревне удерживать, когда в институт не поступил. Ведь он рвался на завод…

— Жалко вас все, — вздохнула мать. — Хочется как лучше. Ведь ему в армию скоро…

Она вдруг засомневалась, правильно ли делает, отправляя сына в город. А вдруг он там в шайку какую попадет, запьет еще? Братья-то ее по отцу там, в Москве, отчаянными выросли. Старший Степка из тюрьмы в тюрьму перепрыгивает. Эх-хе-хе! Знать бы, где лучше? Мать представила, как она будет коротать одна длинные, зимние ночи, ждать в полудреме из клуба сына, забыв, что его нет, что он далеко. Да и ему каково ль будет там, среди чужих людей! Кто поворчит на него, удер­жит от дурного поступка? Мать представила все это и загрустила, запечалилась.

— Вот он, явился! — всхлипнув вдруг, проговорила она и промокнула глаза кончиком белого застиран­ного платка.

Варюнька выглянула в окно. К крыльцу, чересчур старательно обходя лужу, которая всегда появлялась под окнами избы после дождя и весной, когда таял снег, неторопливо шел, будто крался, выбирая куда ступить, длинный и по-мальчишески худой брат. По­дойдя к крыльцу, он кинул быстрый взгляд в окошко, взялся рукой за столб и, наклонив голову, начал чи­стить подошвы сапог о железный обод колеса от ком­байна, специально для этого лежащий около крыльца. Длинные прямые волосы, спадая на щеки, закрывали лицо «Дубинушка непутевая!» — хмуро думала Ва­рюнька, готовясь накинуться на брата, как только он переступит порог.

Но Ванек не торопился. Он старательно очистил сапоги от грязи, осмотрел их со всех сторон и вдруг повернулся и побрел за сарай, присевший на одну сторону, отчего его дверь сильно перекосилась. Жалкий вид сарая сейчас остро бросился Егоркину в глаза. Он нахмурился и отвернулся, словно избе­гая его осуждающего взгляда. Весной завалится, по­думал он, а мать одна ничего не сделает. Раньше надо было думать. Прохудившуюся крышу уборной он тоже раньше не замечал, вернее, она как-то не заде­вала душу. Уборную он построил сам три года назад, перед намечавшейся свадьбой Варюньки и Кольки Хомякова.

Хомякова в их семье уважали. Он в то время закан­чивал институт, а ухаживать за Варюнькой начал, когда они еще учились в школе. Она тогда обидно, порой даже грубо подсмеивалась над ним. Но Колька все равно тянулся и тянулся к ней. Варюнька, добрая и отзывчивая дома и с подругами, с ним становилась капризной, ехидничала. Хомяков в таких случаях крас­нел, мрачнел и, подавленный, отходил от нее. Некото­рое время старался избегать Варюньки, но вскоре не­заметно оказывался рядом. После школы Колька по­ступил в институт и уехал в Москву. Он был старше на два года. Она заскучала, и когда Колька приезжал на праздники, становилась с ним кроткой и ласковой.

Окончив школу, Варюнька уехала в Москву и устрои­лась работать на фабрику. Дело шло к свадьбе, но Колька Хомяков вдруг поразил всю деревню: получив диплом, расписался с москвичкой, своей однокурс­ницей.

— Хватит тебе шуметь! — попытался остановить Ванек сестру, которая начала возмущенно отчитывать его, едва он появился на пороге. — Сам все знаю!

— Знаешь, а что же делаешь! Мать-то, смотри, из-за тебя еле ходить стала! Тебе кормить ее надо, а ты все норовишь за ее спину спрятаться! — крича­ла Варюнька. Она чувствовала, что слова ее не до­ходят до брата, и старалась распалить себя. Но, стран­но, злиться ей не хотелось. Понимала, что не совсем права.

— Хватит гудеть! Раз в год приедет — и сразу гу-гу-гу! — Ванек подошел к сестре, сел рядом и попытал­ся обнять. — Ну и свекровка из тебя выйдет!

Варюнька сбросила его руку с плеча, но смягчи­лась.

— Бригадир чем тебе не угодил, а? — спросила она, стараясь говорить как можно строже. Нахмурила бро­ви и отодвинулась от брата.

Ванек, не обращая внимания на слова и тон сестры, вновь попытался обнять ее, говоря:

— А ты, сеструха, как помидор стала. Круглая, румяная. Скоро мне подушки в город везти?

Мать вдруг засмеялась, вытирая мокрые глаза платком.

— Ну, вот и поговори с ним, — сказала она сквозь смех. — Ты ему про попа, а он тебе про пряники!

Варюнька резко хлопнула по костлявой спине брата.

— Здоровый вырос, дылдушка! А ума не нажил!

Ванек шутливо выгнулся, чувствуя, что гроза ми­новала, и, видя, что сестра намеревается стукнуть его еще раз, со смехом вскочил с сундука и отбежал к печке.

— Знаешь, как говорят: тридцать лет — ума нет, не жди — не будет, а мне до тридцати еще ого-го! Набе­русь!

— Ты наберешься, наберешься! Последнее, что есть, растеряешь, — ворчала сестра.

— И еще говорят: двадцать лет — силы нет, не жди — не будет, — не слушал ее Ванек. — Мне до двадцати еще надо дожить, а смотри! — Он сгреб сестру и поднял на руки.

Она начала болтать ногами в воздухе, стараясь вырваться.

— Отпусти! Ну, отпусти же!

— Лампочку разобьете! — смеялась мать.

— Что ты все такая маленькая? — спросил Ванек, опуская сестру на сундук.

— Ты хотел, чтобы я была, как Валька твоя, да? — ответила сестра.

— А разве плохо?

— Чего же хорошего, — сказала Варюнька и засме­ялась, обращаясь к матери: — Во, мам, смотри, как он мозги пудрить умеет, а?

— Он такой! — улыбалась мать. — Натворит и тут же выкрутится.

— Скажи, зачем бригадиру письмо послал? Что он тебе сделал? — вновь стала наступать сестра, но уже не так сердито. — Не знаешь, что за такие штуки бывает?

— А ты что, забыла, как мы с тобой траву в куку­рузе нарвали, а он ее забрал? Куда наша корова тогда делась, помнишь? А когда отец умер, лошадь он нам хоть раз без бутылки дал?

— Ну, вспомнил! Когда это было!

— Когда бы ни было, а было! Тогда мы во какие были. — Ванек показал рукой, какие они, по его мне­нию, были в то время. — Слова за себя сказать не могли. — Теперь пора пришла расплачиваться!

— «Пора пришла»! — передразнила мать. — Он и сейчас тебя в бараний рог скрутит. Жидок еще! Забыл, как он тебя надыся по избе гонял?

— Ой, гонял! Да если бы не ты, я бы его так погонял, что он дорогу бы к нашему дому забыл!

— Сиди уж, гоняльщик… Собирай свои вещи, за­втра с первым автобусом на станцию поедем, — сказа­ла Варюнька.

— Как! Завтра? — воскликнул Ванек.

Он знал, что мать наконец решилась отпустить его в Москву. И все-таки слова сестры прозвучали для него неожиданно.

— Почему завтра? Завтра воскресенье. Можно и в понедельник уехать! Побудь хоть денек!

— Завтра поедем, — решительно проговорила сест­ра. — Мне в понедельник на занятиях надо быть!

5

К вечеру, когда день начал густеть, темные зеленя на дальнем бугре стали удаляться и исчезать в медлен­но опускавшихся сумерках, Ванек с двумя пустыми ведрами отправился по меже вниз к речке. По ее берегу росли густые кусты ветел. На влажно-черной земле вспаханного трактором огорода кое-где серели вымы­тые дождями бока картофелин, не замеченные в бороз­де во время уборки. Мать пока не собрала их. Земля, за лето отдавшая все свои соки, отдыхала, набиралась новых сил. Ветлы на берегу реки стояли притихшие, привыкали к наготе осенней, дремали кротко, пригото­вившись в дремоте переждать колючие осенние дожди, зимние пронизывающие ветры и морозы, от которых ветви становятся хрупкими и ломаются при малейшем прикосновении. Егоркин смотрел грустно на землю, по которой он столько раз проходил с тяпкой, пропалы­вая картошку или лук, на притихшие ветлы, на хмурые облака, бежавшие неизвестно куда совсем низко над землей, и вспоминал недавний разговор со своим родственником Дмитрием Анохиным о том, что счастья в чужой стороне найти невозможно. Анохин постарше Ивана на шесть лет, работает он в Москве редактором в издательстве и учиться во ВГИКе на кинодраматурга. В августе приезжал в Масловку родителей навестить. Дима говорил, что и в родном краю мож­но всю жизнь промаяться, а уж в чужом… Он спраши­вал: посчитай, сколько из Масловки в последние де­сять лет уехало ребят, и назови хоть одного, кто счастлив. Иван перебирал в памяти уехавших одно­сельчан и убеждался в правоте Анохина. Одни спи­лись, другие из города в город скачут, нет им места нигде, третьи в семьях не ужились, в одиночестве мыкаются. Теперь и его, Ивана Егоркина, очередь покидать дом настала. Почему так? Дома вроде никто не хаял деревенской жизни, сестра с недавних пор учится в Москве. Никто туда не тянул, не заманивал. Книги если только? Книги Ванек читать любил, но ни в одной из них не встретил такой деревенской жизни, какую видел вокруг себя, какой жил сам. Где-то была иная, радостная жизнь без больших забот и тревог. На родной земле ее не было, а узнать хотелось.

Иван зачерпнул воды из речки, поставил ведра на берегу и сел на сухую траву, стал думать с грустью о матери, остававшейся в одиночестве, о будущей жиз­ни в городе.

— Варюньк, ты в клуб пойдешь? — спросил Ванек вечером у сестры.

— Чёй-та она там не видала? — ответила за Варюньку мать. — По грязи лазить. Посмотри, темноти­ща какая!.. Ты ступай, ступай один, не совращай! Тебя-то, я знаю, семью кобелями не удержишь! А нам поговорить надо…

— Ладно, я пойду, — сказал Ванек, натягивая рези­новые сапоги с опущенными до самой подошвы голе­нищами.

Но, собравшись, не уходил. Топтался у порога. Ему хотелось попросить денег у сестры так, чтоб мать не узнала. Деньги нужны были ему для того, чтобы уго­стить ребят напоследок. Сам-то Ванек не тянулся к ви­ну, да перед приятелями было неудобно. Скажут, уд­рал втихаря. Но, главное, можно кого-нибудь из ребят послать к тете Шуре Пискаревой за бутылкой и вы­звать Валю. Она-то не знает, что он рано утром уедет, и в клуб, наверное, не придет. Значит, Ванек даже не попрощается с ней. Это особенно его огорчало.

— Варюньк, поди сюда… — позвал он сестру.

Она подошла.

— Дай мне пятерочку!

— Зачем тебе?

— Да, понимаешь, — сконфузился Егоркин. — Дол­жен я Петьке Чеботареву.

— Завтра отдашь.

— Когда же, утром-то уезжаем. Я тебе завтра же отдам. Мне мама на дорогу даст!

— Ну ладно…

— Ты только тихо, чтобы мама не заметила.

— Да ладно, ладно уж.

На улице темь непроглядная. Казалось, ее можно было физически ощутить: протянешь руку и дотро­нешься до темноты. Неприятное ощущение, какой-то озноб, как всегда, когда Егоркин выходил из дому в такую темноту, охватил его. Захотелось вернуться к свету, в уют. Но Ванек пересилил себя, спустился по ступеням, обошел лужу возле избы, освещенную свет­лым квадратом из окна, нащупал калитку и прислу­шался. Кто-то шел по дороге по направлению к клубу. Грязь в ночной тишине громко чавкала под ногами. Петька, должно быть, решил Ванек. Не заходит что-то. Думает, я в клуб не пойду. Егоркин закрыл калитку и позвал:

— Петьк, это ты?

Шаги затихли.

— Это ты кому? Мне? — спросил голос из тем­ноты.

— Извини, дядь Вась! Я ошибся!

Грязь вновь зачмокала под сапогами дяди Васи, колхозного пастуха. Ванек вдоль забора направился к Петькиной избе.

Чеботарев собирался в клуб. Егоркин как бы между прочим сказал, что завтра уезжает в Москву. Тот недо­верчиво уставился на него.

— Не трепись!

— Чего мне трепаться?

— Ну и правильно! — поддержал Чеботарев. — Че­го здесь околачиваться!

Потом, когда они шли по улице, Чеботарев спросил:

— А в Москве ты куда?

— На завод, — охотно ответил Егоркин. — Я еще летом хотел, да мать уговорила в деревне остаться. Я ведь все равно поступлю в машиностроительный.

— Поступишь! — недоверчиво хмыкнул Петька. — Туда желающих небось…

— Поступлю, — уверенно сказал Ванек. — В армию возьмут — после армии поступлю. Я и в этом году туда только балл недобрал…

Летом Ванек на завод не попал: мать отсовето­вала. В институт готовиться можно и дома, говорила она. Даже лучше, никто мешать не будет. Учи себе и учи!..

Жизнь в деревне была привычной, а какая она в городе, неизвестно. Неизвестность манила Ванька, но и пугала. Он решил отложить поездку до конца уборочной и пошел штурвальным на комбайн к своему приятелю Кольке Скворцу. Уборочная кончилась, но Егоркин остался дома. Теперь уж незачем ехать, думал он, все равно в армию призовут.

«Ишь, как здорово дело пошло! — думал Чебота­рев. — Не успел подумать о Вальке, как Ванек сам с дороги убирается. Судьба, видать!»

— А Валька знает, что ты завтра уезжаешь? — спросил он.

— Нет, не знает… Слушай! — вдруг спохватился Егоркин, решив, что Петька может вызвать девушку. — Я тебе пятерку дам, сгоняй к тете Шуре, попроси у нее бутылку. И Вале скажешь, что я уезжаю. Пусть в клуб придет…

— Нет. К ним я не пойду, — отказался Петька.

— Почему?

— Не пойду, и все!

В клубе, когда пришли туда Петька с Ваньком, никого, кроме заведующего, не было. Завклубом Пет­рович раньше был трактористом, попал в аварию и сломал руку. Пока Петрович был на больничном, его уговорили временно принять клуб, а то его даже от­крывать некому: прежний заведующий уволился. Петрович так и остался завклубом. Он был заядлым игро­ком в домино и карты и, едва увидев приятелей, нетер­пеливо зашуршал костяшками по столу.

— Ну что, погнали?

— Давай, Петрович! Сейчас мы тебя сделаем сы­ном козы!

— Вы хотя бы ноги хорошенько вытирали, — сер­дито сказал завклубом, взглянув на комочки грязи, отскакивающие от сапог ребят при каждом шаге.

Закряхтел, застонал под ударами костяшек крепко сбитый многострадальный клубный стол.

Потихоньку, по одному и группами собирались ребята. Девчат не было. Появлялись они обычно по воскресеньям, когда приезжали из школьного интерна­та, который находился на центральной усадьбе колхоза.

В начале семидесятых годов, когда молодежь из села потянулась в города, Масловка еще стояла креп­ко, насчитывала сотню дворов. Клуб ее в летние вечера был забит молодежью. Парни сюда съезжались со всех окрестных деревень. Потный гармонист рвал мехи гар­мони. Пол дрожал от девичьих ног, выбивающих дробь. Теперь молодые, обзаведясь семьями, перебира­ются на центральную усадьбу в новые дома со всеми удобствами.

— Ты, говорят, в город сматываешься? — спокойно и как-то равнодушно спросил у Егоркина Колька Скворец.

— Завтра с утренним…

Ванек уже остался «козлом» и уступил приятелю место.

— Так быстро? И банку не поставишь? Ты даешь!

Скворец презрительно усмехнулся и скорчил удивлен­ную рожу, словно Егоркин совершил недостойный по­ступок, которого от него никак не ожидали. Колька с отцом выпили по стопке за ужином, и теперь он, решив, что не увидит сегодня Тамару, загрустил. По такой грязи с другого конца деревни она не придет. Отец не пустит. И вызвать нельзя! Однажды Скворец пытался, постучал в окошко над ее кроватью. А отец на крыльце оказался. Эх, и мчался Скворец по деревне! Если бы, говорит, время засекли, точно бы мировой рекорд зафиксировали на стометровке.

— Почему не поставлю, — обиженно отозвался Ва­нек на вопрос Скворца. — Я пятерку прихватил с собой. Сбегай к тете Шуре, может, у нее есть? И Валю заодно вызови…

— А что же ты сам? Тебе-то она не откажет…

— Нет, я пас. Иди ты, если хочешь…

Пискаревы появились в Масловке недавно. Четыре года назад. Приехали они из Челябинска. Тетя Шура родом была из Масловки, но ее во время войны, семнадцатилетней девчонкой, завербовали в Челя­бинск, на завод. Ох, как не хотелось ей туда ехать! До этого она дальше соседней деревни не отлучалась. Сколько слез было пролито!.. Председателем тогда был Сундук. Никто и по сей день не знает, каким образом ему удалось получить броню на все четыре года войны. Поговаривали, будто бы у него друг в во­енкомате сидел. Но это лишь догадки. От Сундука зависела судьба семнадцатилетней Шуры. Он, зная, как не хочется ей уезжать в далекие края, вызвал ее к себе в кабинет и намекнул, что может убавить ей года, и она останется в деревне, если только согласится… Шура не согласилась.

После войны она вышла замуж в Челябинске и ро­дила двух детей. Сын, Сергей, служил в армии. Муж к старости обо всем забыл, кроме вина. Тетя Шура не выдержала, развелась с ним и вернулась в деревню. Здесь купила избенку и стала работать в колхозе.

Чеботарев внимательно прислушивался к разгово­ру Егоркина со Скворцом и, когда Ванек отказался пойти к тете Шуре, быстро предложил свои услуги.

— Давай деньги! Я сгоняю… Только не к тете Шуре… Я знаю куда…

— Дуй, — согласился Скворец.

Окна клуба осветила фарами машина. Пофырчав, она остановилась у входа.

— Механик приехал, — сказал Чеботарев, поднимаясь, чтобы идти за бутылкой. — Гад бу­ду, работу нашел.

Хлопнула дверь, и вошел механик — молодой па­рень с приятным добродушным лицом и девичьими глазами. Слыл он в деревне человеком требователь­ным, энергичным и справедливым. Ненужную работу делать не заставлял, поэтому редко ему прекосло­вили.

— Не поеду! Не уговаривай! — шутливо закричал Петька, едва механик открыл дверь.

— Я не за тобой, — засмеялся механик. — Ты мне завтра будешь нужен. Машина в порядке?

— Как часы!

— Скворцов, — обратился механик к Кольке. — Возле мельницы колхозный автобус застрял. Выручать надо. Мы машиной пробовали, не берет!

— Как кого выручать, так Скворцов! — проворчал Колька, но домино отложил, вылез из-за стола и взял свой магнитофон. — У меня, может, свидание сего­дня!

Скворец после уборочной пересел с комбайна на трактор. Ворчал он сейчас просто так, знал, что в Мас­ловке на ходу только его трактор. Остальные или на ремонте, или на центральной усадьбе.

— Не сбежит твоя Тамарочка. Не сбежит! — улыб­нулся механик. — А если заскучает, я тебя заменю.

— Я те заменю! — поднял Колька кулак к лицу механика.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 180
печатная A5
от 747