электронная
18
печатная A5
303
16+
В Братстве зажжённой искры. Альманах. Выпуск 5

Бесплатный фрагмент - В Братстве зажжённой искры. Альманах. Выпуск 5

Стихи и проза


Объем:
144 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4490-7518-5
электронная
от 18
печатная A5
от 303

Авторские разделы

Витковский Евгений. Лирика двух столиц.

Лукницкий Феликс. Возраст решений.

Валеев Равиль. Крымский цикл.

Григоров Амирам. Бежать сквозь тамбур…

Каган Виктор. И остаётся только…

Мощенко Владимир. Эта строчка.

Мельников Дмитрий. Умер дед…

Подобед Алена. Я упал вчера с горы.

Сухова Элина. Человечки

Грозный Александр. Простые слова для осеннего джаза…

Прашкивская Лариса. Сны о вечном.

Гуревич Сева. О фальши.

Лукас Кристина. Тридцатый век.

Ярославович Андрей. Пантомима слова.

Пичугин Ярослав. За край моста.

Рослов Павел. Знаете ли вы украинскую ночь?

Ирбе Саша. В час утра над Москвой.


Более подробную информацию об авторах можно найти в Интернете.

Евгений Витковский

ЛИРИКА ДВУХ СТОЛИЦ

Тянется пятидесятый псалом,

еле мерцает лампада.

Перекрестились под острым углом

два Александровских сада.


Кружатся призраки двух городов,

кружатся в мыслях и датах

вальс петербургских двадцатых годов,

вальс москворецких тридцатых.


Ветер колеблет листву и траву,

и проступает ложбинка,

та, по которой неспешно в Неву

перетекает Неглинка.


Тени и света немая игра,

приоткрывается взору

то, как по Яузе ботик Петра

переплывает в Ижору.


Это два вечных небесных ковша,

это земная туманность,

это не то, чего просит душа,

это бессмертная данность.


Можно стремиться вперед или вспять,

можно застынуть угрюмо,

можно столицы местами менять —

не изменяется сумма.


Вот и рассвет, просыпаться невмочь,

и наблюдаешь воочью,

как завершилась московская ночь

питерской белою ночью.


Память неверная, стершийся след,

временность и запоздалость —

то, чего не было, то, чего нет,

что между строчек осталось.


Белая ночь обошла пустыри,

небо курится нагое.

Две повстречавшихся в небе зари

движутся на Бологое.

МИСТЕРИЯ ЛИВНЯ

Нет ни слова о них ни в каких фаблио:

не поверит в них ум ни один недалёкий:

всей-то жизни полдня им, несчастным и.о.,

им, доверчивым врио родной Самотёки.


Впрочем, если б не дождь, никому никогда

не слыхать бы о них даже сплетен на рынке,

этих жутких быличек, о том, как вода

превращается в море над руслом Неглинки.


Поначалу ручей, чуть попозже — река,

этот ливень дорогу спешит обезбрежить.

В мутной пене плывет что-то вроде снетка,

что-то вроде ерша — водопольная нежить.


Хлещет буря, куски облаков полоща,

пляшет с молнией гром, как с сестрицею братец,

не-голавль догоняет совсем-не-леща,

рассекая косяк не-совсем-каракатиц.


Но плывет мелюзга, убедись да позырь:

упражняется пена в пустом пилотаже,

пробежал три вершка, да и лопнул пузырь,

и со всеми другими история та же.


Но и той, уцелевшей в пути голытьбе,

что умчалась на юг, весь бульвар измазюкав,

никуда не удастся нырнуть на Трубе —

там шипит и кипит водовертье у люков.


И нырнувшим приходится быть начеку,

у хозяев Неглинки не празднуют труса:

в темноте предстает чужаку-новичку

низовое болото, трясина, чаруса.


Под землей начинается путь в антимир:

здесь колодезник в черном безумье хохочет,

здесь балчужник для змей понастроил квартир,

здесь бакалденник зубы щербатые точит.


Только черту едва ли опасен шайтан,

никогда не воюет изнанка с исподом,

все растут пузыри, все вбирают метан,

все грозят на свиданку рвануть с кислородом.


Убирайся с дороги, соплю не топырь,

уползи за Можай от сливного колодца:

по Неглинке плывет исполинский пузырь,

и, похоже, вот-вот под Манежем взорвется.


Только пыжится это чудовище зря,

в небесах на восток уползли диплодоки,

оборвалась короткая жизнь пузыря,

и закончился дождь, и сухи водостоки.


…Водяные о чем-то своем в черневе,

успокоясь немного, бурчат неохоче,

и с трудом засыпают, и в Нижней Москве —

ни рассвета, ни дня, ни заката, ни ночи.


ГЕРМАН РОРШАХ. ДЕСЯТИКЛЕТКА. 1914

Ю. С. Савенко

Храпит при капитанше генерал.

Поручики — при генерал-майоршах.

Россию местом жительства избрал

психолог Герман Ульрихович Роршах


Веснушчат россиянин, конопат,

скорее водки хочет, чем молебна,

а то, что он полнейший психопат —

так это психиатру и потребно.


Гардемаринш, полковниц и майорш

решил швейцарец изучить настырный:

у россиян в мозгах полнейший ёрш

у русских баб мозги — бурдюк чихирный.


У них мозги — прокисший маргарин,

короче, не мозги, а ужас тихий.

Майор, полковник и гардемарин

в России тоже безусловно психи.


В Россию доктор ехал с мыслью той,

что очень хороша у русских проза,

что здесь живет великий Лев Толстой,

которого оклеветал Ломброзо.


Я непременно здесь упомяну,

о том, как доктор угодил в ловушку:

он даже выбрал русскую жену,

и захотел в российскую психушку.


Страна врача душила, как питон.

Вскипела в нем фантазия больная,

и десять клякс запечатлел картон:

и каждая из них была двойная.


Скажите, что бы значило сие?

У пациента сердце обмирало

когда давили тяжким пресс-папье

капустницу, монарха, адмирала.


Тянули пациенты кто куда:

увидят двое — пятку, третий — ухо,

кому-то там мерещилась еда.

кому-то представлялась половуха.


Он так пытался стать незаменим,

и так не мог никак угомониться,

что ни одна не пожелала с ним

вязаться подмосковная больница.


Так подложили доктору свинью,

тут закипела в нем волна протеста:

он отвалил в Швейцарию свою

на прежнее насиженное место.


Тут хорошо бы кончить карнавал,

но не накинешь через пропасть мостик,

из коей на Россию наплевал

великий мастер психодиагностик.


Швейцария не Русь, и посему

России доктор — как на пятке чирей.

Похоже, что диагноз ни к чему

там, где царят шизуха и делирий.

Все — 2016

Феликс Лукницкий

ВОЗРАСТ РЕШЕНИЙ

Когда тебе — до сорока,

И ты не лодырь в языках,

И времени ещё — река

И даже море, —

Тебе на Запад путь открыт,

И там любое из корыт

По горло удовлетворит,

И даже боле.


…Но вот — и с English ты на ты,

И с прошлым сожжены мосты,

И ты дошёл до той черты,

Когда забота

О будущем — уже не гнёт,

И всё само собой идёт,

И у тебя приличный счёт,

И рядом кто-то


Всё гармонично, Dear Sir,

Но жизнь порой, как пресный сыр,

И тянет в экс-СССР,

Где ты родился…

И взят билет. И ты летишь.

Не в Копенгаген, не в Париж.

И силуэт знакомых крыш

В окне явился.


Вот и посадка: Ленинград!

И сердце бьётся невпопад,

И ты смущён, и очень рад,

Что он на месте.

Ведь с детства в нём тебе знаком

И каждый мост, и каждый дом,

И Летний Сад… И в горле ком —

Вполне уместен.

1998.

ДОРОГА В ИЗЯСЛАВЛЬ

Сорок шестой… Из Шепетовки

Путь держим в воинскую часть.

Подводой — в тряской джигитовке —

Нам предстоит часов пять-шесть.


А в части той — кавалерийской

Служил двоюродный мой брат.

К нему нас — с некоторым риском

Отправил в лето Ленинград.


После голодных лет Блокады,

После бомбёжек и сирен, —

В садах белеющие хаты

Меня невольно брали в плен.


Телега нехотя скрипела,

А мама, косы распустив,

Украинские песни пела —

Дороге долгой супротив.

И звонко лился мамин голос

Среди окрестной тишины,

И уходил из клеток голод.

И больше не было Войны.

2004

* * *

«Я знаю — никакой моей вины…»

(А. Твардовский)

Я знаю — никакой моей заслуги,

Что пережил я засухи и вьюги,

Что высушили-вымели страну.

Что выжил и в Блокаду, и в Войну.


Что я прошёл Науки путь тернистый

Наперекор апологетам расы чистой,

И в крутизне, когда себя искал

(И находил), я не соскальзывал со скал…


И вот — к последнему уже причалил брегу,

И бес в ребро, и поклоненье Бегу.

Ведь с детства Бег — моё второе «я»…

Пожалуй, в этом лишь заслуга есть моя.

                                                        1999


* * *

«Укажи мне только лишь на глобусе…»

                                               (Из песни)

«Но ещё таких пунктиров нету,

По которым нам бродить по свету.»

                                     (Из другой песни)


На Дюссельдорфщине моих друзей-знакомых, —

Пожалуй, с дюжину, а может быть, и больше.

Плюс в Новой Англии — с десяток чтут законы,

Плюс — в Калифорнии, и плюс — Янина в Польше.


А ведь по глобусу мы знали мир детально.

Под сенью лозунгов мы жили — не тужили.

Но были жёстки и незыблемо фатальны

Запреты — те, что нас с дет-сада окружили.


…Мы изменились: и свободны, и крылаты.

И нет лишь опыта свободного полёта.

Мы — без вины опять привычно виноваты,

И, как в былом, даём кормёжку анекдотам.


Так будьте счастливы, развеянные в мире,

Друзья-знакомые — «птенцы гнезда Петрова».

Ни километры не разделят нас, ни мили,

Вот только были бы подольше вы здоровы.

                                                                  2000


ЧАК

                                                            Нине


Чак — камчатская лайка, годам к четырём —

Тепло прижался к моей щеке.

Хозяин Чака чудит за рулём,

Джип-турбо послушен его руке.


Позади вздремнули два рюкзака

(К перевалу взойдут на наших плечах).

До старта 12 км, а пока —

На рюкзаках возлежит Чак.


И пока — пассажирами мы, налегке,

А за окнами лес и дождь стеной,

Прижимается Чак к моей щеке.

Понимает: мы с ним — крови одной.

7.08.04 Камчатка

* * *

От вырубленных в корень колоннад,

Увезенных из Греции и Мальты

На стройки Рима, —

                      веет странный хлад.


В отличие от нашего базальта

Или гранита. С ними мне тепло.

Мне с ними в Питере сродниться повезло.

                                                              2002


* * *

Фары тревожно и ощупью жгут темноту.

                                                      А луна не видна.

Что-то не спится под дождь.

               Он по крыше шуршит, и ему я чуть внемлю.

Струи дождя — биссектрисой стекают по ромбу окна,

И почти вертикально уходят в голландскую землю.


Ветер ветвями окрестных деревьев сурово шумит…

Рейсовый — в ночь в Амстердам — это сонное царство.

Но на удачу мою, оказалось, — водитель наш тоже не спит,

И часа через три есть надежда — закончить мытарство.


Из репродуктора — магия Beatles приглушённо журчит.

Дождь-патриот по-голландски ритмично судачит.

Гнев его против незваных гостей — даже чуть нарочит,

Но отказа мне в визе, да и в уважении — это не значит.

                                                                                   2003

* * *


«… а те — далече…»

                  (А. Пушкин)

…А те, которые далече,

Разбросанные по Земле, —

Не склонные к словесной сече,

Но благосклонные ко мне, —


Мои стихи не судят строго.

Хотя могли б. Но для чего?..

У каждого — своя берлога,

Но все — за одного.

                                    2005


* * *

Анри Волохонскому

Достопочтенный реб Анри,

                           вот мы и свиделись с тобою.

Под италийское вино,

                            в неторопливом тет-а-тет —

Перелистали сорок лет,

                             дарованные нам судьбою, —

Что были мы разлучены.

                             Но ей укора нет.


Да разве можно в два часа

                              вместить мытарства и победы,

И восхитительный ваш плов,

                              и фото-видео азарт…

Мы всё вместили в диалог,

                              не исключая и обеда,

И, провожаемый тобой,

                              я поспешил назад.


Надеюсь вновь я посетить

                              тебя и славное семейство.

Возможно, песенки твои

                               дуэтом мы споём.

Надеюсь, и для наших жён

                               у вас найдётся время-место —

Поговорить вдали от нас —

                                о женском, о своём.

Rexingen-Rastatt 19.05.05

* * *

В полдневный жар в долине Дагестана…

                                      М. Ю. Лермонтов


Махнуть бы в Дагестан… Игристое вино

Манит меня туда — звездою путеводной.

Дербентская жара пахнёт в моё окно,

И будет в жизнь ценой — глоток воды холодной.


Давно я не был там… Каспийская волна,

Как прежде, бирюзой шлифует побережье.

Но всё кровоточит Чеченская война,

И рейсы в Дагестан случаются пореже.


Мудрейший Дагестан: загадочный Дербент,

Чеканка Кубачи, базар Махачкалинский

И воздух.

              В нём восьмой, мне близкий, элемент

Не вытеснен ещё пальбой артиллерийской.

2001


* * *

В саваннах танзанийских и кенийских,

В секвойных рощах кущ калифорнийских,

Где небеса бездонны и чисты, —

Скучаю по свинцовым — ленинградским,

С которыми сплелись в объятье братском

Стремительные невские мосты.


В тени дворцов — английских, италийских,

Под сенью храмов — тайских и чилийских,

Где антика царит и под, и над, —

Я горд за Монферрана и Кваренги,

За наших львов

                   неустрашимые шеренги,

За строгость ленинградских колоннад.

…………………………………………..

В какой бы ни пришлось мне быть стране,

Глотая километры, гаки, мили… —

Два главных ленинградских гордых шпиля —

Повсюду маяками светят мне.

2006

ПУТЬ В МОНТЕРЕЙ

Жил Эвкалипт. Он отдал богу душу.

Пенёк остался в память об ушедшем.

На нём сидим. И тень от эвкалиптов

Дарует дрёму в пряном аромате


Когда-то здесь железная дорога,

Сработанная силами китайцев,

Вела от Сан-Франциско к Монтерею.

Тому лет 30, как её не стало.

Точнее — поезда уже не ходят.

А рельсы кое-где ещё на месте:

Под сенью молчаливых эвкалиптов —

Хранят в глубинах памяти былое…


Без пищи, без воды, без документов —

Сидим на пне большого эвкалипта —

Пред тем, как путь продолжить к Монтерею —

Пешком.

                  Ведь поезда, увы, не ходят.

2006

* * *

…Перелететь на остров Сан-Мигель.

Собор и банк. Аренда дорога…

Осесть на зиму в старенький отель.

Баклуши бить. Наращивать рога

Владельцу банка… Половить макрель.

Носить панаму. Отрастить усы…


Но — лишь на Питер снизойдёт Апрель,

Нанять такси до взлётной полосы,

Заправить, чем найдётся, самолёт,

Настроить курс на северо-восток…

Успеть на майский праздничный салют

И пригубить берёзы первый сок.


Помыть с зимы немытое окно,

Купить вино, продать велосипед…

— Чем хорошо душистое вино? —

На запах тотчас явится сосед.

Он банку шпрот возьмётся открывать,

С салатом — небольшая канитель…

Он мне про женщин станет заливать,

А я ему — про остров Сан-Мигель.

2006

* * *

На Елагином острове —

                 лип и дубов вековых

Столь немного осталось,

                 что в Красную книгу уместно

Их внести — как свидетелей лет

                  боевых, трудовых, роковых,

Что прошли по Стране —

                   за столетия те — повсеместно.


Любопытные ивы, клонясь до воды,

                    чуть стыдливо глядятся в пруды,

Чью зеркальность волнуют порою —

                      лишь ветер, да утки, да лодки.

Слышу — липы, ворчливо, дубам:

                       Далеко ль до беды!..

До чего легкомысленны

                       эти гибкие ивы-молодки.

2011


* * *

Этот дачный призыв,

            эта тяга к земле горожан.

Этот мартовский зуд —

             подготовка семян на рассаду.

Есть ли эта болезнь

              у нью-йоркцев? А у парижан?

Уточнить бы в трудах

              Ришелье, ЦРУ и Моссада.


От чего это в нас —

               в клетках память голодных годов?

Или с древних времён —

               землепашеством мечены гены?

Скептицизм и азарт

                в генах не оставляют следов,

Только бурю в стакане воды —

                на потеху богемы.


Эволюция в нас

                наследила порой наугад:

Кто подался в охотники,

                кто промышляет разбоем.

Большинство же —

                 ударники дачных бригад,

Земледельческий опыт

                  становится многим судьбою.

2011

Равиль Валеев

КРЫМСКИЙ ЦИКЛ

(сложное рондо)

На скрюченных ветвях седой маслины

Ложится время кошкой отдохнуть.

Над ними расплескался Млечный путь,

Как гобелен потрёпанно-старинный.

С горы туман сползает на долины,

Росинками рассветными блеснуть.

Тревога на душе и быта муть

Повиснут в виде Босховой картины

На скрюченных ветвях седой маслины.


Стихи, что знаем с детства наизусть,

В прочтении ночном наводят грусть.

Запутывая действия причины

И думая, что шалости невинны,

Ложится время кошкой отдохнуть.


Как манит чернотою моря ртуть,

Коварно пряча мрачные глубины,

А рядом в небо горные вершины

Пытаются подальше заглянуть —

Над ними расплескался Млечный путь.


С рассветом черноморские дельфины,

Играя, солнышку подставят спины,

И радость светлая наполнит грудь.

Простая безотрадной жизни суть,

Как гобелен потрёпанно-старинный,

На скрюченных ветвях седой маслины.

***

Над Крымом синева безоблачного неба,

Завис июльский беспросветный зной,

Щекочет пальчики морской прибой

Здесь лебеди клюют с руки кусочки хлеба.

Когда-то греки ждали милости от Феба,

Скрываясь от врагов за полиса стеной.

Жизнь на Тавриде — бесконечный бой.

Давно лежат в заборах новых камни склепа.

Над Крымом синева безоблачного неба.


Укрытые от глаз в глуши лесной

Руины поросли густой травой.

День каждый снова начинается с рассвета,

В заботах Крым: сезон и середина лета —

Завис июльский беспросветный зной.


Опять курортник накатил волной.

Как молоко для малышей, вода прогрета,

Для фото есть фасон любого туалета,

Блаженство вечером пройтись с толпой,

Щекочет пальчики морской прибой.


Жива, как миф, традиционная примета —

Чтобы вернутся, в море кинута монета.

В Крыму счастливым может стать любой.

Здесь пахнет виноградом и мечтой,

Здесь лебеди клюют с руки кусочки хлеба.

Над Крымом синева безоблачного неба.

***

Поедем, Зина, в Карантин.

В ландо поедем, словно графы,

Увидим стены древней Кафы,

Коснёмся времени седин.

Цветаевой Марины сплин

Висит над тропкой звуком арфы,

Кивают шеями жирафы —

На море мачты бригантин.

Поедем, Зина, в Карантин.


Над Феодосией октавы

Читает ветер, хочет славы,

Поэта меряя аршин.

Любимая, на зов витрин

В ландо поедем, словно графы.


Мы получили помощь Марфы

В годину горестных кручин —

С тобою стал я не один.

Друг друга крепко мы обнявши,

Увидим стены древней Кафы.


К закату солнца апельсин

Кровавит моря желатин.

Пока читаем жизни главы,

Да, помоги нам, Боже правый,

Коснёмся времени седин.

Поедем, Зина, в Карантин.

***

Стихами листья плачут на ветру,

Кустарник по могиле ветви стелет.

Навек поэт остался в Коктебеле,

Встречая первым солнце по утру.

Плита подобна тёплому костру,

Что согревает путника доселе.

Стоящему у каменной постели

И в холод и в июльскую жару

Стихами листья плачут на ветру.


Войны гражданской страшные качели —

Безжалостно любого перемелет.

Спасал людей у смерти на пиру.

Талантом совершённому добру

Кустарник по могиле ветви стелет.


С душой ребёнка в грузно-тучном теле,

Что обожает шалость и игру,

Отдавший дом собратьям по перу,

Творивший на заоблачном пределе,

Навек поэт остался в Коктебеле.


Срывает время фальшь и мишуру,

Не гасит у Волошина искру.

На память о бесстрашном менестреле

Пускай звучит над Киммерией шелест,

Встречая первым солнце по утру.

Стихами листья плачут на ветру…

***

Я поднимаюсь на Чол-Баш,

Чтоб выбраться из быта тины,

Увидеть гордые вершины,

Как Горный Крым прекрасен наш!

Мне не подвластен карандаш,

Я не могу ваять из глины

И маслом не пишу картины.

Но, чувствуя в душе кураж,

Я поднимаюсь на Чол-Баш.


Хоть съели черноту седины,

Заветных тропок серпантины

Не променяю я на пляж.

Нырну в построенный шалаш,

Чтоб выбраться из быта тины.


Красоты знойной Палестины

Для нас, как сказочный мираж.

В Крыму не хуже есть пейзаж.

Хочу без видимой причины

Увидеть гордые вершины.


«Ходить по тропам, старый, — блажь.»

Но чувство в сердце не отдашь:

Люблю старинные руины,

На скалах времени морщины.

Как Горный Крым прекрасен наш!

Я поднимаюсь на Чол-Баш..


Амирам Григоров

***

Бежать сквозь тамбур делом плёвым

Ты счёл, конечно, сгоряча,

Когда посадский с диким рёвом

Прошёл Заветы Ильича,


А контролёрам крыть по маме

Совсем, волкам, не западло,

И лишь светило над холмами

Встаёт и жарит сквозь стекло,


Ещё цыганки ходят стаей

Культурных граждан разводя

И вечный лёд на окнах тает

Сходя подобием дождя.


А мы уходим с карантина,

В тоске безбрежной, как во тьме,

Когда безногий с концертиной

Поёт протяжно о тюрьме.


Гляди, края твои родные:

Бескрайний лес, тоннель, забор

И дуют в тамбуре блатные

Пустив по кругу беломор,


Но где тот свет в конце маршрута,

Осенний морок, майский гром?

Лишь солнце встанет на минуту

Над небольшим твоим холмом.

***

Древним бытом, зарытым в минувшем,

Всем как есть, без особых затей,

Пахнет кладбище, к ветке приткнувшись

У железнодорожных путей


Не перина, скамья на вокзале —

Есть ночлег у просторной страны,

И часы не на шутку отстали,

Лет на сто, от перронной стены


Завывая от страха, протопал

Людоед азиатских полей,

Тепловоз — уцелевшим циклопом.

Не осилил его Одиссей,


И не ярый, не громкий, без драки,

Волоча перемызганный груз,

Постаревший народ из Арсаки

Ожидает Советский Союз.


***

С. Брелю

Идя с папиросой в продымленный тамбур,

Взгляни как пейзажи просты:

Робеют рябины, грустит топинамбур

И реки ползут под мосты,


Покуда за стенку из катаной стали

Прощальный гудок не проник,

Алтайские ели, сибирские — спали

Уныло бродил проводник


И слушал, как стонут усталые оси

И охает ветхий вагон

Как медленно день оседает, и осень

Бросает деревья в огонь,


И тёплая влага стекает с обочин,

Почувствуй, как ветер затих,

Как мой электрический текст обесточен,

А также лишён запятых,


Гляди, как мелькают заборы и ямы,

Снимая соринки с лица,

Как родина тлеет и огнеупрямы

Её золотые сердца.


***

Скажи это лично, что ждать до сих пор не устала,

Пока электричка минует пустой полустанок,

Который крест-накрест кладбищенской сказкой подёрнут,

И площадь грязна, как советский червонец потёртый.

Скажу это лично — судьбу не желаю иную —

Пока электричка пустой полустанок минует.

Под лампой желтушной, валун ли, могильный ли камень,

Лишь чертит картуши бессрочная ночь светляками,

Я лягу пораньше, ты скажешь, любимый, так жаль, но

Пусть блеет барашек до присвиста раны кинжальной.

А родина — только созвездье сигналов на трассе,

Разлука надолго, ночлег на нечистом матрасе,

Кронштейны и свечи, глухие заборы и штольни,

До встречи, до встречи давай поцелуемся, что ли.


***


Над полустанком сумрак сер,

На шпалах — каплями — мазут,

Под маркировкой «СССР»

Вагоны рыжие ползут.


Они который год подряд

Идут из брошенной страны,

Где остаётся Ленинград,

И стяги, как рассвет красны,


Где плакал мишка из флажков,

Сверкали спутники с небес,

Вода с бетонных берегов

Вращала лопасти на ГЭС.


Они стремятся прямиком,

К пределу дальнего пути,

А у Харона есть паром,

Чтоб их туда перевезти,


По само дальней ветке, по

Веленью стрелок золотых,

Поеду в вечное депо

Я на последнем среди них.

***

Увидишь короткий вокзальчик, где тумба у чайной

Где в сальных углах пауки заплетают парчу

И вечный майор из-под тулы, попутчик печальный

Расскажет какую-то ересь, а я промолчу


В конце февраля не остынут вагонные полки

Хоть выйди на снег, но не станешь добрей и бодрей

У края платформы, где пьяница в детской бейсболке

Напротив ларька звукозаписи пляшет под рейв


Тут спят девяностые — рэмбо и водка распутин

Тут ворох заветного света и гул речевой

А родина дремлет — давай же её не разбудим,

Давай же, попутчик, не скажем о ней ничего


Пусть дым затекает под ветер, проходит под вечер

И падает в снежную яму серьёзный майор.

А жест расставанья? Он будет никем не подмечен

В конце февраля завершается время моё.

***

В гремящем тамбуре молчишь, закат неодолимо горек

Над треугольниками крыш и позвонками новостроек,


И тут какой то мужичок минуту верную находит,

Встаёт, и, дёргая плечом, петь принимается в проходе.


Знакомы эти песни всем, про мусоров и птицу в клетке,

Про травы первые в росе и друганов на малолетке,


Про бесконечные поля, про стужу зимнюю и вихри.

И замолчали дембеля, студенты пьяные притихли.


Тут отвернёшься, лбом в металл уткнёшься, улыбаясь,

                                                                           с тем лишь,

Чтоб слёз никто не увидал, и будет, позже,

                                                                   как задремлешь,


Любовь святая, на века, кульки с крыжовником, рассада

И будут падать облака за колокольнями Посада.

Виктор Каган

И ОСТАЁТСЯ ТОЛЬКО…

Памяти Вяч. Вс. Иванова

Смерть прячет в землю плоды удачной ловитвы.

Они прорастают к свету травами и цветами.

Мы как умеем, как можем бормочем свои молитвы,

господи, говорим, что теперь будет с нами.


Что станется с нами? А ничего не станет —

будем жить-поживать, снова сновать челнами,

делать своё дело покуда не прогорланит

первый петух дня, где запричитают над нами.


Будем жить-поживать. Только теперь иначе.

С мёртвым рядом не сядешь, разве что он приснится

и, просыпаясь, услышишь, как не поёт, а плачет

там в тишине заоконной осиротевшая птица.


Будем жить-поживать. Острого горя зáмять

сменится тихим снегом, грустью бабьего лета.

Научимся улыбаться. Боль переплавим в память.

Станем прозрачно помнить и благодарить за это.


Благодарить за то, что всё это в жизни было —

милые мелочи, счастье, радости и печали,

встречи, прощанья, разлуки… Тело взяла могила.

Душа согревает душу невидимыми лучами.


Встретимся ли не знаю. Но догоню когда-то

и, оглянувшись на камень, где к дате прильнула дата,

хочу улыбнуться живущим и видеть, что встрепенулись

от слёз и мне улыбнулись… просто в ответ улыбнулись.

***

О чём ни говори, а говоришь о том,

что как ни говори, ни составляй слова,

а, новых дней Сизиф, таскаешь решетом

глоток небесных слёз немого божества.


Оно мычит в ночи, колотится о слух —

сказать себя нет сил и не сказать нельзя,

и, возвращаясь в прах, отчаявшийся дух

кричит и месит пыль, в мольбе себе грозя.


Звезда летит к звезде — не может долететь.

Луна сама себя пластает на куски.

А ты посмел сказать. Да как ты смеешь сметь

ворочать камни слов до гробовой доски?


Мерцает в небесах межзвёздная пыльца

и речи мотылёк стремится на огонь,

и тень от мотылька касается лица,

как птица, чьё перо ложится на ладонь.


И несказанно всё, что хочешь рассказать.

Дыханье вперехват и рвётся речи нить.

И не разверзнуть губ. И как не разверзать?

И говорить нельзя. Нельзя не говорить.


***

Толпою распалившейся хулимый

он шёл уже не здесь, ещё не там,

своим предназначением гонимый

и солнца тень шагала по пятам.


Остатки тлели прошлогодней охры,

потухшего с чернинкой багреца.

Под оловянным взглядом ражей ВОХРы

он волосы отбрасывал с лица.


Гудели плечи стёртые до крови

тяжёлою шершавостью креста,

струился пот сквозь сомкнутые брови

и в немоте ржавела хрипота.


Голгофа ли, лесоповал ли, печи,

овраг или ближайшая стена,

он шёл на предначертанную встречу

под окриками злыми харкуна.


В земном аду светился рай галимый

и рай земной сползал в кромешный ад.

И слёз не утирая, дух незримый

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 18
печатная A5
от 303