Бесплатный фрагмент - УДН: Успей Догнать Невидимку

Написанное не имеет отношения к ныне здравствующему в Москве РУДН, а только к ушедшему в историю вместе с Советским Союзом Университету дружбы народов имени Патриса Лумумбы (УДН). Все персонажи вымышлены, любые совпадения случайны. Тем, кто не застал СССР или плохо его помнит, помогут комментарии в конце книги.

Роман был закончен до возвращения университету через тридцать лет имени Патриса Лумумбы, но это не отменяет написанное. Во-первых, в названии сохранили первую «Р», во-вторых, РУДН даже с прежним именем в корне отличается от УДН. Тот был в авангарде советской идеологии в мире, а нынешний — капиталистический.

Глава 1. Любовь на столе

— Где ты живешь постоянно?

— У меня нет постоянного жилища, — застенчиво ответил арестант, — я путешествую из города в город.

— Это можно выразить короче, одним словом — бродяга, — сказал прокуратор…

М. Булгаков. Мастер и Маргарита

Примем за аксиому: без жилища человек существовать не может.

М. Булгаков. Москва 20-х годов

В воинской части, где служил Никита, после обеда перевести дух не давали. Или марш-бросок с полной выкладкой на полигон, и хорошо, если ближний — километрах в трех от части, а могли зарядить и на все четырнадцать. Или изнуряющая строевая подготовка на плацу. Или химзащита в противогазах и прорезиненных комбинезонах — настолько плотных, что в них раньше сдохнешь от перегрева, чем от радиации, если атомную бомбу сбросят в жаркий день.

— А ведь было положено полчаса на послеобеденный отдых. В уставе, между прочим, прописано! В главном армейском документе! — возмутился вслух ушедший в воспоминания бывший переводчик, журналист и еще бог весть кто (его несколько дипломов и сертификатов пропали вместе со всеми документами).

Теперь другое дело: и законный послеобеденный отдых, и еда не в пример лучше. На стоящем рядом ящике, накрытом газеткой, видны были остатки большого торта. Дополняли натюрморт помятая банка со шпротным паштетом и соленый огурец. Повода для праздничного обеда не было (в армии в это понятие входили пара скукоженных помидоров и несчастная котлетка), просто знакомый бомж презентовал.

За последствия такого, выражаясь армейским языком, «приема пищи», Ник, так его называли когда-то друзья, не переживал. Желудок стал луженым. Главное — сыт, и крыша над головой имеется. Что еще надо для счастья? «Хорошая жена, хороший дом…», — как говорили в «Белом солнце пустыни»? Ни жены, ни дома у него уже не было. Оставалось довольствоваться малым и ценить каждую минуту бытия.

Почувствовав взгляд, Никита медленно повернул голову. Черные бусинки глаз внимательно следили за развалившимся у теплой трубы человеком. «Может, ее место занял? Так могу подвинуться», — подумал он и спросил:

— Ты не кусаешься? А то была у меня одна ненормальная.

Серая тень не шелохнулась.

Бомж закрыл глаза и увидел картинку: он спит на столе в музее; в его ботинок, словно бульдог, вцепилась крыса и мотает из стороны в сторону, а он никак не может ее сбросить. И хотя Ник немного задремал, это был не сон, а явь. Правда, далекая. Из нее следовало правило — спать в обуви. Даже на столе.

Инженер прилег на письменный стол…

И. Ильф, Е. Петров. Двенадцать стульев

Очнувшись, Никита увидел: на него пристально смотрят две крысы. Совершенно одинаковые. «Основание двоичной системы счисления», — хмыкнул бомж. По одному из дипломов он был инженером. В глазах не двоилось, он точно знал. Успел завязать до черных дней, а то бы спился, жалея себя и близкого человека.

Крысы и торт. Торт и крысы. Дежа вю какое-то…

Накатившая волна воспоминаний увлекла за собой мысли, но вскоре прибила к берегу. К близкой площади Восстания, ныне Кудринской, к чему Ник никак не мог привыкнуть. Он даже количество шагов знал до нее, отмеренных в прошлой жизни. Но дойти туда нельзя. Как дважды войти в одну и ту же реку.

Преодолеть десятилетнюю пропасть и вернуться в студенческую молодость можно лишь на машине времени из булгаковского «Ивана Васильевича», или, как у Тухманова, — «По волне моей памяти».

Никита устроился поудобнее и стал вспоминать Москву начала восьмидесятых.

…

— Так мы пойдем? — спросила Томка, найдя Ника в одной из комнат. Увидела в бутылке из-под «Фанты» гвоздичку, кивнула на стол и улыбнулась.

— Да идите ж, прикрою! — буркнул Никита. Он хотел побыстрее избавиться от студенток, стороживших соседнее здание в Доме-музее Шаляпина, в котором второкурсник был «ночным директором» по обычному графику «сутки через трое».

Этот мемориальный комплекс в центре Москвы, который перед олимпиадой чуть не снесли, напоминал разбомбленное здание, точнее — взорванное изнутри. Из-за бесконечной реставрации. Но сторожить здесь было комфортнее, чем на прежних местах. В автоколонне приходилось спать в машинах, на стройке — в провонявшем портянками вагончике, причем по скользящему графику, который постоянно приходился на выходные, а платила бригадирша по будничным расценкам; в строящемся же киноцентре напротив зоопарка мешал спать слон.

Прикрыть надо было от звонка или визита бригадирши. Мол, только что вышли купить чего-нибудь на ужин. Под магазином подразумевался самый большой продмаг СССР. Гастроном №15 с богатым интерьером, колоннами и витражами находился рядом, на площади Восстания, в сталинском небоскребе. Его так и называли — «гастроном в высотке».

Сами же девчонки наверняка смотались окончательно. Значит, не помешают свиданию. Скоро должна прийти Шахе или Шахра.

Так, с ударением на последний слог, как во французском языке, который учил сторож, он называл свою миниатюрную, но со всеми приятными изгибами студенточку. Не прилюдно. Это было интимное прозвище. Не в честь реки, у которой ночевал в многодневном походе на Кавказе, а из восточных сказок и для удобства сокращенное.

В миру она была Ирмой.

Родители наверняка хотели соригинальничать и напрочь отмежеваться от всяких там Ир. Вряд ли они изучали древнегерманский эпос и специально хотели, чтобы дочь стала «воинственной». А ведь по Флоренскому имя — это «первоисточная сила». Проще говоря: «Как корабль назовешь, так он и поплывет». Считается, что у людей с таким именем бешеная энергетика, они идут по жизни напролом, никому не подчиняясь.

Ирма, как подобает настоящей женщине, опоздала, и поэтому не поняла, что происходит.

Ник сидел на столе, поджав по-турецки ноги, сосредоточенно смотрел на пол и даже не повернул голову в ее сторону. В руках у него был шпагат, который тянулся к большому целлофановому пакету на полу.

«Господи, белая горячка? С ухажером матери такое было, — испугалась девушка, но постаралась себя успокоить. — Он же пьет лишь пиво!»

— Ники!

— Тсс, — злобно прошипел тот.

— Для кого красилась? А прическа? — еле слышно произнесла Ирма и машинально коснулась пряди волос.

Наводила марафет она долго и тщательно, не ленясь для ежедневного ритуала вставать чуть ли не на час раньше. Никита удивлялся, зачем это брюнеткам, у которых с бровями и ресницами от природы и так все в порядке?

Подругу постоянно тянуло осветлить волосы, что свойственно темноволосым дамам. Наверняка считала, что Нику, как и большинству мужчин, нравятся блондинки. Но меру знала — превращалась лишь в шатенку.

В неполной семье Ирмы был культ мужчины. Отца у нее не было, мать с заметной примесью восточной крови сошлась с каким-то брутальным мэном, и понятно было, что их объединяло. Он вернулся из мест не столь отдаленных, как тогда говорили, а она в сорок пять была «ягодкой опять» и ударными темпами старалась выполнить пятилетку в четыре года — догнать и перегнать уходящий бабий век.

Как-то дочь сказала про мать то ли в шутку, то ли всерьез, что та ведьма или колдунья. Да и сама она ей под стать. Но студент, на миг представив молодую Марину Влади в одноименном фильме, не придал этому значения. Любая женщина — ведьма-колдунья, если она теща. А мать подруги могла ею стать в любой момент. По залету дочери.

Мамину мудрость (чью еще?) Шахе как-то в порыве откровенности поведала Ники: «Надо брать деньги у мужа и отдавать хорошему трахальщику». Там было еще звено — спонсор, папик или что-то в этом роде, но студент запомнил лишь про свою роль, ведь разговор зашел после ее исполнения.

Он был для нее тем самым трахальщиком. Причем хорошим. В этом Никита был уверен. Доводил ее до пика эмоций — слово «оргазм» ему не нравилось — несколько раз за вечер.

Попробуйте поработать в «забое» сверх нормы, по-стахановски! Ник работал, и вопреки маминой философии, ничего за это не получал. Кроме бартера, разумеется. Наоборот, когда у «шахтера» появлялись деньги, он был еще и спонсором. Недостающим звеном в цепочке.

Ирма, рано созревшая, это дело любила. Про такую, как она, Моэм писал в одном из рассказов: «Девочка будет любить любовь», ему вторил Чехов, говоря про брюнеток: «Они пылки, страстны и любят с азартом, сломя голову, задыхаясь…» Заводилась с пол-оборота, поэтому ценимые опытными женщинами прелюдии они пропускали.

Приличное слово «любовники» их ситуации не подходило. Любовники это когда жене-мужу изменяют степенные люди, как ее московская тетка, например, а они, молодые, с взрывающими мозг гормонами просто спешили постичь необъятный мир. Он — после техникума, больше смахивавшего на мужской монастырь, и двух лет воздержания в армии, она — после всезапрещающей школы.

Так делало все их окружение. Ведь в СССР секс был, несмотря на известное заявление во время телемоста. И был он слаще выставленного потом на всеобщий показ в видеосалонах, в журналах и на телевидении. Слегка прикрытая нагота пикантнее обнаженного тела.

Почти пуританская «Анжелика и король» — ее такой сделали в нашем прокате, вырезав полчаса интимных сцен, — на вечерних сеансах заводила советских граждан сильнее, чем впоследствии их пресыщенных детей откровенные «Эммануэли»…

Обида — Ирма сделала маникюр и укладку, а он вон как встречает! — перехлестнула женское любопытство, хотя узнать, что здесь происходит, захотел бы и любой мужчина. Тем более после фразы:

— Мерд! Такую рыбалку сорвала!

— Никитос, ты совсем ку-ку? — Ирма выразительно посмотрела на своего, ну, понятно кого.

Сторож спрыгнул со стола, помог, манерно расшаркиваясь, снять тоненькое пальтишко с пояском и начал объяснять, показывая на пол:

— Вот купил. Наш любимый. «Прагу».

«Наш любимый» можно было не добавлять.

«Прага» для студентов была в первую очередь шоколадным тортом и лишь потом чешской столицей. Они не были митрофанушками, у Никиты даже призовое место в школьной городской олимпиаде по географии имелось. Просто заграница была недосягаемо далека в те годы.

Еще — названием ресторана на углу Арбата и Калининского, в котором в середине семидесятых был придуман другой, не менее дефицитный торт — «Птичье молоко».

В «Прагу» они ни разу так и не зашли, в отличие от Булгакова и его первой жены, которые будучи в Москве проездом, там пообедали и успели на последний поезд в Киев, и Ипполита Матвеевича, решившего поразить бедную Лизу в тогдашней образцовой столовой МСПО — «лучшем месте в Москве».

Виной была «бедность», как говорил Шура Балаганов. Оба были из провинции, переводы им не присылали. Когда деньги у Ника появлялись — после стипендии, получек на работе сторожем и на университетской кафедре, где он иллюстрировал методички, иногда и за чертежи, сделанные иностранцам, а в начале осени после стройотрядов, — про ресторан они забывали и шли в другие, более приемлемые для студентов места. В недавно открывшуюся пиццерию на Ленинском проспекте, например.

Любили они и «Гусиные лапки», за которыми выстаивали длинные очереди совграждане, но особенно «Киевский» торт. Он был настолько популярным, что за лучшим сувениром из украинской столицы на перроне Киевского вокзала охотились перекупщики.

На родину торта съездили на майские праздники, и Ник полночи провозился с Шахе на нижней полке под стук колес, стараясь не шуметь, а их общие лумумбовские приятели — Данила (Дан) и Максим (Макс) — спали или делали вид на верхних. Лишь когда звучал все заглушающий протяжный гудок встречного поезда, студент и вчерашняя школьница, а ныне уже московская студентка, не сдерживая эмоций, громко пыхтели или сладко стонали.

Для той поездки Никита отнес в букинист на Качалова — ныне еще непривычно звучащую для него Малую Никитскую — несколько любимых иностранных книг. Дали за них меньше, чем он ожидал, но на поездку хватило обоим. Проезд был в полцены — по студенческим билетам, да и остановились «москвичи» у родственников Ника, а друзья у каких-то знакомых.

Киевская тетя (Никита так звал жену дяди), увидев совсем юную девушку, подумала-подумала и постелила им раздельно, но рядом. Ей на диване, ему на ковре. Соблюла приличия и не довела ситуацию до абсурда. А ведь могла предложить спать в разных комнатах — такая возможность в трехкомнатной квартире была. Помнила, видать, как сразу же после школы выскочила замуж за дядю приехавшего погостить студента.

Как только родственники улеглись, Ник перебрался к своей «школьнице», которую продолжал так называть по инерции. Дорвавшись до нормальных условий, они чуть не сломали диван, а в последнюю ночь, как ни старались беречь имущество, все же оставили след на простыне.

Про «Киевский» торт тогда так и не вспомнили. Днем гуляли по красивейшему городу — в него приехали в правильное время: буйно цвели сирень и каштаны; любовались Днепром, до середины которого, как известно, не каждой птице дано долететь, посещали булгаковские места. В первую очередь дом на Андреевском спуске, где жил писатель и его персонажи из «Белой гвардии». Ночью не до этого было.

Прочитав воспоминания первой жены Булгакова, подруга потом повторяла: «Меня познакомили с мальчиком, и он показал мне Киев»…

— И что? — связи между тортом и рыбалкой Ирма так и не уловила, и почему надо смотреть на пол, тоже. Никита, немного обидевшись (вот бабы, чего тут непонятного? любой мужик сразу бы допер), продолжил:

— Думал, куда поставить. Подальше от…

Слово «мышь», тем более мерзкое — «крыса», он не хотел произносить при гостье. Его заведение, в котором шел нескончаемый ремонт, и так не отличалось респектабельностью.

— Ну?

— Смотри, стена гладкая.

В качестве доказательства провел по синей краске ладонью, как будто Ирма сама этого не видела. Все стены, если они не в КПЗ и не в коровнике, гладкие.

— Оставляю торт на выступе. Заметь, на совершенно гладкой стене…

— Да поняла я!

— Беру за веревочки, он легкий! Что за черт? Повернул — ахнул! В углу дырочка! Не, как эти… гм, сумели? А?

Про то, что за испорченный десерт он выматерил всех грызунов на свете, включая Микки-Мауса и его подружку, Ник тактично умолчал.

В присутствии подруги не выражался, хотя делать это умел виртуозно. Научился в техникуме. Позже его даже отчитали в армии! В пехоте, сэр! И кто? Не замполит, хотя тот еще был кадр — дал кому-то по морде, и ему зарубили поездку в Анголу, в которую он и будущего студента хотел прихватить, а командир роты — отъявленный матерщинник и алкоголик, засидевшийся в старлеях!

Ирма же могла вставить нечто крепкое в разговор, но не для связки слов — в противоположность Эллочке-людоедке она была начитана, — лишь к месту.

Никита сбивчиво рассказал, как решил использовать испорченный торт в качестве орудия мести, то есть наживки. Как положил его на дно пакета, как накинул петлю на подвернутые края, как вылезла любопытная крыска и начала забираться внутрь ловушки, а он сидел на столе, не шелохнувшись, словно сфинкс с отбитым носом, и выжидал. Точь-в-точь, как Воробей в «Республике ШКИД».

Но тут здрасте! Приковыляла хвостатая карга, потрогала лапкой натянутый шнур и что-то пропищала молодой. Та нехотя начала сдавать назад, и крысолову пришлось резко подсекать. Малая описала сальто в воздухе и звонко шлепнулась светло-замшевым пузом на бетонный пол между кусков оторванного линолеума. Пискнула и убежала.

Студент знал: крыска вернется. Женская натура, любопытство пересилит. Да и нюх у них зверский на такие дела, раз на стенку лезли. Или это были мыши? Дырочка же маленькая. Хотя какая разница. Охота открыта на всех хвостатых! И терпеливо ждал.

Все это Никита показывал живо в лицах (или в мордах). И даже придумал, что крыса почесала ударенный животик, чтоб развеселить подругу. Но Ирма почти не реагировала. Она слушала вполуха, хотя притворялась, что внимательно.

Мужчин, когда они с увлечением рассказывают о рыбалке или охоте, а они всегда это делают с увлечением, потому что это и есть их увлечение, нельзя перебивать или относиться к этому пренебрежительно. Надо делать вид, что все это ужасно интересно. Так учила ее мудрая мать.

Одна лишь мысль крутилась в голове Ирмы. Их вынужденный студенческий сексодром еще и причал для рыбалки! И волна сильных чувств захлестнула ее. Ведь оскорблено было, по сути, супружеское ложе. Она наотрез отказалась исполнять на нем «студенческий долг» или «дружеский секс», как Ник называл их занятия.

Слово «секс» ему не нравилось. Оно было мужского рода, холодным и отстраненным, поэтому и смягчал его прилагательным. Куда лучше французское faire l’amour («фер лямур»), если надо обойти русское слово. Дословно — «делать любовь». Но так бы только Дима-дуб перевел.

Был у них такой студент — партийный кадр, брякнул на занятиях после натужных соображений: «Он, он… выгуливал женщин». Одногруппники заржали, один Дима так и не понял, что сморозил в присутствии молодой кандидатки наук. Будь она менее педагогичной, повторила бы ему слова преподавателя в исполнении Олега Басилашвили из «Осеннего марафона»: «В хартии переводчиков говорится, что перевод в современном мире должен способствовать лучшему пониманию между народами! А вы будете только разобщать!»

Надо хотя б «заниматься любовью» («предаваться любви» слишком вычурно). И вообще, Никита считал: тот, кто берется за переводы, даже технические, должен поклясться на «Слове живом и мертвом» Норы Галь, что будет любить русский язык и стараться его не извращать. На Розентале давать торжественные обещания не призывал. Видимо, у него к нему были свои счеты.

Нора, Нора! Она первая перевела любимого «Маленького принца» Сент-Экса, и получилось у нее «что-то особенного», как говорили в местах, где служил Ник. Он знал, о чем говорит, — читал и перечитывал сказку в подлиннике. Бедные французы! Им не дано познать свою же вещь в лучшей, чем оригинал аранжировке!

Любимого писателя-летчика извиняло то, что он создал этот шедевр во время войны, и у него не было возможности шлифовать его всю оставшуюся жизнь, как это делала Нора. Через год с небольшим после первой публикации Антуан де Сент-Экзюпери был сбит над Средиземным морем. В девяносто восьмом, за год до того, как Никита стал бомжом, французский рыбак нашел браслет с именем автора «Маленького принца»…

Студент пожал плечами, так и не поняв затронутые струны тонкой души Шахе (она у всех тонкая, но «парням нужен секс», как сказали в одном фильме), и предложил пройти, как он витиевато выразился, в «другие номера».

«Другими номерами» оказалась заваленная хламом подсобка. Там тоже был стол. Шаткий и пыльный, поэтому его никто не додумался использовать для сна и тем более для удовольствий. С мебелью в хоромах Ника из-за длительного ремонта был, что называется, напряг. Стульев всего два, и на них, скрипучих и почти разваливающихся, как ни старайся, «культурно отдохнуть» — еще одна замена тупого слова — не получилось бы. Нужна была хотя бы еще пара.

После «дружеского» мероприятия, отряхиваясь в «гостиной», Ирма произнесла с горечью — то ли с заправдашной, то ли с напускной:

— Я настоящая проститутка.

— Какая ты… — Ник запнулся, в памяти всплыл дебильный анекдот про девушку по имени Тутка («прости, Тутка»), который в детстве рассказала деревенская хохотушка, и попытался перевести разговор в шутку:

— Мне даже заплатить нечем. И бартера нет. Твари съели. У, гады! — Студент делано погрозил кулаком в угол и протянул Шахе забытую на подоконнике гвоздичку.

Глава 2. Черный сентябрь

— А что вообще в мире делается?

— Стабильности нет. Террористы опять захватили самолет.

Из кинофильма «Москва слезам не верит» (В. Меньшов, 1979)

Огромное облако пыли медленно оседало на деревья, траву и взвывшие сигнализациями припаркованные машины. Обрубленные бетонные плиты щерились загнутой в узлы арматурой, на одной из них раскачивалась обожженная спинка детской кроватки.

Когда пыль улеглась, стало видно: у длинного многоэтажного дома на улице Гурьянова исчезла середина. Она была вырвана чудовищным взрывом и осыпалась в бесформенную кучу, похоронив под обломками жителей нескольких подъездов.

Отсчитывал страшные дни сентябрь тысяча девятьсот девяносто девятого года. Черный сентябрь. Для людей из компетентных органов эти слова слились бы в зловещее название палестинской террористической организации.

Никто не знал, когда произойдут новые теракты и кто станет следующей жертвой, а неизвестное всегда страшит, как говорили древние.

В том, что они будут, люди в погонах не сомневались, хотя им было известно не больше, чем торговкам на рынке. Продолжали писать рапорты, аналитические отчеты, составляли планы розыскных мероприятий. Получали втыки и разносы от начальства. Все как всегда.

Никто не взял на себя ответственность за взрыв, и зацепиться было не за что. Не верить же слухам, что всему виной недавнее солнечное затмение, значимость которого предсказал еще Нострадамус.

Но общая картина была ясна. Началась вторая кровопролитная война на Кавказе, противник вымещал свой гнев и бессилие на столице врагов. Так было легче и действеннее.

Не успели силовики и журналисты отписаться о трагедии, унесшей сотню жизней, как страшное повторилось. Через четыре дня прогремел взрыв на Каширском шоссе. Его жертвами стали сто двадцать четыре человека в полностью разрушенной многоэтажке.

Начался весь этот ужас три года назад. С взрыва вагона метро между станциями «Тульская» и «Нагатинская» и терактом на Котляковском кладбище.

Спецслужбам после экстренных правительственных заседаний был выделен огромный бюджет и даны неограниченные полномочия. Анализировать и искать! Любой ценой предотвратить теракты! Подключать и гражданских, вплоть до бомжей. Это была фигура речи грозного начальства, но и ее буквально приняли к исполнению замордованные подчиненные.

В то время, когда в ФСБ и МВД шли бесконечные совещания и раскалялись телефоны, по коридорам сновали офицеры и крыли матом подчиненных, в центре Москвы, на Патриарших прудах, сидели два бомжа.

Здесь, у самой воды, было тихо. Страх и ужас в этот уголок столицы не проникли, хотя от мест трагедии его отделяло всего одиннадцать с небольшим километров. И это расстояние мистическим образом было одинаковым и до Гурьянова, и до Каширки.

Собеседники ничего не знали. Они отрешились от внешнего мира, уйдя в свой внутренний монастырь. Радио и телевизора у них не было, газет не читали.

Двое без определенного места жительства — им полностью подходила привычная после развала СССР аббревиатура «бомж» — встретились здесь пару недель назад. Местный вместо «драсте» вознес к небу руки (любил театральные жесты и киноцитаты): «Чужой человек, зачем ты пришел на нашу землю?» и получил ответ из той же «Земли Санникова»: «Ступай с Богом, Игнаша», чем сразу покорил Флакона. Так звали обитавшего в этих местах бомжа.

Пришлый вспомнил фразу из любимой книги: «В конце концов, без помощника трудно», но тут же ее отмел. Никакого «дела» у него не было. На «воровать» сразу наложил табу. Он хоть и называл себя выгонтом, именем космических бродяг из лемовских «Звездных дневников Ийона Тихого», а те, как известно, не гнушались этим ремеслом, сказал Флакону: надо чтить уголовный кодекс. Тот рассмеялся, словив цитату из известного фильма.

Надо было просто выживать, раз жизнь повернулась неприглядным местом и стала похожа на «Карточный домик» Зинаиды Серебряковой, постараться при этом не потерять здоровье и заодно веру в человечество. Последнее было тоже из «Золотого теленка». Вдвоем это делать легче.

Так и стали бомжи неразлучными, как Маяковский и трость.

Местного прозвали Флаконом за пристрастие к фанфурикам — маленьким бутылочкам с лекарствами на спирту. Их содержимым он особо не увлекался. Берег здоровье. Себя очень любил. Просто коллекционировал.

Правда, курил. Бросить эту привычку не мог и не хотел, но, в отличие от других бродяг, шмаливших напропалую, где придется, отходил с сигаретой или подобранным бычком в сторонку. Никита, прокуренный отцом с детства (его просто бесила культура, привитая в фильмах пятидесятых-шестидесятых годов — дымить в квартире), деликатность Флакона ценил.

Через три месяца, когда песня «Любэ» «Ребята с нашего двора» выйдет в народ, местный бомж начнет фальшиво напевать: «И Кирюха по кличке Флакон».

Звали его не Кирюхой, а Витей. Но так его величал лишь Ник, за что Флакон был ему благодарен. А вот у нового приятеля клички не было. Явление редкое в их андеграундной среде, как тот ее называл. То ли не успели изучить его, то ли понимали: этот «гусь свинье не товарищ» надолго здесь не задержится.

Пришлого звали по имени. Никитой или Ником. Настоящим оно было или нет, кому какое дело? Прозвище же у него могло быть «студент», например, или «вечный студент». Он сам не раз повторял чеховское: «Должно быть, я буду вечным студентом!» Почти все время читал и писал. Или — вагант. В честь странствующих средневековых студентов. Но так его мог только бомж Майкл назвать, а с ним Никита еще не познакомился.

Итак, газет они не читали. А ведь кумир вечного студента — Чехов — отмечал, что без свежих газет можно впасть в черную меланхолию и даже жениться.

— В конце жизни он все же женился, выпил шампанское и умер, — так Ник кратко обрисовал напарнику, не жаловавшего женщин, биографию писателя. Подумав немного, добавил:

— Еще успел поблагодарить жену за новые штиблеты.

Как-то Никита, увидев в руках Вити обрывок рекламного листка, произнес голосом профессора Преображенского из фильма Бортко:

— И, боже вас сохрани, — не читайте до обеда капиталистических газет!

Тому бы ответить: «Гм… Да ведь других нет», но он лишь что-то промычал.

— Вот никаких и не читайте, — весело закончил Ник булгаковскую фразу. Она была в тему в этом священном для почитателей Михаила Афанасьевича месте. К ним себя причислял и вечный студент. Поэтому и перебрался на Патриаршие пруды, в просторечье — Патрики.

Когда-то эта местность звалась Козьим болотом или Козихой, о которой напоминали расположенные крестом Козихинские переулки, и имела дурную славу. Считалось, что сам дьявол натоптал копытцами здешнюю землю, и заполненные водой следы стали тем самым болотом. Неслучайно Булгаков выбрал это место для появления нечистой силы в знаменитом романе.

В советское время Патриаршие стали идейно правильными Пионерскими прудами, хотя пруд был один. В старину их было несколько, что подтверждалось местной топонимикой. Тем же Трехпрудным переулком.

— Знаешь, откуда пошло «Поспешишь — людей насмешишь»? — спросил как-то Никита.

Флакон пожал плечами.

— С этого самого места. По крайней мере, так говорят.

— Почему?

— Здесь было болото, Козье болото. Вязли лошади, телеги. У присказки продолжение: «Фома поспешил, да людей насмешил — увяз на Патриарших».

Если без газет Ник и Флакон обходились, то книги один из них постоянно листал. Из-за этого не раз срывались важные дела. Оправдывался Никита тем, что он «запойный читатель».

Слово «запойный» Флакон хорошо знал. Были в их компании такие, и по жизни немало встречал, да и родился в «пьяной» области. Тамошние нравы были ярко описаны в книге одного путешественника, но Ник не стал говорить об этом приятелю. В других российских областях с этим дела обстояли не лучше.

Бывшему студенту далеко за примерами ходить не надо было. Среди его близких родственников были алкоголики. Может поэтому и не пил, чем вызывал неприязнь в коллективе, и малопьющего Витю взял к себе в напарники. Одному в бомжовском мире — на горьковском дне — сложнее выжить. Хотя знал: положиться в случае серьезной стычки на Витю будет нельзя. Не по его части.

Трусливый друг страшнее врага, ибо врага опасаешься, а на друга надеешься.

Лев Толстой

Флакон ничего не читал. Жил легко. Ему было все понятно и про окружающий мир, и про себя. Вопросами о смысле жизни и прочей чепухой не интересовался. Был живым воплощением булгаковской фразы: «Учиться читать совершенно ни к чему, когда мясо и так пахнет за версту». Впрочем, ее продолжение оправдывало местного бомжа: «Тем не менее (ежели вы проживаете в Москве, и хоть какие-нибудь мозги у вас в голове имеются), вы волей-неволей научитесь грамоте, притом безо всяких курсов».

В бесплатных книгах, среди которых попадались экзотические и заумные, недостатка не было. Их выбрасывали новые хозяева из бывших квартир интеллигентных стариков и старушек. В центре Москвы шла тихая война. Риелторская.

Ее жертвы не были видны и не интересовали в лихие девяностые зачумленных жизнью вечно спешащих граждан. Какое им дело до старушки, которая тихо скончалась (или ей помогли) на Старом Арбате или на тех же Патриарших? В квартире, которая по нынешним временам стоила целое состояние. Если ее обладательница была в прошлом известной, ну, тиснут в газете некролог и вскоре забудут. Соваться в такие дела и менты не любили.

— Зиг глория мунди, — печально произносил бывший студент, листая очередную книгу с автографом автора или с посвящением именитому коллеге. И каждый раз Флакон, если был рядом, переспрашивал:

— Чего?

— Так проходит мирская слава, — повторял напарник, а про себя думал: «Как же так? Считается, что те, кто читает книги, правят теми, кто смотрит телевизор».

Флакон упрекал «студента», что тот тратит на чтение и писанину последнее зрение.

— Так на это не жалко, — отвечал напарник. — А когда-то оно было, как у ржавой кошки.

— Какой кошки?

— Ржавой. Это вид такой. У них зрение в шесть раз острее человеческого.

По привычке российского интеллигента Никита, кроме самоедства и размышлений о судьбах страны и мира, всем интересовался, а также постоянно учился, причем, по мнению Флакона, совершенно ненужному.

Ну, где, скажите на милость, в этой жизни пригодится эсперанто?

Ник как-то рассказал Флакону о придуманном поляком языке. Эту смесь французских и итальянских слов он учил в юности на годичных курсах в далеком от родного дома городе, где жил на съемных квартирах.

Детищу Людвига Заменгофа, несмотря на простоту и универсальность, не суждено было стать международным. Может потому, что не случилась мировая революция, языком которой, как считал Троцкий, и должен был стать эсперанто? Победил буржуйский английский, его-то и надо было тогда изучать вместо легкого, не имеющего исключений искусственного языка.

Но учение не бывает напрасным. Потом и итальянский легче зашел, и в автопутешествиях по далекой солнечной стране этот язык не раз выручал Ника, когда забывалось местное слово. Правда, услышав его итальянский, некоторые аборигены переходили на французский. Видимо, из-за акцента основного иностранного языка, а ведь там была примесь и экзотического эсперанто.

Кстати, в том же девяносто девятом году, когда познакомились два бомжа, словак Марк Гучко придумал аналог эсперанто — словио. Исключительно для славян. Без падежей и родов, с двадцатью шестью буквами, как в латинском алфавите. Но и этому языку не судьба была пробиться к людям.

Найденные книги стали здорово выручать в плане заработка (Никита терпеть не мог этого «в плане» и никогда не употреблял ни на письме, ни в устной речи). У студента был нюх на них, он знал, что заинтересует искушенного читателя и коллекционера, и бомжи стали сдавать книги в букмаги через одного местного. Он хоть и был алкоголиком, но оставался действительным членом общества — в его паспорте стоял заветный штамп с московской пропиской.

Флакон перестал искать «стекло» и «металл», так он называл бутылки и пивные банки. Книги приносили больший доход. И главное — из-за них не дрались другие обитатели дна, как у Гиляровского в книге «Москва и москвичи».

На расспросы приятеля, что Ник закончил (после его загадочных словечек типа «дромомания», «эглет», «петрикор», «престидижитатор» видно было, что образования у него хватит на двоих, а может и на троих, как Флакон), а у ценителя фанфуриков имелся пунктик на этот счет — он втайне завидовал тем, у кого были студенческие годы, пришлый бомж, которому больше подходила аббревиатура «бич» («бывший интеллигентный человек»), махнув рукой, ответил:

— А, школу террористов, — и усмехнулся, увидев привычную реакцию. Отвечал он так редко, лишь когда хотел ошарашить собеседника. В тот раз у него было веселое настроение.

Никита повторил слова, которые приписывали Рейгану. Так сороковой американский президент назвал в одной из гневных антикоммунистических речей его альма-матер: УДН — Университет дружбы народов имени Патриса Лумумбы, а Советский Союз — Империей Зла.

В одном бывший голливудский актер был прав: СССР был империей. Не зла, конечно, а раскинувшимся на шестой части суши монстром, который не давал покоя американцам. Эта принадлежность к сверхдержаве грела душу советского человека, жившему небогато, но с гордостью за великую страну.

В УДН учились студенты из ста семи стран. В него старались набирать коммунистическую или прокоммунистическую молодежь, во всяком случае, «прогрессивную», и наверняка часть выпускников-иностранцев, получив к своим левацким взглядам ударную дозу советского воспитания, где-то чегеварила на земном шаре. Члены же Народного фронта освобождения Палестины, по словам арабских студентов, умудрялись воевать на своей непризнанной родине даже на каникулах.

Университет был назван в честь убитого премьер-министра Конго. При наступившем в России капстрое имя черного поэта, одного из символов борьбы народов Африки за независимость, автора знаменитой фразы, брошенной бывшим колонизаторам в присутствии короля Бельгии: «Мы больше не ваши обезьяны!», стыдливо убрали, а вуз переименовали в РУДН. Добавив зачем-то слово «российский», как будто на свете был еще один такой.

Название универа сильно проигрывало без звучного имени, успевшего превратиться в мем у советских граждан.

С приходом капитализма переименовали и названные в честь героя Черной Африки улицы в городах бывшего СССР. Даже на малой родине Ника была такая, недалеко от дома.

Дольше продержалось имя конголезского борца за свободу на воде. На сибирском теплоходе. Вплоть до девяносто девятого года, о котором идет речь. И за это время местный поэт, последователь Маяковского, мог бы сочинить поэму «Товарищу Лумумбе, пароходу и человеку».

Долгое время в гибели «наследника обреченного на смерть», так переводилась фамилия Лумумба, обвиняли местных сепаратистов и бельгийских военных, которые их готовили. Недавно стали известны и другие факты.

Труп Патриса был выкопан, расчленен, облит кислотой и сожжен. Словно в Африку перенесли опыт сокрытия убийства российской царской семьи. И как в случае с Романовыми, приказ был отдан из центра. На этот раз глобального. За всем этим стояли цэрэушники, а отмашку дал президент Эйзенхауэр.

Не знал Никита лишь, что живая легенда в берете, смотрящая с многочисленных в СССР портретов, — Че Гевара — отправился в Конго, чтобы отомстить «за великого идеалиста Лумумбу».

Бывший удээновец всегда поправлял, если собеседник, насмотревшись по телевизору КВН или передач «Что? Где? Когда?» с участием студентов и выпускников родного вуза, называл его учебное заведение РУДН.

Ник закончил УДН имени Патриса Лумумбы. Лумумбу. Лумумбарий. Он был студентом из анекдотов, один из которых звучал так:

«Ловят наших туристов папуасы. Тащат большой чан и разжигают огонь. Выходит вождь, пристально смотрит на пленников и говорит:

— Этого не варите.

— Почему?

— Мы с ним в Патриса Лумумбе учились».

СССР был единственной силой, которая могла одернуть всюду лезущие Штаты (их агрессивные намерения методично вскрывали советское телевидение и пресса), но после Карибского кризиса в начале шестидесятых, поставившего мир на грань ядерного уничтожения, противостояние шло уже не напрямую.

С Кубы и Турции-Италии ракеты были убраны, но в джунглях Африки, Азии и Южной Америки, кроме американских военных советников, было полно и наших, которые раньше покидали хаты, чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать, а сейчас — заработать вожделенную валюту. Нужны были там и переводчики, и Никита собирался быть в их числе.

Невидимая для обывателей холодная война, временами выплескивавшаяся наружу малыми войнами, шла в третьем мире, как заносчиво его называли янки, да и в СССР тоже, причисляя к нему даже Кипр и Ливан.

Если Ливан, недавняя ближневосточная Швейцария, прямо на глазах Ника проваливался в тот самый третий мир из-за начавшейся гражданской войны и израильской агрессии, о которой постоянно трубило телевидение, и о ней совграждане знали больше, чем о собственных городах и селах, то Кипр оставался островком настоящего капитализма. «Загнивающего», как любили выражаться в Союзе, а остряки добавляли: «Но с каким ароматом!»

О «загнивающем» Никита как примерный октябренок-пионер-комсомолец (эту железную цепочку воспитания мало кому удавалось разорвать) знал все, что положено советскому человеку. Правда, плакаты и фотографии в комнате одногруппника-киприота с красивыми отелями и белоснежными лайнерами немного размывали этот печальный образ, но пробить брешь в отформатированном с детства сознании они не могли.

Это сделал Коротич и те, кто стоял за ним, превратившие в перестройку журнал для семейного чтения «Огонек» в таран против СССР. Никакое ЦРУ не смогло так изменить сознание обывателя, как публикации, выходившие миллионными тиражами во времена горбачевской гласности. Страна была самой читающей в мире. Ну и пустые полки магазинов сделали свое черное дело.

Через несколько лет рухнет построенная на века страна, и то, что от нее останется, примерит на себе тот самый «загнивающий» строй, словно зараженные оспой одеяла, которые колонизаторы подбрасывали индейцам. Язв можно было избежать, если бы сразу взять ориентир на правильный капитализм — шведский, канадский, швейцарский. Так наивно думал бывший студент.

В том, что его альма-матер действительно школа террористов без всяких там кавычек, Ник узнал на… комсомольской конференции в огромном зале «креста» — так называли главное здание УДН в отличие от скучной аббревиатуры ГЗ в МГУ.

После торжественной части, посвященной какому-то юбилею, бессменный руководитель начал подводить итоги. И подвел так, что у комсомольцев долго болели животы от надрывного хохота. Хазанов бы позавидовал.

— Ну, вы знаете, тут наши выпускники отличились, — буднично начал он. — Пытались угнать самолет.

В зале зашушукали:

— Знаем, знаем. — Это выглядело со стороны, как на партсъездах в кинохронике: «Одобряем, одобряем».

— А эти переправляли наркотики на Запад, — продолжил ректор.

И эту новость зал принял вяло. Ну, переправляли и переправляли. С кем не бывает?

Оценить эту фразу мог только живший в СССР до перестройки. Ведь однозначно считалось, что в Союзе этого зла, как, впрочем, и секса, тем более — проституции, не было. А тут такое заявление в самом партийном вузе страны! Количество студентов-коммунистов в нем зашкаливало. О преподавательском составе, заботливо подобранном умом, совестью и чего-то там еще, и говорить не приходилось.

Слух Никиты лишь резануло, что переправляли «туда», а не «оттуда». Не с «загнивающего», как логично было бы предположить.

Тема наркотиков, которую вскоре поднимет Чингиз Айтматов в своем перестроечном романе «Плаха», для него была далекой. Хотя конопля в родном южном городке росла прямо под ногами, мало кому в голову приходило с ней что-то делать. Лишь двоечники зачем-то терли ее меж ладоней на холме, который учителя прозвали горкой дураков.

Слава богу, Ник, росший во время бесконечного развода родителей — он длился тринадцать лет! — и предоставленный сам себе, хоть и состоял на учете в детской комнате милиции, но так и не узнал, зачем трут ту самую коноплю.

Погружаясь в дрему — давало о себе знать суточное дежурство в музее, — Никита успел подумать, скажут на конференции про махинации иностранных студентов с золотом или нет? Ходили слухи, что через таможенные окна те тащат в Союз желтый металл целыми чемоданами.

Очнулся от воспоминаний комсомолец вовремя. Финальный аккорд, как и положено, был самым мощным. Ректор некоторое время вчитывался в текст, видимо, кем-то написанный, пошевелил губами, еще раз всмотрелся, поднял очки на лоб и обвел присутствующих недоуменным взглядом:

— А этот как сюда попал? — и упавшим голосом добавил: — Ограбил ларек.

Ник и сидящие рядом сползли с кресел.

Ясное дело, таким отщепенцам не место в «школе», в стенах которой учился известный международный террорист по кличке Шакал, он же Карлос, получивший впоследствии не один пожизненный срок.

Настоящее имя Шакала (Ильича Рамиреса Санчеса) было примечательным. В честь отчества Ленина. Но это не каждый-то и знал, а вот если его младший брат, названный Лениным, пошел бы по той же дорожке, случился бы мировой скандал, удар по всему коммунистическому движению. «Вождя мирового пролетариата» судят за терроризм и осуждают на пожизненное!

В западных СМИ писали, что диверсанты, которые прикрываются студбилетами УДН, отрабатывают боевые навыки в лесопарке за общежитиями. Никита, узнав об этом бреде, вспомнил, как предложил недавно приехавшему в Союз венесуэльцу пройтись по тому самому лесочку, излюбленному месту прогулок мамаш с колясками, но подфаковец в ужасе отпрянул:

— Как можно! Там дикие звери!

Не все земляки Санчеса обладали бойцовскими качествами.

Если для Рейгана и прочих антикоммунистов вуз был школой террористов, то советские граждане знали одно: там полно негров. Несмотря на развитой социализм, именно так официально называли последние десятилетия советской власти, страна была, по сути, расистской.

На бытовом уровне.

Впрочем, никто из жителей лучшей страны в мире не поверил бы, скажи им об этом. Как это? Расизм — это там, за океаном, где линчуют тех самых негров куклуксклановцы в белых балахонах. Их хорошо представляли по рисункам Кукрыниксов в «Крокодиле». А у нас, подумаешь! Ну, вмажет кто-нибудь по черной роже. А нечего наших девок займать или просто смотреть!

Браки с неграми осуждались всеми. От подъездных старушек до председателей профкома. По мнению обывателей, выскакивали за негров в основном шмары и «простигосподи». Темнокожих детей в школах травили. Везло лишь отпрыскам дипломатов и студентам УДН. Этих русских полунегров никто не трогал.

И все это не по злобе, а по патриархальности нравов. Ну не привыкли наши люди к черной экзотике. Не французы, чай. Которые этих самых негров лупили-лупили, а потом всем скопом взяли и пригласили в свой Париж.

Всеми любимый нетолерантный «Брат-2», который покажут через восемь месяцев после начала описываемых событий, но повествующий о девяносто девятом годе, это убедительно докажет.

Были и курьезные проявления расизма.

«Мы осуждаем действия русских, они руководствовались расизмом и ненавистью к чернокожим и Африке!» — жаловались сомалийские пираты на наших морпехов, освободивших российских моряков в Аденском заливе. По иронии судьбы название захваченного танкера было «Московский университет».

После того, как Флакон рассказал приятелям, где учился Ник, анекдоты про Лумумбу нередко всплывали в их компании, а от приходящих в гости бомжей вопросы были одни и те же — пахнут ли негры и правда ли, что у них такой большой.

Бывший студент отшучивался. Он же не Эдичка. Откуда ему знать?

Насчет запаха не мог припомнить что-то конкретное, хотя прожил с неграми в одной комнате два года. На подфаке с черными-пречерными, как хвост горностая, руандийцами и антрацитовым бенинцем, которого вскоре заменил мальгаш (наполовину негр), а на первом курсе — с не менее черным конголезцем и перуанцем, у которого кожа была шоколадного цвета, видимо, был потомком индейцев кечуа.

Соседи его были чистоплотными, от них не несло, как от нынешних «коллег» по несчастью, и, если признаться, от него самого, хотя Никита и старался блюсти гигиену. Но поживи без запахов на улице!

Однажды, когда компания удобно расположилась в подвале у теплой трубы (наверху даже не подозревают, насколько важно тепло для человека не в фигуральном, а в прямом смысле), Флакон после очередной лумумбовской байки, рассказанной Ником, подколол его:

— А ведь неграми их называть нельзя.

— А как надо?

— Афроамериканцами.

— Ага, тогда моих — афроафриканцами?

До кого дошло, засмеялись.

«А действительно, можно их называть неграми? — задумался Никита, когда услышал из открытого окна шлягер „Убили негра“ группы „Запрещенные барабанщики“, и сам себе ответил. — Можно».

Советские неполиткорректные по современным понятиям писатели были солидарны с ним.

Живший неподалеку Булгаков писал в «Собачьем сердце»: «Кому это нужно? Угнетенным неграм? Или португальским рабочим?» Маяковский выдал мощное: «Да будь я и негром преклонных годов…» Ильф и Петров в «Двенадцати стульях» тоже не стеснялись: «Словарь негра из людоедского племени „Мумбо-Юмбо“ составляет 300 слов… В начале же второго акта все четыре стула были вынесены на сцену неграми в цилиндрах», а в «Одноэтажной Америке» у них целая глава так и называется — «Негры». В библиотеке отца, Ник хорошо помнил, была немного потрепанная «Как погибли миллионы негров», а в антикварном видел книгу Маркова «Искусство негров».

Да что говорить, даже в недавно изданной детской «Зиме в Простоквашино» Эдуарда Успенского можно было прочитать:

— Все не придут. Шуряйка хромой ни за что не придет.

— Почему?

— Он стесняется. Он негром стал.

— Как так негром стал? Разве неграми становятся?

И в повести Карена Шахназарова «Курьер»: «Я обнаружил в конверте не письмо, а открытку. На ней был изображен покрытый причудливыми татуировками негр».

Как быть с негроидной расой? У нас в отличие от Запада ее еще не отменили. Как в той же Испании название черного кофе — café negro…

Менты недалеко ушли от обычных граждан в вопросе, что такое УДН. Не московские, конечно. Из других городов. В этом Никита убедился в начале восьмидесятых в тогдашнем еще Ленинграде.

В ту майскую поездку он с другом после большой проделанной работы: от легендарной «Авроры» до Эрмитажа, уставший — весь день на ногах, вместо гостиницы, которая была не по карману, заночевал на Московском вокзале. «Вот когда я начал приобретать бомжовский опыт», — вспоминал потом Ник.

Милиционеры, бесцеремонно растолкав студентов среди ночи, потребовали документы. Долго в них всматривались и лишь спросили:

— Это который в Москве?

— Да, — коротко ответили друзья.

— Спите, спите, ребята, — перешли на уважительный тон стражи порядка и ретировались. Если бы Никита был укрыт одеялом, наверняка по-отечески поправили бы.

Реакцию милиционеров понять можно. Что за вуз такой, они толком не знали. Слышали лишь: принадлежит он «конторе». А тут еще «студенты» протягивают нестандартные ксивы, и фотографии в них в военной форме! Черт их знает, может они на задании?

Да, Ник и Артем на фото были с погонами, но это было сделано не специально. Они подавали документы из армии.

Тогда многие заявились на приемные экзамены в военной форме, но этот дешевый, по мнению Никиты, трюк далеко не у всех проканал. Отслуживших в армии среди поступавших было большинство. А вот членство в партии, конечно, повлияло на прием в вуз. Откуда тогда взяться у них Диме-дубу? Тому самому, который в своих переводах женщин выгуливал.

К сдаче экзаменов абитуриенты «с улицы» не допускались, да и сам универ нельзя было найти в справочнике для поступающих в вузы. Нужны были рекомендации. Причем высокого уровня. Дембелям — от политуправления военного округа, это несколько областей, а «школьникам», так называли в Лумумбе не служивших в армии, — от ЦК (центральных комитетов!) компартий союзных республик или столичных райкомов.

Ник поступал в гражданке. Не из-за высоких моральных принципов. Он не знал о такой вступительной фишке, да и не было у него той самой формы. Перед дембелем на его хранящуюся в каптерке парадку наблевал какой-то «дед».

Вышел на свободу будущий студент в фирменных джинсах и пиджаке. Свой прикид «откинувшегося» после двухлетнего срока он хорошо рассмотрел на фото в дембельском альбоме, который слепил уже после армии. В этом тоже сломал традицию.

Последние полгода и даже год в советской армии в свободное время все занимались одним делом — оформлением того самого альбома. Чем пышнее он был, как и обшитая безвкусной фигней неуставная форма, тем вероятнее, что их обладатель был «придурком» — хлеборезом или банщиком. У них, в отличие от тех, кто действительно служил, на это времени хватало. Мозгов же понять, что это дешевые понты, нет.

В армии традиционно делали фон на альбомных листах, разбрызгивая краски с зубных щеток. Мог ли представить самый отсталый в искусстве «дед», что он творит в манере капельной техники погибшего в пьяной аварии Джексона Поллока? Его «№5» (не «Шанель»), проданная за сто сорок миллионов долларов, станет одной из самых дорогих картин в мире.

Вспоминая об армии, бывший студент использовал блатной жаргон не для красного словца. Она была настоящей тюрьмой, со своими понятиями и по сути рабовладельческой. Никита, прослужив положенные полтора года и став «дедом», «плантатором» не стал. Просвещение и рабство несовместимы, как заяц-русак и рябчик на известном полотне Перова.

Не знали об этом вузе и в армии. Офицеры вертели в руках тонюсенькую университетскую рекламку и предложили из полутора тысяч солдат попытать счастья — отправить анкету — прибывшему с пятимесячных учений на далеких полигонах дембелю и отъевшемуся в тылу каптерщику.

На недоуменный вопрос Ника, что второй абитуриент лишь «дед» — ему служить еще полгода, в штабе ответили, что в такое заведение могут и раньше отпустить. Дичь, конечно. Это лишь подтверждало полное незнание вояк, что это был за университет.

Всех сбивало с толку загадочное имя Лумумбы и отсутствие в свободном доступе информации о вузе. Интернета тогда не было.

Кассирши на железнодорожных вокзалах с удивлением рассматривали зеленый студенческий билет. Нестандартный, почти квадратный. И всегда спрашивали, дневное ли это отделение. Студент привычно отвечал, что там дважды это написано, да и сроду у них не было никаких заочников, которым льготы не положены…

В тот раз лумумбовцы не только бесплатно переночевали в Ленинграде, но и на шару, как тогда говорили, в Москву вернулись!

Билетов в кассе не было, но какой-то мужичок посоветовал бывшим сержантам пройти на перрон. Туда бесшумно, словно барханный кот, подошел поезд-призрак с темными окнами. Никто со студентов денег не взял. Ни вечером, ни утром. Проводников не было, а из длинного состава в столице вышло всего с десяток пассажиров. Случались чудеса и в атеистическое время.

Глава 3. Визит незнакомца

В эту минуту появился таинственный незнакомец.

С. Довлатов. Чемодан

Никогда не разговаривайте с неизвестными.

М. Булгаков. Мастер и Маргарита

По вечерам бомжи располагались на берегу пруда, жмурясь от лучей уходящего солнца. Прохожим не мешали. Заасфальтированные дорожки были выше. Милиция, еще не переименованная в полицию, не гоняла тогда желающих посидеть на травке у самой воды и не трогала рыбаков.

Пришлый что-то писал, иногда рисовал — в это время его можно было звать не Ником, а Нико. Любой другой заинтересовался бы, что делает приятель. Но не Витя. Он оставил без внимания загадочные фразы Никиты: «Бомжом стать легко, надо лишь захотеть стать писателем» и «Работаю Каем — выкладываю из льдинок одно лишь слово».

Однажды Ник обнаружил в куче книг, выброшенных из перестраиваемой квартиры, свою собственную, малотиражную, которую он писал долгих одиннадцать лет и боялся одного — умереть до ее окончания, но даже это не подтолкнуло Флакона к расспросам.

Это была летопись автопутешествий по всему свету на одной забавной машинке. Затянувшаяся «отдушина», для которой Никите пришлось перевести два десятка книг. На нее он отвлекся во время написания трактата по экспедициям в Африке.

При этом Флакон на полном серьезе считал себя путешественником, но чтобы так называться, надо выезжать хотя бы за пределы своего региона, не говоря уже о загранице. Для этого языки учить, и местному бомжу новый приятель дважды предлагал помощь, но того услуги бесплатного и чуть ли не круглосуточного репетитора не заинтересовали.

Флакона ничего не волновало, кроме собственной персоны. Если б ему сказали, что рядом с ним был писатель, хотя Ник считал, что только осваивает ремесло, это ровным счетом ничего не изменило бы.

Не любознательным был Витя, но болтлив, как грузинский князек, прибившийся к Горькому во время скитаний по югу России. Мог бесконечно говорить о четырех вещах: здоровье — своем, конечно, чужое его не интересовало, шмотках, деньгах и, конечно же, женщинах. Последний пункт часто объединялся с предпоследним в любимой фразе: «Знаешь, сколько я на баб потратил?!»

Никита подыгрывал Флакону, подкидывая в костер разговора сухие ветки-цитаты:

— «Женщина есть тварь хилая и ненадежная, сказал Блаженный Августин».

— Читал его?

— Это «Турецкий гамбит». В прошлом году вышла. Первая строка.

Витя долго, словно кость, обгладывал мысль. Ник думал о своем. Когда приятель переварил, подбросил следующую:

— «Красивая женщина — рай для глаз, ад для души и чистилище для кармана». Вроде Маяковский.

Никита встал, прошелся и на ходу кинул очередную цитату:

— «Женщина с самого сотворения мира считается существом вредным и злокачественным». Чехов. Еще у него: «Женщина лукава, болтлива, суетна, лжива, лицемерна, корыстолюбива, бездарна, легкомысленна, зла…» Порядок слов мог перепутать.

Ник подумал и выдал еще фразу по близкой приятелю теме:

— «Феб де Шатопер тоже кончил трагически. Он женился». Виктор Гюго, «Собор Парижской Богоматери».

Через некоторое время продолжил:

— «Если женщина любит вас, она не угомонится, пока не завладеет вашей душой. Она слаба… — начинающий писатель запнулся, вспоминая, — и потому неистово жаждет полновластия. На меньшее она не согласна…» Моэм.

То, что Флакон не получил образование, с годами стало его пунктиком. Он комплексовал по этому поводу, но старался этого не показывать. Хотя чего ему рефлексировать? Рядом такой же бомж, только с кучей дипломов, которые ему ничего не дали.

Хотя нет, кое-что дали. Кругозор его был намного шире, и знал он о таких вещах, о которых Витя даже не догадывался. Но завидовал Флакон другому — бабы, не светские, а те же бомжихи или одинокие, на бича залипали, причем сразу, как только тот начинал говорить. Ведь женщина любит ушами.

Но не всех женщин с ушами любил кот-баюн по имени Никита. Как-то обмолвился, что три месяца назад подсунули ему разведенку с машиной и двумя квартирами — в Москве и у моря. Что еще надо? Живи и радуйся. Он отказался. Не интересной оказалась представительница одной из скучнейших профессий, не о чем было с ней говорить. Ник понял это с первых фраз.

Историю своего падения Никита не любил рассказывать, но по обрывкам фраз Флакон знал, что у того серьезно болела жена, а при капитализме это дорогое удовольствие, сидеть с ней было некому, значит, и работа накрылась, и целители были не бесплатными, потому что медицина так и не помогла. Квартира ушла за долги.

Жилье умершей матери досталась секте, в которую она на старости лет вступила, несмотря на уговоры Ника. Ей было жаль его: она спасется при втором пришествии, а он, «безбожник», — нет. Хотя сын-«атеист» по ее настоянию крестился в православном храме в тридцать лет.

У матери был мексиканский характер. Она легко отдавала все, на что гость глаз положит.

Впрочем, это свойственно и русскому характеру. Александр Дюма после вояжа по России писал: «Путешественник не смеет задержать взгляд на каком-либо предмете, принадлежащем русскому. Какова бы ни была ценность, он обязательно предложит ее ему».

Пока Никита служил в армии, ушли его книги, бинокли-телескопы, принадлежности по радиоделу и фотографии, мотоцикл, и не абы какой, а дефицитная красавица «Ява», и даже вся его одежда.

Место для дачи, причем с пропиской, на берегу горного озера мать не продала и не отдала в аренду, а тоже кому-то «завернула» (Ник представил большой сверсток), а он там успел «дерево» посадить. Воткнул срезанную по дороге палку, чтоб обозначить границу участка, и она к следующему приезду зазеленела.

Все по своей непрактичности и вере мнению подруг: «Ему там все дадут». «Ага, догонят и еще раз дадут», — сказал сам себе Никита. Позже, когда он узнал, что мать хотела с ним, младенцем, утопиться и удержало ее от рокового поступка лишь отсутствие волнорезов, с которых удобно прыгать в море, понял — она его просто не никогда любила.

История Флакона была банальнее, прямым продолжением его любимой фразы про траты на баб.

Приятели вернулись к аллее. Надо было проверить улов. Полчаса назад Ник прикрепил к дереву наскоро сделанный рисунок и ждал, что кинут мелочь, а может и что посущественнее, в стаканчик из-под мороженого. На шевелящейся от ветра картонке было написано: «Подайте на пропитание отставшему от свиты Бегемоту».

— Кот у тебя худющий, — заметил Флакон.

— Да, в романе он «жирный», но таким не подают. И вообще, я художник, я так вижу, — повторил Никита уже набившую оскомину фразу. — Упитанных Бегемотов пруд пруди, у меня эксклюзив.

Рисовал Бегемота он не в первый раз, и посланное народу искусство приносило небольшой доход. Район был что надо, картина в тему. Большинство из прогуливающихся прекрасно знало, кто такой Бегемот. Правда, кидал копеечку не каждый.

Покупателей же на «шедевр» не находилось, он лишь дважды исчезал, как позже установленный знак «Запрещено разговаривать с неизвестными» — единственный памятник Булгакову в этом месте. А ведь их здесь могло быть несколько — писателю и героям «Мастера и Маргариты», плюс гигантский примус. В этом году проходил конкурс, но проект Рукавишникова был отвергнут властями из-за протеста местных жителей, которые испугались заполонения уютных Патриков огромными монстрами.

Втайне Ник мечтал, что подойдет иностранец и купит картину за валюту.

Почему валюту? Советская привычка? Рубль давно стал конвертируемым. Правда, курс скакал все время, а иногда с треском обваливался, как год назад, когда случился очередной кризис капитализма, о котором так красноречиво говорили на занятиях по научному коммунизму. Но те, кто постоянно вещал на эту тему, как тот же Гайдар, заведовавший идеологическим отделом журнала «Коммунист», сейчас не прокламации на стенах клеят, а с пеной у рта рассказывают о прелестях рыночной экономики.

«Учение вечно, потому что оно верно… или наоборот», — передразнил догму Ник. Прав был Маяковский: «В коммунизм из книжки верят средне. Мало ли, что можно в книжке намолоть!»

Насчет кризисов, как оказалось, лекторы не врали, хотя на «загнивающем» катаклизмы были из-за перепроизводства (нам такие и представить трудно, если говорить не о танках), а в постсоветской России на ровном месте, да еще и сразу же после получения транша от МВФ.

— Скоммуниздили, кто был у кормушки. Ясное дело, — говорил Никита знакомым, когда речь заходила о памятном событии. Тогда немало предпринимателей покончили жизнь самоубийством или превратились в бомжей.

Покупка за валюту была бы еще одним признанием — на международном уровне — творчества Михаила Афанасьевича, которого вместе с Чеховым и Буниным бывший студент часто перечитывал.

Вот и покупатель.

По известной из знаменитого романа аллее шел высокий подтянутый мужчина. Без особых примет. А как насчет платиновых или золотых коронок?

Ник не успел примерить на незнакомца портрет Воланда. Тот, едва задержавшись у рисунка, что-то спросил у стайки подростков, и те указали на сидящих на травке бомжей. Художник-передвижник было подумал: сейчас состоится торг и купля-продажа, но ошибся. Это был не покупатель и тем более не иностранец, но искал он, как ни странно, автора картины.

— Я ищу Никиту, — четко, по-военному произнес незнакомец, и, не представившись, назвал фамилию бича. Сам в это время сверлил взглядом автора шедевра. Видимо, приметы знал. Внешность у художника была запоминающейся, «иностранной», его легко было вычислить. Однажды она его сильно подвела, и возможно из-за этого он не выехал в свою Африку.

Но были у нее и плюсы. За темные вьющиеся волосы и нос с горбинкой ему в студенческие годы доставалось больше маслин. Их дополнительно клали в блюда девахи-лимитчицы на раздаче в университетской столовой. Отдавали ему те самые маслины и соотечественники, не понимавшие их вкус.

Даже декан однажды оплошал, когда собирал на этаже советских студентов на очередной субботник и наткнулся на изучавшего расписание Ника:

— И иностранного товарища пригласите…

Никита поблагодарил на ломанном русском и удалился.

Лишь серо-голубые глаза, как у второй жены Булгакова, превращавшиеся на ярком солнце в голубые, с незаметной тонкой коричневой окантовкой зрачка, выдавали несоответствие. На что племянница с прямотой, свойственной молодости, выдала, что он мутант. В учебнике прочитала. А еще добавила — и пропедевтик.

Придуманный термин забавлял их студенческую группу, и они вставляли его куда надо и не надо. Впрочем, на улице ситуация «куда надо» пока не встречалась. За такое непонятное, но обидно звучащее слово можно было схлопотать и по шее.

Это однажды чуть не случилось с бичом, когда в запале спора (в такие минуты он запинался и даже задыхался, был нетерпелив и порывист, резок в суждениях, вспыльчив, но отходчив — южанин, в общем) выдал это словечко верзиле из соседнего района. Свои-то уже знали, что оно хоть и непонятное, сколько ни пытался Ник объяснить его значение, но не обидное…

Никита вздрогнул. В голове мелькнула булгаковская фраза: «Никогда не разговаривайте с неизвестными». Не любил он, когда произносили его фамилию, да еще не с тем ударением.

Она была древняя, казачья, но сложная и досаждавшая по жизни. Мог ее сменить после бесконечно длившегося развода родителей. Мать вернула себе благозвучную девичью и предложила это сделать сыну, но тот оставил отцовскую.

А вот иностранные студенты, уже хорошо выучившие русский язык, который, конечно, по-настоящему выучить нельзя (знакомый ревизионный корректор говорил, если кто-нибудь скажет, что знает русский, посылай его на три буквы), произносили фамилию без ошибок и удивлялись, почему она сложная?

— Это я. Кто вам сказал, что я здесь? — отозвался обладатель редкой фамилии.

— Мир не без добрых людей, — слегка улыбнулся незнакомец, не обнажив ряда платиновых или золотых зубов. Видимо, знал не только приметы, но и то, что искать надо на Патриарших, и даже про возможный рисунок, ведь нынешний бомж был старостой изостудии университета, мало того — лауреатом Всесоюзного конкурса политического плаката.

Ник резко обернулся. Флакон пожал плечами. Мол, не я, падлой буду. До Никиты дошло: конечно, не он. Фамилию тот не знал. К чему она бомжу? Наверняка бывшие сокурсники подсказали.

Незнакомец продолжил допрос:

— Вы же учились в РУДН?

Ник поморщился. Почему этот мент в штатском, в том, что это мент, он уже не сомневался, не спрашивает прописку, а заходит издалека? Что у него за дело? Но быстро успокоился.

Чем бомжа испугать? Отправкой за сто первый километр? Была такая практика в СССР. Так Москву чистили от чуждого элемента, особенно перед олимпиадой в восьмидесятом. Сейчас до них никому дела нет. Подыхайте на улице, только не буяньте.

— Не в РУДН, в УДН. Патриса Лумумбы.

— Это же одно учебное заведение? — переспросил незнакомец. Никита не удивился бы, услышав: «Те же кегли, только в профиль».

«А черт его знает, одно или нет?» — подумал он. Какое оно сегодня, бич не знал. И, сказать по правде, знать не хотел. В годы его учебы смысл университета был в противостоянии Западу, в подготовке просоветских кадров по всему миру, ну типа большевистского Интернационала, о котором вспоминал Фурманов в фильме «Чапаев».

А сейчас? Имя Лумумбы исчезло, а ведь в шестьдесят первом специально надпечатку на марке сделали в честь присвоения его универу. Ник был филателистом со стажем.

— Формально — да. Для меня нет, — не стал вдаваться в подробности бывший студент. — Почему вы ко мне обратились?

— Ищем тех, кто там учился и может помочь в одном деле.

— Хм, найти выпускников? Непростая задача. В наше время интернета не было, электронки тоже, а то у меня куча знакомых была по всему свету. Даже среди шерпов.

— Что означает «крест»? В… РУДН? — Видно было: запнувшись, мужчина хотел поправиться, заменить на УДН, но не стал этого делать.

— Главное здание. На Миклухо-Маклая. Сверху как крест.

Никита представил крест, но почему-то другой. Огромный белый, на который сбросили ядерную бомбу на Тоцком полигоне в Оренбургской области. Участвующий в тех учениях киевский дядя-летчик через много лет по секрету рассказал об этом.

— Мы в курсе.

«Подготовились», — подумал Ник.

Незнакомец продолжил:

— Что такое верлен, знаете?

— Не что, а кто. Поль Верлен — французский поэт, жил во второй половине девятнадцатого века, говорят, путался с Артюром Рембо… — бич решил немного покуражиться, раз следователь действует по принципу «вопросы здесь задаю я» и вспомнил диалог из «Чемодана» Довлатова:

— Что такое «леже»? — поморщился редактор.

— Леже — выдающийся французский художник.

Никита даже улочки родного города поэта хорошо знал. В Меце ему довелось основательно поработать переводчиком. И верленовская утонченная «Сентиментальная прогулка» ему нравилась, как и все, что было записано на культовом Тухмановском диске «По волне моей памяти» в середине семидесятых, совершенно необычном для тогдашнего СССР.

— Нет, именно «что».

— Тогда французский жаргон. Тоже называю верленом, хотя правильно все же верлан. От французского à l’envers (наоборот). Там слоги переставляют. В средневековье стали баловаться, потом в романы вставлять. Говорят, сам Вольтер себе имя на нем придумал. До Второй мировой в ходу был у криминала, во время войны шифровали донесения, сейчас молодежь и часть интеллигенции подхватила. Мы в детстве вставляли в слова слоги с «сэ», чтоб нас взрослые не понимали.

Незнакомец не отреагировал. Видимо, в такое не играл.

Во время короткой паузы Никита вспомнил диалог из нашумевший в конце перестройки соловьевской «Ассы»:

— Вот, пожалуйста, я тебя давно хотела познакомить. Вот Бананан.

— Нанабан, — поправляет тот.

Флакон с приоткрытым ртом следил за репликами, как за воланчиком в бадминтоне. Ник как-то пытался играть с ним в русский верлен (никогда — конигда, девочка — водечка, масло — лосма, пылесос — сопылес), но напарнику филологическая игра не зашла. А ее еще Сергей Есенин знал — в «Стране негодяев» дал имя герою Номах. Современники понимали — имел в виду Махно.

Бывший студент стал раздражаться: «Прицепился, гусь. Решил у бомжей уроки филологии брать? Ладно, прописку не спрашивает, не будем его драконить».

— Ну, а где вы живете, где вы прописаны?

— Я нигде не живу.

— Он поэт, он на белом свете живет.

Из кинофильма «Асса» (С. Соловьев, 1987)

Прописку, которую стали стыдливо называть регистрацией, бич ненавидел. Когда она закончилась после окончания универа, его с женой выгнали из общаги и на протесты Никиты, что готово выездное дело, и они вот-вот уедут в Африку, ему грубо ответили: «Ждите, где хотите».

Формально они были правы. Как там у Булгакова? «Они говорят — где ж это видано, чтоб человек проживал непрописанный в Москве?» Но из-за ее отсутствия Ник не мог даже сторожем или дворником устроиться, чтобы поработать во время поиска организации, от которой можно было выехать. Хотя позже узнал: такая вот подработка в перестроечном ларьке аукнулась студенту-строителю с его курса. Его не выпустили за рубеж. По крайней мере, так говорили приятели.

При прошлом капитализме, во второй половине XIX века, в Москве регистрировали абсолютно всех, кто приезжал на полгода и больше. Никите нравилось изучать жизнь Российской империи, и он сожалел о крахе великой страны. Да, там было много недостатков, но и хорошего не счесть.

Ник ожидал, что при наступившем капитализме прописка исчезнет. Куда там! Как фашисты не отменяли колхозы — так человеческим стадом легче управлять, все до них уже сделано, так и институт прописки в новой России власть не ликвидировала.

Сейчас, на очередном историческом витке — наконец он понял китайское проклятие: «Чтоб ты жил в эпоху перемен!» — в его стране непонятно что наступило. Похерили все завоевания социализма, а они несомненно были, тем более столько крови было пролито за них, да какой крови — самых образованных, самых умных, самых свободолюбивых или просто выделявшихся из серой массы, а из капитализма взяли самое худшее.

Да и какой это капитализм? Обычный феодализм, а если и капитализм, то самой страшной стадии — первичного накопления капитала.

Бич был против приватизации соцсобственности. Если ты крутой капиталист, купи землю, построй заводик на свои кровные или кредиты. Выстраданное будешь лелеять и холить, как тот же Генри Форд, а не распиливать на металлолом доставшееся на халяву и выгонять на улицу ненужных работяг.

В кошмарном сне не могло присниться, что исчезнет промышленность, а плата за коммуналку сравняется с минимальной зарплатой.

Первичная стадия гулко отзывалась в Москве и других городах взрывами и убийствами предпринимателей. Никита называл это «Черным переделом», хотя знал, что историческое название имело другое значение. Позже это время назовут «лихими девяностыми», хотя передел продолжился и в начале нового века.

Во время очередной паузы в разговоре бывший студент вспомнил «Доктора Живаго» Пастернака:

Распустили народ. Баловство, говорят. С нашим братом нешто возможно? Мужику дай волю, так ведь у нас друг дружку передавят, истинный Господь…

Ник читал запрещенный роман в парижском издании, кто-то из иностранцев в универ привез. За чтение можно было поплатиться, хотя в книге не было махровой антисоветчины. Позже, в перестройку, увидел эту книгу на полке букмага на Ленинском проспекте. Стоила она пятнадцать рублей, и никому за такую не слишком высокую цену уже была не нужна. Ажиотаж и флер запрещенности прошел…

— Преподавали вам верлен? — вернул Никиту в действительность незнакомец.

— Нет. Хотя в конце подфака уже не знали, чему учить и дошли до французского мата. Вот по нему точно прошлись. А были еще и первый-второй курсы, на них язык тоже хорошо давали.

В сознании бывшего студента начал проявляться уютный класс на подфаке. Он мысленно себя одернул и продолжил:

— С верленом не раз сталкивался во время переводов. Особенно заковырист двойной. Дважды перекручивают слово. Извращенцы! Да и с обычным жаргоном тоже. Он там сплошь и рядом.

Ник вспомнил слова Белозерской, второй жены Булгакова, про эмиграцию: «Дальше пошло настоящее арго, а меня учили „честному“ французскому. Ничего-то я не поняла…» Это было в начале двадцатых, уже тогда не говорили на литературном языке.

— А что? Зачем вам верлен? — поинтересовался бывший студент.

— Могу я поговорить с вами наедине?

— Да от Фл… Виктора у меня секретов нет.

Флакон помялся и отошел в сторонку. Бич хотел отшить незнакомца и пойти следом. Ясно было: это не мент, а «конторский», а к ним у него были свои счеты.

Больше всего он не мог им простить, что их предшественники, преследовавшие за «инакомыслие» (вот словечко придумали! мыслить надо строем) и анекдоты, профукали страну — сверхдержаву, которую не могли победить ни нацисты со всей Европой, ни американские церэушники.

Трое алкашей под коньяк без закуски, как признался потом Шушкевич, подписали бумажку, и страны, которой он гордился, не стало. Где были все эти комитетчики? Почему не поставили изменников к стенке и не покрошили в мелкий винегрет?

Их «контора» как называлась? КГБ? Комитет Государственной Безопасности? Чего ж они не блюли ту самую безопасность? Диссидентами, зашуганными плейшнерами, было легче заниматься? Контора, не более.

Зачитанные до дыр перестроечные «Огоньки» про деяния НКВД не улучшали картину. Гэбэшники уничтожили цвет нации — тех, кто в гулагах по памяти переводил Шекспира, занимался исследованиями, писал замечательные книги на клочках бумаги и папиросных коробках. Под руководством «чести и совести эпохи» срубили все ростки мыслящего и талантливого, не пощадили и крестьянство.

В списках репрессированных, как стыдливо называли замученных в лагерях и расстрелянных, были и однофамильцы Никиты. С учетом редкости фамилии — родственники.

Особист и бывший студент не спеша прогуливались по знаменитой аллее. Ник твердо решил не помогать комитетчику. Или фээсбэшнику? Небось, в агенты вербует. Наблюдать за кем-то или стучать на своих. Своими теперь у него были бомжи.

— Мы ищем причастных к Гурьянова и Каширке, — назвал офицер цель своего визита.

Бывший переводчик, а ныне выгонт, не понял, о чем идет речь. Но «Гурьянова» его кольнуло. Эта улица, совершенно не связанная с Лумумбой, она находилась на другом конце огромной Москвы, была не чужой для него. Там жили спутники по походу. Не обычному, а байдарочному.

Они проплыли по рекам и озерам почти половину средней полосы России, а целый месяц теснейшего общения в юности со сверстниками, особенно с девушками, — это очень много.

С названием улицы тогда вышла смешная заминка. Никита приехал в гости к родственнику отчима, руководителю того похода, и сразу побежал давать матери телеграмму. На почте его спросили обратный адрес, но название улицы он толком не запомнил.

— Гурьянова? — подсказала служащая.

— Да, да, Бурьянова…

— А какая улица?

— Я ее еще не выучила.

Из кинофильма «Подкидыш» (Т. Лукашевич, 1939)

Собеседник удивился.

— Вы что? Не слышали про взрывы?

— Какие взрывы? — Ник опять что-то пропустил. Как весной восемьдесят шестого.

Тогда их молодую семью спас перфекционизм главы семейства. Они снимали квартиру в Чертаново у писательницы, печатавшейся в журнале «Юность» (той не нравилось, что у Чехова не было большого произведения с одним героем; как потом узнал Никита, классик хотел составить роман из рассказов, но то ли передумал, то ли просто не успел). Там была пишущая машинка, и инженер-филолог начал клацать на ней свой вариант перевода новеллы Мопассана.

Вскоре от любимого занятия пришлось оторваться и переключиться на курсовой проект по деталям машин. Чертежи он выполнил, как всегда, на высшем уровне и такой же захотел сделать письменную часть. Решил ее напечатать.

Это заняло много времени, ведь текст был с кучей формул, а Ник стучал двумя пальцами, поэтому и сорвалась поездка на майские праздники в Киев. Молодые супруги расстроились, но правильно говорят: что ни делается — к лучшему. Ведь и на «Титаник» кто-то опоздал.

Лишь от разговорчивого таксиста студент услышал что-то невнятное про Чернобыль и удивил того, что не слышал об аварии на атомной станции. Все дни он судорожно печатал, а телевизора в квартире не было.

Впрочем, о катастрофе на АЭС партийные руководители республики не сразу-то и сообщили. Она произошла двадцать шестого апреля, а они не отменили майскую демонстрацию в огромном городе. И родственники Никиты, те самые, у которых он останавливался с Ирмой, пошли махать флажками, разгоняя радиоактивную пыль. Киевский дядя, бывший летчик, после пролета мимо ядерного взрыва на Тоцком полигоне в пятьдесят четвертом облучился второй раз.

Наверняка руководство страны и дальше бы трусливо молчало, но шведы (где Украина, где Швеция?!) забили тревогу. У них зашкалили приборы. Радиоактивное облако добралось до Скандинавии через Москву, так что и Ника зацепило…

Незнакомец наконец представился, показал удостоверение — да, он из ФСБ, и кратко рассказал про теракты. Никита слушал, не перебивая, и наконец спросил, есть ли фотографии?

— Гурьянова, — сглотнув слюну, уточнил он.

Увидев взорванное здание, не поверил своим глазам и еще раз всмотрелся. Это была знакомая девятиэтажка. Та самая! Несмотря на прошедшие годы, он ее хорошо помнил. Еще раз посмотрел. Не ошибся.

— Перехвачен текст, вероятно от тех, кто взорвал дома или кто выдает себя за них. На верлене. Возможно, как-то связано с УДН.

Офицер произнес название универа, как нравилось Нику, но тот внимания не обратил.

— Надо перевести? — логично предположил бывший переводчик.

— У нас есть кому. Смысл непонятен. Кто мог написать на верлене? Мы ищем всех, кто это мог сделать.

— Если по электронке пришло, кто угодно. Любой продвинутый франкофон. Из любой точки мира.

— А в Москве? — поинтересовался чекист.

— В Москве? — переспросил Никита. — Да много кто. Здесь даже у дворников по два языка было. В мое время, по крайней мере. «Москва — пылесос, высасывает из провинции умных и честолюбивых. Банально, но факт», — подумал Ник и продолжил:

— И вузов куча.

— Не во всех же его преподают?

— Конечно, — после паузы ответил студент. — Сомневаюсь, что его вообще преподают. Так, вскользь пройдутся, мол, есть такой язык. В обычных — точно нет. В МГУ, Морис Тореза и Лумумбе вполне. Ну и студенты-франкофоны. У нас их много было. Это же пол-Африки.

Никита представил контуры Черного континента, который почти в два раза больше сжавшейся, словно шагреневая кожа, нынешней России, во что трудно поверить из-за искажений на привычных с детства картах. Самая большая страна мира поместилась бы поперек широкой части Африки, захватив лишь Чукоткой и Камчаткой Саудовскую Аравию, и Иран с Ираком.

Увидел на воображаемой карте огромную левую часть континента, которая продолжает говорить на французском. Не забыл и затерявшийся внизу Мадагаскар.

Географию он знал и любил. В шесть лет выиграл спор у начитанных родителей, в школьные годы был среди победителей в городской олимпиаде, а в Лумумбе она ожила в неизвестном другим вузам «Страноведении» и в самих иностранных студентах.

Не успел Ник заселиться в комнату в общежитии на подфаке, как забежавший в гости Валера с порога крикнул его черным соседям-руандийцам:

— Кигали?

Грегуар и Поль оторопели. В далеком СССР первый встречный мальчишка, а Валера был щуплым «школьником» (после армии, куда его вскоре загребут, вернется в вуз заметно возмужавшим), знает столицу их маленькой родины! Мало того, что крохотная, не сразу-то и найдешь, так еще и складка на карте обычно проходила по их стране.

Через несколько лет мир вздрогнет и станет искать на карте эту «блоху». В Руанде разыграется страшная трагедия, геноцид, за которым будут издали наблюдать страны Запада. Никита готов был ехать туда переводчиком или миротворцем. Никто не позвал, и ему оставалось лишь гадать, уцелели ли в заваленной трупами маленькой стране соседи по комнате? Надеялся: все обошлось и после учебы они осели в Европе…

— Вот текст, — чекист выдернул Ника из прошлого. — «У креста на крестах вы хотите».

— Гм, если «крест» УДН, вы же можете оцепить территорию? — спросил Никита, взяв листок.

— Можем, — по уверенному тону фээсбэшника чувствовалось, это сделано. — Она большая. Нужна конкретика. Постарайтесь понять, что может означать?

Офицер немного помялся и добавил:

— Просьба бросить все дела.

— Конечно. Сразу сообщу, если пойму, — заверил Ник, а сам подумал: «Какие у бомжа дела? Найти, что поесть и где поспать?»

Глава 4. Учеба полулежа

Сейчас без языка нельзя. Пропадешь сразу, или из тебя шапку сделают, или воротник, или просто коврик для ног.

Э. Успенский. Старые и новые истории о Простоквашино

Никита вернулся к приятелю, вертя в руках пейджер. В конце девяностых это был распространенный вид связи. Правда, она была односторонней и поэтому не очень удобной.

Сотовые, так раньше называли мобильные телефоны, были еще дороги, но не так, как несколько лет назад. Уже не надо было продавать долю в квартире. Юмор Вишневского: «А свой мобильный я забыл в метро!» вскоре станет неактуальным, ему на смену придет язвительная присказка из анекдота: «Будешь, как лох, с пейджером ходить».

— Всем такую игрушку дают? — поинтересовался Флакон.

— Это был комитетчик.

— Я понял.

— Какой догадливый.

Ник хотел что-то добавить, но не стал.

— Помог?

— Разговор был чисто филологический.

— Ты ж зарекся.

— Дома взорвали, Флакон, — тихо произнес Никита. — С друзьями. Он впервые назвал Витю Флаконом, тот не обиделся и стал жадно расспрашивать о деталях.

Больше всего напарника возмутили не сами теракты, может, так показалось, а где они произошли. Запахивая курточку из-за прохладного ветерка, он пробормотал:

— Чего работяг взрывают? На Рублевку небось не суются. Там охрана!

— И ночью, гады, когда все дома, — добавил Ник.

— В СССР не случилось бы, — Флакон вернулся к постоянному разговору об исчезнувшей стране. — Там терактов не было.

— Были. В семьдесят седьмом. Зимой. Три взрыва. Первый в метро, остальные в магазинах. Еще в Брежнева стреляли. Год не помню.

— Не слышал.

— Особо не распространялись. Чудак на букву «м» с ружьем у ГУМа подкараулил, в машину генсека не попал. Нашел в кого стрелять! Многие ностальгируют по временам «застоя».

Никита вспомнил групповой портрет сотрудников альманаха «Метрополь» и закончил фразу про себя: «Кроме литераторов».

Он видел брежневские кортежи машин на малой родине, там перекрывали единственную трассу, называя ее правительственной.

— А в кого попал?

— В космонавта, кажется… — ответил на автомате бич, думая уже о другом. — Когда в ДНД ходил в универе, столкнулся с парнем. Из провинции, лимитчик. Разговорились. За ним числилось два дома. Следил за всем подозрительным. Спрашивал, кто что выносит. Не знаю, вся ли Москва была под колпаком, но раз на Обручева такое было, в центре наверняка.

— Вот бы нам за такое доплачивали, — начал мечтать Флакон и хотел что-то добавить, но Ник прервал:

— Где ближайшая клумба? Съезжу на Гурьянова. Хотя нет. Сначала дело. Нет, поеду. По дороге подумаю.

Умылся, выбрал одежду почище из небогатого гардероба и пошел к метро. Час был поздний, пассажиров мало. Сел на любимое место в вагоне и вспомнил, как классная руководительница на подфаке спросила, уступают ли ее студенты место в общественном транспорте. Никита тогда что-то промямлил, а его веселый одногруппник с «чеховской» фамилией не растерялся и выдал, что вообще там не садится. По-французски это звучало как «не беру места».

Под стук колес перед бывшим студентом замелькали картинки обучения. Оно было комфортным. В прямом смысле. Согласно экспериментальной программе, Ник и его одногруппники не сидели, сгорбившись за партами-столами, а полулежали в креслах!

Студентов не вызывали к доске, они ничего не писали, все время разговаривали, в диалогах за каждым была закреплена своя роль, и Никита был то ли врачом, то ли философом, а вот локации — модное ныне слово — менялись, как в калейдоскопе.

— Вы в магазине, в аэропорту, в самолете, на экскурсии, в поезде, в такси… Говорите, говорите, говорите!

Писать на языке, в котором четверть букв не произносится, они тоже умели. Представьте: в пропетом мушкетером Боярским «мерси боку» второе слово пишется как beaucoup! В два раза длиннее и заковыристее.

Домашних заданий никто не отменял, наоборот, они были большими, а по субботам проводился общий для всего курса диктант. Французы удивлялись, узнав, что удээновцы писали его на пятерки. Их учащимся было далеко до такого результата.

Да, лучшее время учебы — подфак.

Что это такое, не понимали студенты других вузов. «Это рабфак, подготовительный курс?» — спрашивали они.

Формально — да, по сути — нет.

Подготовительный факультет в УДН был нулевым курсом, входившим в основное обучение, и поэтому оно, как в меде, длилось шесть лет, а не привычные пять.

На подфаке студенты из ста шести стран осваивали русский, чтобы на нем учиться, а советские зубрили иностранные языки по четыре-шесть часов в день и еще ряд предметов.

Наших ребят можно было принимать сразу на первый курс, но наверху считали, что живя с аборигенами в общежитии, иностранцы быстрее освоят язык. Они и осваивали. С азов, так сказать.

Первым делом бывшие армейцы учили мату соседей по общежитию, ну и сами запоминали крепкие иноземные слова. Происходило взаимное проникновение культур. Не с фасада, с заднего двора.

Одного темнокожего товарища молодые преподавательницы боялись как огня. Его самого и красного блокнотика, в который он тщательно, словно Миклухо-Маклай, записывал местный фольклор. После его ответов у них на время пропадало желание опрашивать учеников.

— Итак, глагол «идти». Иду, идешь, идет. Придумайте к нему дополнение. Идти куда?

Класс притих, сосредоточенно соображая.

— Ну, куда можно идти? — продолжала допытываться на свою голову преподавательница.

Собиратель общажного фольклора открыл блокнотик, расправил нужную страничку, откашлялся, как лектор на трибуне, и обвел товарищей победным взглядом.

— Ни в пиду, ни в Красную армию! — громко отчеканил он и довольный посмотрел на учительницу.

Той бы сказать, что он сделал грамматическую ошибку — пропустил букву, да и пример привел не в тему. Смысл этого выражения в другом. Так говорят о человеке, который никуда не годится. Но она, обмахиваясь тетрадкой, успела лишь пролепетать:

— Нет, нет, не записывайте!

В блокнотике тем временем нашелся еще пример:

— Иди на…!

С правильным дополнением.

— Хватит! — рявкнула очухавшаяся филологичка. — Довольно! Запишите новую тему.

Короче, лафа. Если бы не Торо (на французском и испанском — «бык»).

Эту кличку с ударением на первый слог, как в испанском варианте, одногруппники Ника дали напористой основной преподавательнице языка и классной руководительнице по совместительству. Она была ученицей или подругой авторши той самой интенсивной методики, по синему учебнику которой студенты учились.

Было ей слегка за сорок, предмет она знала великолепно, любила его до самозабвения, как Эланлюм, и могла, не выдержав издевательств над ним, наброситься на нерадивого ученика. Ее побаивались и «школьники», и бывшие сержанты, которые сами недавно строили солдат. Но уважали все — за фанатичную любовь к языку и умение вдалбливать знания в самые тупые головы.

Однажды Вадим, между прочим, сын одного из лумумбовских руководителей, неправильно произнес французский глагол. Не с открытой «е» (этот звук, нечто среднее между о и ё, не мог освоить слуга Антуан в фильме «Бег» по пьесе Булгакова), а с закрытой — почти копией русской буквы.

— Так может там аксан тэгю стоит? — с издевкой поинтересовалась Торо. Она имела в виду значок в виде русского ударения, который и превращает эту самую «о/ё» в русскую «е». Он в том слове, конечно, не стоял.

— Стоит, — робко согласился Вадим.

— Убью!

Это слово прозвучало или другое, Никита уже не помнил, но смысл был тот же.

Пап-начальников Торо не боялась, она лишь чуть деликатнее относилась к одному из студентов, но не из-за того, что его ближайший родственник был генералом КГБ, она, скорее всего, этого не знала, а потому, что тот, несмотря на молодость, был парторгом чего-то, куда и она была причислена.

Студент этот, правда, не выпячивался. О том, что у него такой родственник, Ник узнал от него самого, во время разговора на украИнском языке. Именно так заставляла произносить Торо, не обращая внимания на возражения, что на юге так не говорят.

Чтобы защитить информацию от разлегшегося на диване чернокожего соседа, Никита и парторг общались на языке с еле слышимой мягкой «г», которую легче произносить всем южанам. Ее вышибли из Ника за время учебы, да так, что в родном городке его перестали принимать за своего.

Украинский, который Никита учил в школе со второго класса и потом об этом жалел, — столько лет потратили на понятный и так язык, лучше бы на английский, — неожиданно пригодился в Москве. Он был непробиваемой стеной для иностранных студентов. Можно было не опасаться, что тебя не так поймут или донесут куда следует.

А донести могли.

Например, бенгальский заморыш, способный в одиночку умять огромную кастрюлю риса, если она исчезала с кухни, грозился обратиться к генеральному секретарю! На советских студентов, хотя они были ни при чем, угроза производила сильное впечатление. К самому Брежневу пойдет! Пока не выяснилось, что «сильный, могущественный», так переводилось имя пострадавшего, имел в виду главу своего землячества.

Но все равно с Абиром, как и с другими бангладешцами старались не связываться. У них был заступник поближе, чем увешанный орденами генсек из Кремля, — башни со звездами были видны с последних этажей девятого и десятого блоков общежитий, — но не менее грозный. Ректор УДН был председателем общества дружбы «СССР — Бангладеш».

Иностранных же заступников наши студенты не жаловали. Как-то в общаге они потащили за руки, за ноги негра и засунули в раковину. Ник уже не помнил за что. Может, умываться не хотел? Тот вопил, что у него дядя министр! Угроза не подействовала. Все равно макнули, как зазнавшегося Индюка в фильме «Верные друзья».

Был еще случай.

Никита брякнул на подфаке своим соседям-руандийцам, что они, мол, «шпионы», и не успел закончить мысль, как разгорелся международный скандал. Правда, в стенах одной комнаты, вроде в ней и потух.

Советский студент хотел сделать комплимент, да неудачно. Имел в виду хорошеющий с каждым днем русский, который они штудировали с утра до вечера не без его помощи.

— Я их ночью спасал, а они шум подняли! — возмущался Ник, рассказывая о происшедшем.

Тогда чернокожие соседи разбудили его истошным криком:

— НикитА, помогайт, кроват без ногов!

Они делали ударение на французский манер — на последний слог, превращая Никиту в Джеймс Бонда в юбке из остросюжетного фильма Люка Бессона.

НикитА, чертыхаясь, протер глаза и не сразу понял, в чем дело.

Оказалось, потерялась пластиковая пробка от ножки кровати Поля или Грегуара, и койка чуть покачивалась. Видимо, спящему на ней что-то страшное приснилось. Из мест, где Чуковский детям не советовал гулять:

Маленькие дети!

Ни за что на свете

Не ходите в Африку,

В Африку гулять!..

«Может, из-за таких проколов и политбесед с соседями не выехал в Африку?» — этот вопрос с маниакальным постоянством задавал себе бич.

Тем же руандийцам и мальгашу, подселенному вместо убывшего на родину по состоянию здоровья бенинца, советский студент не раз говорил, что проблемы с продуктами и товарами в СССР из-за «пушек вместо масла» — чрезмерного количества тех же танков.

Вряд ли. Ведь даже гимн проканал. Хотя, кто знает наверняка? Вот выбросят когда-нибудь на помойку архивы, тогда и станет ясно.

С гимном отличился не он, и Ник не знал, выпустили за границу потом виновника скандала или нет, но вроде из универа не выгнали.

Автором гимна Советского Союза был, как известно, Михалков-старший. Однажды острые на язык литераторы в лифте без свидетелей сказали ему, что он сочинил ерунду (там было словечко похлеще).

— Ерунду не ерунду, но вы будете слушать это стоя, — парировал придворный сочинитель.

Да, торжественное исполнение гимна государства так и положено слушать. А еще правильнее, — подпевая. Так вот. Приходят в деканат темнокожие подфаковцы и жалуются на еще плохом русском:

— Советская товарища гимн не петь!

— Как не поет? Где не поет? — недоуменно переспросил декан. Что за диссидентские выходки в вверенном ему хозяйстве?

Оказалось, бывший сержант внушил прибывшим прямым ходом из джунглей «салабонам», что в СССР положено вставать во время исполнения гимна. Встречать, так сказать, новый день. Радиотрансляции тогда начинались в шесть утра с гимна Советского Союза (как тут не вспомнить «Чемодан» Довлатова: «Я вытащил штепсель, не дожидаясь торжественных звуков гимна»).

Для проформы встал пару раз с соседями по комнате ни свет ни заря, постоял, помычал, потом на это дело забил, а дисциплинированные иностранцы продолжали по стойке смирно каждое утро благоговейно всматриваться в динамик, но через пару месяцев окончательно обиделись на храпящего соседа и донесли на антисоветчика куда следует.

Как потом узнал Никита, в универе был специальный КГБэшный отдел, в который и стекалась подобная информация. Говорили, туда стучат партийные студенты. Так ли это, он не знал. Но что некоторые могли, вполне допускал.

Главным призом по окончании учебы был выезд на работу за «железный занавес». С его французским, конечно, ни в какую не Европу, а в малярийную тропическую часть Африки или в не менее жуткую выжженную солнцем Сахару.

Это был один из немногих законных способов для человека без крутых darons (слово «родители» Ник часто произносил по привычке на верлене, хотя недавно узнал, что это не современный жаргон, как думают многие, а забытое средневековое слово) быстро заработать на кооперативную квартиру и машину, а не годами стоять в очереди.

Ради этого стоило многое терпеть. Бесконечные собрания, как у товарищей Швондера, частые дежурства в ДНД («добровольных» народных дружинах) по вечерам в любую погоду («Мы в засаде годами ждали, невзирая на снег и дождь»), работу допоздна на грязных промозглых овощебазах на другом конце Москвы сразу после занятий, бесконечные субботники и просто дискриминацию.

Никита хорошо помнил морозное восьмое декабря. В тот день, после трех месяцев учебы, он хотел уйти из УДН. Его тогда один из преподов-партийцев послал оформлять плакаты к очередной конференции. Возражения Ника, что у него затык по ненавистной математике, коммунист не принял, приказал бросить все учебные дела и заодно доходчиво объяснил, зачем здесь советские студенты и где их место.

Рисовать партийно-комсомольские прокламации Никита так и не пошел, а от необдуманного шага удержала мать Ирмы, не желая терять перспективного зятя. Но на заметочку его там, где положено, конечно, взяли…

— Это еще что, — после очередной грамматической дерзости ученика разоткровенничалась Торо. — Вы — инженеры (это надо было понимать как «не совсем пропащие»). Меня коллеги подначили: «Ты сельхозников возьми и обучи!»

Студентов сельхозфакультета заносчивые инженеры называли «колхозниками», хотя с некоторыми дружили с подфака и даже с подготовительных курсов, но больше всего недолюбливали филологов.

Как-то ночью Ник помогал «ленинградцу» Артему рассчитывать и чертить шестеренчатую передачу. Заскочивший за циркулем коллега, открыв готовальню, с нескрываемым сарказмом выдал:

— Знаете, что сейчас сдают «болтологи»?

Будущие технари оторвали взгляд от огромного листа ватмана на кульмане.

— Ну?

— Зачет по русским народным сказкам!

— Твою дивизию, — вырвалось у обоих, правда, в более точном армейском выражении. Гость, довольный произведенным эффектом, тоже не удержался от витиеватой филологической оценки.

Это был шок.

Между инженерами и филологами окончательно разверзлась пропасть, и Никита, уже понявший, что хочет учить языки, в первую очередь для путешествий, а не узнавать «почему автобусы летают» (о них позже), остался со своими друзьями и не переметнулся в стан «болтологов».

«Инженерный факультет» звучало гордо, это было уникальное явление для советских универов. Кумир автомобильной журналистики подписывал статьи в «За рулем», которые жадно читал Ник в юности, — «инженер Шугуров». И сожженная первая версия «Мастера и Маргариты» называлась «Копыто инженера».

Потом, правда, Никита не раз вспоминал булгаковскую «Белую гвардию»: «Целых двадцать лет человек читает римское право, а на двадцать первом понимает, что он тонкий садовод». Там еще было про несовершенство социального строя, при котором попадают на свое место только к концу жизни.

Как потом скажет один из бомжей — за длинным рублем погнался. Ник считал это несправедливым, но все же выбрал специальность денежную, как когда-то Булгаков профессию врача по примеру хорошо зарабатывающих дядей.

Филологам-дармоедам, ничего не производящим, кроме изящной словесности, и то это дано не всем, так не платили. А он должен был стать не просто инженером, а инженером со знанием иностранного языка, что ценилось, за что доплачивали. Или на крайний случай техническим переводчиком. Это значительно увеличивало шанс на выезд за «железный занавес», где можно было хорошо заработать.

Никто в самом кошмарном сне не мог представить, что исчезнет промышленность, да и сама страна тоже.

Первый звоночек прозвучал, когда Никита не смог продать после учебы уникальные инженерные справочники. А ведь совсем недавно список литературы, который он сдуру написал в курсовой работе для заочника родного автотехникума, взбудоражил бывшего препода. Тот допытывался у ученика, действительно ли ему посчастливилось держать в руках эти редкие издания?..

— И взяла, — продолжила Торо. — Да, было трудно, — с гордостью добавила она, дунув на упавшую на лоб прядь, — но я из них людей сделала и из вас сделаю!

Вжавшиеся в спинки кресел будущие инженеры, технические переводчики, а может и бойцы невидимого фронта нутром почувствовали — сделает.

Через четыре месяца — к концу первого семестра, группа Ника с нуля продвинулась в языке дальше, чем он за всю предыдущую жизнь. А ведь учил его в школе, во втором техникуме (в первом был английский), самостоятельно по дорогим пластинкам в далеком от дома городе; по песням Мирей Матье, на концерте которой потом побывает, и даже с настоящей носительницей языка, которую еще очень молодой революционным ветром занесло в Россию.

Мари-Роз было много лет, но положенный француженкам шарм она не растеряла, и чтобы у ученика был дополнительный стимул, подарила открытку с ночным видом с Эйфелевой башни со словами: «Ты будешь ходить по улицам Парижа». В это верилось с трудом. «Железный занавес» зримо присутствовал в виде недалеко расположенной погранзаставы.

Предсказание сбылось. Никита не только ходил по улицам замечательного города, но увидел наяву изображенное на памятной открытке. В полночь. С трехсотметровой высоты. В другой приезд был и дневной вид, но с ночным он не мог сравниться.

В зарубежных командировках Ник всегда вспоминал француженку и Торо, и жалел, что не запомнил имя преподавательницы с подфака. Настолько ее прозвище было органичным. Это как в техникуме. У него был друг Владимир с отчеством Ильич, и все его звали Лениным, и далеко не каждый одногруппник мог вспомнить его настоящее имя.

В первый раз за границей — не в черной Африке, в нее он так и не попал, а в белой Европе (ну, не совсем уже и белой), куда Никиту взяли переводчиком в длительную поездку и помогли быстро оформить загранпаспорт через главу местного МИДа, после учебников, пластинок и магнитофонных записей он столкнулся с живой французской речью. Строчащей, как из пулемета, с проглатыванием гласных, артиклей, отрицательных частиц, с жаргонизмами и прочими прелестями. С тем же верланом.

Но база у него была железобетонной, и понимать аборигенов Ник стал без особых проблем. И вскоре они стали его принимать за своего, «французского», ведь бывший лумумбовец мог не просто быстро говорить, но и шутить, что очень нравилось местным.

Иногда он забывался, хохотал с французами и не понимал, почему его земляки не реагируют? Это ж так смешно! Потом доходило, что не все учились у Торо. Ведь он-то и фразу не успел перевести.

Если из памяти вылетало нужное слово, мозг за микросекунду выдавал синоним, а то и несколько сразу, или обходную конструкцию, и собеседник не замечал заминки. Крепко учили в Лумумбе.

Некоторые французские селяне сетовали даже, когда он вворачивал в речь нечто академическое, что такого умного слова не знают. Как оказалось, словарный запас тамошнего «колхозника» всего триста слов, как у племени «Мумбо-Юмбо».

Нередко в разговоре с соотечественниками иноземное слово у Никиты опережало русское. Во время бессонницы всегда считал мутонов на их родном языке. Да что барашки! Он сочинял роман на французском, когда не мог заснуть.

В загранкомандировках, если был один, через несколько часов напрочь забывал родной язык. В УДН преподавали французский без опоры на русский, «напрямую» на подкорку, через визуальные образы, поэтому встретив в том же Париже соотечественников, Ник уже не мог с ними толком общаться.

Одну лишь училку, промелькнувшую на каком-то курсе, она заменила их препода буквально на одну пару, он без чертыханий вспоминать не мог. Ту самую, которая не сумела заглянуть в будущее: предсказать персональные компьютеры и главное к ним приложение — английский язык.

Она буквально запретила его учить:

— Вам не нужны распространенные языки, только редкие!

Сама, небось, практиковалась в каком-нибудь амазонском туюка с бесконечным числом родов существительных или в малагасийском, как их преподаватель по техническому французскому на втором курсе.

А как предскажешь ту самую эру персональных компьютеров? В то время, когда она начиналась на Западе, в их универе, между общагами и лесопарком, в котором, по мнению западных писак, тренировались будущие террористы, целый дом стоял.

Это был компьютер (или ЭВМ — электронно-вычислительная машина, как говорили тогда в СССР), если принять стены здания за его корпус.

Никита ходил внутри компа!

Там, зарывшись в перфоленты и перфокарты, трудились спецы в белых халатах. Что они считали, было не совсем ясно, но наверняка книги себе и знакомым распечатывали. Так делали все их коллеги.

Тетка Ирмы подарила Нику двухтомник полузапрещенного Высоцкого, распечатанный на обратной стороне бумаги с кодом программы. Студент хранил самиздатовские томики с синими переплетами как памятник эпохе.

А вот ушлый Макс, учивший в техникуме французский, поменялся с Димой-дубом еще на подфаке. Знал, чертяка, перспективность английского. Хотел стать профессиональным фотографом, а вся литература на нем. Ну почти вся. Никита купил в буке на Качалова шикарно иллюстрированную книгу по фотографии за половину стипендии на «своем» языке.

После универа пришлось учить английский самостоятельно. Жизнь заставила. По самоучителям, записям на кассетах и дисках, а потом и с репетитором, поработавшим в Калифорнии. Но больше всего ему нравилось переводить в учебных целях битловские и аббовские песни, а позже и пинкфлоидские, у которых обнаружился некий философский смысл.

Язык долго не давался, несмотря на то, что Нику сильно помогли викинги-норманны, тысячу лет назад перенесшие старофранцузский в Англию. Он понял, что уже не полный профан, когда во Франкфуртском аэропорту мимоходом, не напрягаясь, подсказал кому-то дорогу на английском.

А был еще немецкий, который дважды вечный студент учил на платных курсах без особого успеха. Неожиданно режущий слух по военным фильмам язык из полумертвого состояния воскрес в сознании, когда Никита, не найдя своих вещей в номере франкфуртской гостиницы, пошел на ресепшн разбираться. На удивление это были осмысленные фразы с его стороны, а не «твоя-моя не понимаю».

Ему вежливо объяснили ситуацию:

— Вы же сетовали на то, что из окна номера не видно небоскреба? Мы вас и переселили.

Ник пришел в новый номер и, откинув занавеску, убедился в наличии островерхого «карандаша» за окном. Вещи были на месте. Под подушкой лежала та самая конфетка, которую он обнаружил при вселении в номер. С такой отельной традицией он столкнулся впервые.

Глава 5. У креста на крестах

Спеши сотворить добро, когда только властен ты…

Тысяча и одна ночь

Возвращался с Гурьянова Никита мрачный и злой. По дороге так и не смог настроиться на решение задачи. Вспоминал байдарочный поход, а вид взорванной многоэтажки его потряс. Около нее уже вывешивались списки, но Ник не помнил фамилий. Надеялся, что выросшие друзья переехали в другие места. Но ведь родители наверняка остались.

Там жила девушка, первый номер его трехместной байдарки. Вторым был совсем зеленый парнишка. Никита был постарше и сидел на корме, где и положено обладателю самого сильного гребка в команде. Чтобы повернуть и даже развернуть байдарку вовремя. Это важно на перекатах и порогах. Хотя таких препятствий по пути не было, но встречались другие — торчащие бревна, коряги, поваленные через протоки деревья, низкие мостики, о которые можно было разбить голову в тумане.

Они плыли по нехоженым местам. Хотя слово «нехоженый» сюда не подходило. Там была сплошная вода и островки. Как у Мопассана «На воде». Правда, без «моря, солнца и скал». Ник и его компаньоны в той экспедиции не только гребли, но и составляли карту местности, которая до того, как ее разрекламировали Паустовский и Пришвин повалившим сюда дачникам, была совсем дикой.

Сидевшая на носу байдарки девушка была дочерью конструктора рюкзака. Никита с таким ходил в походы и никогда не задумывался, что существуют на свете конструкторы мешков с лямками.

Он менялся с ней халвой. Диковинной для него. В его родном городке продавались только бесформенные подплавленные куски из семян подсолнечника, а в походе в сухой паек входили аккуратно расфасованные брикетики с другим, утонченным вкусом. Это была тахинная или кунжутная халва, как потом узнал турист.

На берегу торфяной реки, которая удивила Ника черной водой, словно это была разлитая нефть, помощница руководителя потребовала, чтобы он надел панамку.

— Зачем?

— От солнца.

— Где тут солнце? — недоуменно обвел взглядом блеклый пейзаж южный подросток. Это не был юг Франции, где Сашу Черного хватил смертельный солнечный удар. Было плюс пятнадцать, а там, откуда он прилетел, столбик термометра два месяца ниже тридцати не опускался. В тени. На солнце же красной жидкости не хватало пятидесятиградусной шкалы.

Никита указал на свой негритянский загар. Перед походом он весь июль и начало августа сдуру пролежал на раскаленной гальке под палящим солнцем, и даже во время плавания в чистейшей воде ультрафиолет продолжал свою работу, словно модный тогда прибор для выжигания.

Увидишь: к вечеру буду как бронза.

Анатолий Рыбаков. Кортик

— Это у тебя кожа такая, — парировала воспитательница.

Южанин отошел и чуть приспустил плавки, обнажив белую полоску кожи. Так и ходил первое время, демонстрируя несуразность довода…

«Дома, в спокойной обстановке продолжу», — решил Ник, подходя к Патрикам. Там было что-то не так. По скверу нарезал круги растерянный Флакон с рюкзаком и двумя большими пакетами.

— Что?

— Наш подвал…

— Пойдем в другой, — успокоил приятеля Никита.

— Тоже! Опечатали! Боятся взрывов.

— Мое есть?

Флакон отдал пакет с торчащим уголком книжки и шмыгнул носом. Ему было жаль обжитого места.

— Пошли.

— Куда?

— Номер «люкс». — Ник махнул куда-то за дома. — Не пожалеешь.

Флакон высморкался через одну ноздрю, зажав пальцем другую, как это делали другие бомжи и многие сограждане. Это Никиту выводило из себя. Не раз хотел сделать замечание, но сдерживался. Вдруг Витя возьмет и огрызнется цитатой из «Собачьего сердца»: «Да что вы все: то не плевать, то не кури, туда не ходи… Чисто, как в трамвае. Чего вы мне жить не даете?» И добавит: «Что-то вы меня больно утесняете, папаша…»

Он удержался от нравоучений и пошел быстрыми командорскими шагами, как делал это в техникуме с высоким другом, спеша в столовку. Напарник засеменил рядом.

— Дело в следующем… Помнишь откуда?

Флакон в очередной раз решил проверить Ника киноцитатой. Но так как смотрел картины не Антониони и Феллини, а известные каждому советскому человеку с детства, загнать в тупик приятеля никак не удавалось. Сейчас просто хотел отвлечься от нудного пути.

— «Бумбараш».

— Правильно, — разочаровано протянул киновед. — Один ноль.

Он вел счет, надеясь когда-нибудь выиграть, но часто сбивался. Никите, хотя он был и азартен, как Парамоша, не было до этого дела. Отвечал на автомате, думая о своем.

Прошли мимо знаменитой скамейки, которую ночью Мастер показывал жившей недалеко от Патриарших будущей третьей жене — Елене Сергеевне. Сам в то время обитал уже далеко, на Большой Пироговской.

Когда выходили из парка, бич философски заметил:

— Главное, чтоб масло никто не пролил.

— Какое масло?

— Подсолнечное.

Флакон недоуменно посмотрел на Ника.

— М-да, — протянул тот. — Здесь была та злополучная вертушка. Если бы не шагнул назад, остался жив.

— Кто?

— Кто-кто! — Никита чуть не ответил в рифму: «Дед Пихто!», но сдержался. — Берлиоз, вот кто.

Он хотел было подробно рассказать невежественному Вите про одну из ключевых сцен мистического романа, за который готов был отдать когда-то тридцать рублей — больше половины стипендии, а продавец так и не пришел на Патриаршие, но ответил коротко, стараясь быть доходчивым:

— Чувак здесь под трамвай попал. Поскользнулся. Бабка масло разлила. Аннушка или Пелагеюшка.

Флакон внимательно посмотрел на асфальт. Нет ли там пятен?

— Сыграл в русскую рулетку. В более жестком варианте. Вернее, с ним сыграли, — после паузы добавил Ник.

— Когда? Не слышал.

— До тебя было.

— Почему, э… жесткий вариант?

— В револьвере шесть-семь патронов, в вертушке четыре поручня. Один патрон заряжен, один поручень облит. Шансов в русской рулетке больше. Если револьвер со свободно вращающимся барабаном, то и подавно.

Что «подавно», Флакон так и не понял, а Никите лень было объяснять, что, согласно законам физики, после остановки барабана пуля окажется внизу, а не против дула. Хотел проверить это эмпирическим путем — на настоящем оружии, но пока такой возможности не было, и он покончил с темой:

— Может, и не было никакого трамвая. Проекция с Чистых прудов.

Ник сделал небольшой крюк и показал окна булгаковской «нехорошей квартиры». В ней жил в начале двадцатых писатель, а потом в нее же «вселил» Воланда со свитой.

Флакона «икона», перед которой бич почтительно постоял пару долгих минут, не впечатлила, как и булгаковский театр-варьете — нынешний Театр сатиры, на который указал приятель.

Про знакомство Есенина с Айседорой Дункан в находящемся в этом доме ресторане Никита не стал упоминать. Не успел проверить, и вряд ли бы это заинтересовало Флакона.

Бомжи продолжили путь по Садовому кольцу мимо бесконечной навязчивой рекламы, которой было много и в дореволюционной Москве. Прошли площадь, через которую высокий поэт катал младшую сестру Лили Брик на трамвае. Был беден.

Которые без денег — не ездют с дамами.

Михаил Зощенко. Аристократка

Площадь назовут именем поэта, и уже Лиля займется увековечиванием его памяти, а сестренка не пропала — вышла замуж за французского писателя, редактировала его труды со словами: «Сегодня Арагоша написал какую-то хрень», потом и сама начала писать.

Через три квартала бомжи перешли Садовое кольцо. Даже не выпив. Это уже непьющий Ник вспомнил слова Венедикта Ерофеева из «Москва-Петушки» — «Но ведь не мог я пересечь Садовое кольцо, ничего не выпив? Не мог. Значит, я еще чего-то пил». Томик «алкогольной классики» из своей библиотеки Никита продал однофамилице писателя, может даже родственнице.

На фасаде кукольного театра Образцова стали открываться дверцы во всех домиках со сказочными героями.

— Полночь, — тихо произнес Ник и ускорил шаг. — Знаешь, откуда пошло «час волка»?

— Нет, — пробурчал порядком уставший Флакон.

— Когда в Союзе спиртное начинали продавать? — спросил взбодрившийся Никита.

— Ну, в одиннадцать, — немного подумав, ответил напарник.

— Так вот, в это время. — Ник показал рукой на часы. — Выглядывал волк. С ножом. Как будто собирался закуску резать. Стоящие в очереди у того гастронома и прозвали это время «часом волка». В «Литературке» статья была.

Наконец, поплутав по переулкам, приятели оказались у неприметного здания с большой трубой. Эта котельная была далеко от Патриарших, и выгонт держал ее как запасной вариант. И как баню. У него был абонемент на ее посещение. А вот Флакона он так и не соблазнил в нее сходить.

Летом Никита познакомился у стены Цоя на Арбате с уличным музыкантом. Тот привел его в кочегарку, в которой подрабатывал. Она была местом тусовки творческого люда и студией звукозаписи. Как у группы «Кино».

Нагрянувшему главному инженеру музыкальный ринг, была в те годы такая телепередача, не понравился. Особенно присутствие посторонних. Ник, которому новый знакомый успел пожаловаться на техническую проблему во вверенном ему хозяйстве, перед уходом подсказал начальнику ее решение.

В прошлой жизни бич во время длительной техникумовской практики исполнял обязанности инженера по рационализации. Была такая должность на крупных предприятиях. Чего только не было в Союзе, каких только специальностей! Даже инженер леса существовал.

Начальник заинтересовался. Они посидели над чертежами, и с тех пор Никите позволялось иногда там спать, не сильно отсвечивая.

Рационализатор сел у теплой трубы, достал уже изрядно помятую бумажку с непонятным текстом. Флакон, выпивший с новым знакомым, похрапывал рядом.

— Так. С «крестом» ясно, — произнес вполголоса Ник. — Если УДН.

У главного здания на Миклухо-Маклая, выглядевшего сверху как крест, это было почти официальное название. Для внутреннего пользования. В объявлениях на кафедрах так и писали: то-то и то-то состоится в «кресте», и вроде без кавычек.

«Крест» сокурсники Никиты не любили. Это была территория «болтологов» и мало от них отличавшихся, по понятиям инженеров, юристов-экономистов. Про существование там еще и историков они забывали. Редко с ними пересекались.

Подфак был напротив «креста», через улицу, названную в честь знаменитого этнографа с двойной фамилией, постоянно пропадавшего за границей и довольно сильно рисковавшего: дикари могли его съесть, и вождь не отмазал бы, ведь он не учился с ним в УДН.

Окончив подготовительный факультет в четвертом блоке пятиэтажного общежития, будущие инженеры с физиками и математиками стали ездить в центр города. На Орджоникидзе в районе Шаболовки. Напротив Донского монастыря. Позже и на Павловскую — тоже у монастыря, только Данилова (второго опорного пункта защиты от всяких мамаев — обители с их толстыми стенами были не только «опиумом для народа», но и крепостями). Там учились сельхозники.

От общаги это было далеко, но это еще полбеды. Домой можно было вернуться не спеша, хотя Ник ехал, а чаще шел в противоположную сторону. В центр. На подработку или прошвырнуться по букинистам. За один визит он мог окучить четырнадцать букмагов! Этот рекорд он хорошо помнил.

Но вот физ-ра — так еще в школе называли занятия физкультурой: в короткой строчке дневника вмещалось лишь такое сокращение — выводила из себя. Стадион и спортзал были за «крестом», надо было из центра вернуться чуть ли не на окраину Москвы и успеть переодеться.

Самый настоящий квест начался на последнем курсе, когда Никита стал собирать для выездного дела в Африку бесконечные подписи и печати. Парткомы, комитеты комсомола, деканат, ректор находились на разных территориях…

Ник ходил взад-вперед и шептал:

— Кресты, кресты…

Сознание несло мимо крестов самой разнообразной формы, пока не уперлось в низкую перекладину нестандартного — лотарингского, с эмблемы любимой автомобильной марки Никиты и Адама Козлевича. Странно, но на кладбищах в той же Лотарингии, куда выгонт специально заезжал, интересуясь в то время геральдикой, он видел только обычные кресты.

— На крестах, на крестах, — как мантру повторял он. — На крестах…

Тупик.

Ник вернулся к главному кресту. Хотя главным был тот, на котором распяли Христа, а с ним еще двоих — таких как он и Флакон.

Про Христа, что он реально существовавший, а не выдуманный персонаж — за что и поплатился Берлиоз головой в романе, Никита впервые прочитал в «Пети Ларуссе». За толстый красный том французского иллюстрированного словаря отдал целых двадцать пять рублей — половину стипендии, но никогда об этом не жалел.

Кстати, нечистая сила в романе сильно постаралась, чтобы лишить редактора головы. У трамвая в то время был путеочиститель или метельник, как у паровозов Дикого Запада, которые Ник хорошо представлял по комедии Бастера Китона «Генерал».

— У «креста»… — прошептал Никита и уткнулся лбом в холодную стену. — Что там вблизи?

За «крестом» — стадион, слева медфак, справа пустырь с оврагом, где южанин чуть не помер во время лыжного марафона; через улицу почта, книжный магазинчик, где Ник купил толстенную книгу по двигателям на испанском.

Тут же переговорный пункт. Из него он звонил матери, а негры и арабы домой (соединение шло через Париж). В центре делал это из Дома связи на Калининском, а в Газетном переулке из… храма Успения Пресвятой Богородицы, превращенном в междугороднюю телефонную станцию.

«На месте разрушенного храма Христа Спасителя купался, в бывшей мечети занимался спортом, из православного храма звонил», — подумал Никита.

Рядом продуктовый. В него приезжали за колбасой граждане из ближайших областей. Почему ближайших? Из Брянской и даже Ростовской были ездоки.

В те годы ответ на загадку: «Длинная, зеленая и пахнет колбасой?» знали все. Студент сам не раз ездил в «колбасных» электричках, возя Ирме, ее матери и бабушке съедобные гостинцы из Первопрестольной.

В том магазине он отшил наглого негра, лезущего без очереди.

Ник быстренько просканировал «недоедающего», как он называл очередного верзилу. Почти все выходцы из Черной Африки как на подбор были высоченные.

С друзьями он на спор угадывал национальность студентов. Это могли делать только натренированные лумумбовцы, умевшие отличить суринамца от бразильца. Ставка была три рубля. Довольно большие, как часы товарища Сухова, деньги для студенческого пари — проезд на такси от общаги в Лужники или пару кружек пива с креветками там же.

«Так. Черный-пречерный, как кот Вуц. Сенегалец или бенинец… Не, те пониже. Конголезец? Нет, этого кадра у Рафа не видел, — рассуждал про себя Никита, рассматривая долговязый объект. — Короче, франкофон». Придя к этому выводу, не стал заморачиваться и послал африканца очень далеко на понятном тому языке с детства.

Темнокожий покупатель оторопел, вывалился из очереди и стал выпытывать у советского студента фамилию, чтобы пожаловаться ректору. За что был послан еще дальше.

На французском — это что! Ник мог ругнуться и на экзотических языках. Например, на мальгашском. Однажды, правда, перепутал и вместо приветствия послал далеко землячку соседа по комнате.

Случилась накладка и с определением национальности. Не у него, у приятеля. В начале подфака.

Артему — тому самому, с кем Никита в Ленинград ездил, сказали, что он будет жить в комнате с афганцами. «С афганцами так с афганцами», — пожал плечами приятель, взял ключ и пошел заселяться. Открывает дверь и видит: в вещах копошится какой-то бледнолицый. Бывший сержант внутренних войск, недолго думая, скрутил вора. Тот орал: «Рука, рука!»

Привел пойманного в опорный пункт в соседний блок, а ему там говорят:

— Знакомься. Твой сосед.

И еще кое-что добавили уже не при иностранце.

Артем резонно поинтересовался, какого лешего афганец белее его самого? Сержант был с юга, с обветренным и сильно загорелым лицом.

Оказалось, у Карима, так звали его нового знакомого, папа-дипломат был частично европейцем, а мама и вовсе англичанкой. Свое имя, которое переводилось как «щедрый», «благородный», «великодушный», он оправдал полностью, не затаив злобы к соседу после такого знакомства. С рукой у него действительно были проблемы, возможно, после ранения. На его родине шла война. Война, к которой Ника долго готовили в армии, но потом переориентировали на другую страну.

Зато второй сосед — Умар — был стопроцентным афганцем. С черными, как смоль волосами, смуглой кожей и тонким носом с горбинкой. Не перепутаешь. Особенно когда ходил по общаге в национальной одежде. Советские его между собой звали душманом, не вкладывая в это какой-то негатив.

Однажды дежуривший в общежитии старший преподаватель зашел к ним в комнату. А там! Поваленный шкаф и сидящие на полу Артем и Карим в обнимку. Раскачиваются и что-то мычат. Песню поют.

— Артем! Это что такое?!

— У нас пра-а-з-дник, — икая, по слогам произнес тот.

Препод струхнул. Как он такое событие пропустил? Ничего не организовал? Стенгазету не вывесил, речь не толкнул, не призвал сплотить теснее ряды вокруг партии, хотя, согласно, опостылевшему всем лозунгу, народ и партия были и так едины. Этаким кентавром.

Стал припоминать, что за праздник он, голова садовая, пропустил? Николай Николаевич дослужился до старпреда и был уже в годах.

Ничего на ум не идет!

Достал из кармана дрожащими руками календарик, благо был с собой. Проверил и перепроверил. Нет сегодня никакого праздника. Еще раз поискал красный день в календаре. Нет, все циферки черные, означавшие серые рабочие будни.

— Какой такой праздник? А? — строго спросил тезка знаменитого этнографа, на улице имени которого и происходили эти события.

— Наци-она-льный, — пробормотал Артем и уронил голову на плечо афганского друга.

Надо отдать должное старпреду. Отличный был мужик. Оргвыводов для Артема не последовало. По крайней мере, сразу.

Это были реалии общежития.

Студенты в Лумумбе, как уже говорилось, были из ста семи стран. В каждой из них только государственных праздников несколько и куча других. В той же Индии, например, как минимум четыре новых года. Умножьте и прибавьте советские. Так что веселье в общаге УДН никогда не стихало…

Засосало под ложечкой. Никиту всегда интересовало, почему именно «ложечка»? Решил при случае спросить у Майкла — ученого бомжа, с которым недавно познакомился.

Вспомнились его фразы, от которых еще больше захотелось есть: «В одном из районов увидел четыре упаковки с персиковым йогуртом. В течение недели потреблял… Увидел на улице коробочки после нового года. Думал, пустые. Оказались с шоколадными конфетами… Однажды нашел двадцать три банки персикового варенья. Хватило на месяц».

Жаль, ничего нет уже в коробке, которую три дня назад принес Майкл со словами:

— Хлебушек вам принес, лишенцы.

Это было любимым словом нового знакомого. Так он называл себя и таких же собратьев по несчастью.

Среди багетов и булок были неизвестные сорта хлеба. Запечатанные в целлофан симпатичные темные буханочки, обильно посыпанные мелкими и крупными зернами.

Капитализм, однако. Хоть какой-то от него прок. Ник вспомнил булочника Филиппова из книги Гиляровского о Москве, которую привез Дан из Молдавии, где легче было достать дефицит благодаря издательству «Лумина», и они всей общажной компанией читали, а потом она оказалась в МГУ и пропала с концами.

На дне коробки Никита обнаружил тогда батон с заплесневелым боком.

— О, пардон, — извинился Майкл. — Недосмотрел. Хотя вроде хорошо смотрел.

Эта тавтология напомнила Нику мушкетерское «Дерусь, потому что дерусь».

— У мусорки стояла? — спросил лишенец, продолжая проверять на пригодность хлеб.

— У магазина, — возразил Майкл, и чтобы не подумали ничего такого, добавил:

— Просрочка. Небольшая.

Другие бомжи называли ее просротой, но Майкл был культурным бомжом.

Коробка и Майкл начали расплываться словно мираж. Сознание Никиты перескочило на другую, часто приходящую в спорах и даже во сне тему.

«Не сумели накормить народ коммунисты, вот и не удержались у власти. Вернее, не так. Ее никто не пришел защищать. Им бы, — развивал уходящую в сторону мысль Ник, — развести бы скота, как в Аргентине, построить еще пару „автовазов“ и несколько джинсовых фабрик, глядишь и… Хотя нет, Нестор Иванович в своей эмигрантской книжке правильно назвал одну из главных проблем Союза — засилье чиновников».

Неожиданно заклокотавшая, а потом тонко запевшая труба отвлекла от посторонних мыслей. «Остапа понесло, — разозлился Никита, вспомнив напоследок про превращенный в курятник партийным чинушей домик любимого писателя, вернулся к тексту послания. — Что там еще?»

«У креста на крестах вы хотите».

«Вы хотите» или «Хотите вы» — так назывался пятый или шестой альбом любимой ABBA, который вышел перед уходом в армию Ника.

Уходом!

У всех нормальных людей были проводы, а его в начале лета выдернули спецнабором с пляжа, на котором он валялся после многодневного похода. Задержись тогда с друзьями в горах еще на пару-тройку дней, стопроцентно поступил бы по пятипроцентному набору.

— Стопроцентно-пятипроцентно — сплошная тавтология, — на автомате отметил вслух бывший переводчик.

У Никиты и троих его спутников по походу — друзей по техникуму — были красные дипломы. Они-то их и подвели. Им не позволили на комиссии по распределению, хотя они заходили первыми, остаться в их области. Мол, все равно в институт идете, не забирайте места у троечников.

Всех, кто был распределен за пределы родного края, военкомат быстренько сграбастал в армию. Чтобы не исчезли из поля зрения и план по набору не сорвали. Уже полным ходом шла война. Война со страной, которую еще никому не удалось завоевать. А каждая бойня требует пушечное мясо.

Ник продолжил плыть по волнам памяти. Фирменный магазин «Мелодия». Не на Калининском, а на Ленинском проспекте. Мимо него часто проходил, когда шел в центр города с инженерной территории. От здания, изображенного на одной из первых марок с УДН.

У входа толпились меломаны и фарцовщики. Ждали выброса — другое слово к советской торговле, где все было дефицитом, не подходило — дисков по госцене, по три с половиной рубля. Перепродать можно было за пятьдесят-семьдесят!

Для сравнения: обед в лумумбовской столовой и более скромный в буфете в общажном первом блоке стоил рубль. В заводских столовках в два — в два с половиною раза дешевле. Потому и ломилась на большой перемене многонациональная масса будущих инженеров и физиков-математиков на ближайший завод. Это зрелище припечатывало к окнам девчонок-лимитчиц.

Правда, были фарцовщики и с умеренными аппетитами. То ли начинающие, то ли застенчивые воришки из «Двенадцати стульев».

Один из них привел Дана и Никиту к себе домой на Шаболовку. Показал диски по двойной цене, за семь рублей, не особо дефицитные, что-то из соцстран. Но Дан, инициатор похода в гости, так ничего и не купил. Нику было совестно, что они выпили столько чая и ничего не приобрели у молодого предпринимателя, но приятеля такие пустяки не волновали, поэтому и стал потом бизнесменом.

Кстати, о чае. В советское время на прилавках лежал лишь грузинский, причем третьесортный — с «дровами». Мечтой обывателя был индийский со слоном, хотя как потом выяснилось, это был купаж — смесь с тем же грузинским. О каком-то там английском и мечтать не приходилось.

Как-то раз в комнату Дана заглянул студент-москвич. Будущий инженер-геолог налил гостю чай. На столе красовалась пачка «Липтона».

— О, знакомый вкус, — проурчал довольный «школьник», откинувшись на спинку стула, — папа из Лондона привозил. Дан тем временем незаметно убрал из чашки плавающую веточку и тихо ругнулся в адрес грузинского чаеуборочного комбайна…

Через пару лет альбом выпустит «Мелодия». И на этом АББу в Союзе перестанут тиражировать. Мало того, запретят некоторые ее песни на дискотеках. Идиоты!

Ничего такой танцевальный альбом. Никита представил портреты любимых исполнителей на фоне голубой пирамиды. В духе модного тогда диско. Хотя Ник вырос на роке — «Paint it Black» «Роллингов», пинкфлоидские «Shine On You Crazy Diamond» и «The Wall» мог слушать бесконечно, но не стеснялся признаваться в любви и к попсовой, как ее считали, АББе.

В том сборнике перед «I Have a Dream» шла «Voulez-vous» с запоминающимся началом припева на французском языке в довольно сложной для восприятия английской песне. Только понятное «Вуле-ву» — «Хотите вы?» — и слышал в ней поначалу.

Позже открыл для себя композицию про короля, потерявшего корону: «The King Has Lost His Crown». Она зашла своими переходами в начале припевов и сексуальным вступлением солистки-блондинки Агнеты во время исполнения песни в Швейцарии.

А еще была «Voulez-vous danser?» («Вы хотите танцевать?») у итальянской «Ricchi e Poveri» в начале восьмидесятых. Тогда Никита следил за музновинками.

Из-за популярности в СССР в начале восьмидесятых зажигательных итальянских песен ему не удалось записаться на языковые курсы. Надо же, в Лумумбе, где преподавали столько языков, итальянского не было! По крайней мере, Нику он не попадался. Может, у филологов? Вряд ли. Причина проста — язык неразвивающейся страны.

Лишь на пятом курсе, когда уже не до того было, удалось попасть на платные курсы. Ездил с «Юго-Западной» и «Южной» куда-то в район Филей и от метро долго шел темными переулками.

А какие учебники по итальянскому выследил в букинисте на Качалова и Кирова — нынешних Малой Никитской и Мясницкой — сказка! И сами сказки там были в качестве учебных текстов, короткие и запоминающиеся.

В буках говорили, что эти учебники так трудно достать, потому что их авторша вышла замуж и укатила в солнечную Италию. Такое «предательство» режим простить не мог, и книги не переиздавались.

Никита боялся признаться, что ему нравится этот язык больше, чем французский. Наши эмигранты должны благодарить итальянский за четкое и почти русское произношение. Это тебе не «жевание жвачки» на английском и не пулеметная очередь из носовых и закрытых гласных во французском.

— Voulez-vous, voulez-vous, voulez-vous danser? («Хотите вы танцевать?»), — напел он на французском припев в итальянской песне, меряя шагами кочегарку. С ностальгией стал вспоминать удээновские дискотеки. Недаром говорят, студенческие годы самые лучшие. Это дано понять лишь потом — не во время лекций, коллоквиумов и курсовых.

Бомж-рационализатор прислонился к теплой трубе и долго стоял, чему-то улыбаясь.

— Мьерда! — вырвалось у Ника. Флакон вздрогнул и что-то пробормотал во сне. — Да это ж интерклуб!

Интернациональный клуб, который он со товарищи обустраивал в своем первом стройотряде после подфака. Как ему не знать, что такое «на крестах», если он эти самые кресты укладывал своими руками?

Речь шла о паркете.

Он был не в привычную «елочку», которую каждый представит при упоминании о популярном когда-то напольном покрытии (для Никиты такой ассоциацией был кусочек аутентичного паркета-плинтуса из киевской квартиры Булгакова), а из больших квадратных плит, между которыми студент, будучи помощником мастера, вставлял, тщательно подгоняя, тонкие рейки из дорогого красного дерева.

— Кто паркет делал?

— Сработано здорово, что и говорить. Видно, долго народ гнул спину, выпиливая эти штучки, чтоб потом тунеядцы на них ногами шаркали. Онегины… трэнь… брень… Ночи напролет, вероятно, плясали. Делать-то ведь было больше нечего.

Михаил Булгаков. Ханский огонь

Работа была скрупулезной, как на картине «Паркетчики» Гюстава Кайботта. «Вот где без всякого монастыря терпение оттачивать, смирение и послушание», — думал тогда будущий инженер. Правда, о монастырях у него, как и у других комсомольцев, было довольно смутное представление.

Видимый из окон многих аудиторий Донской монастырь был в то время музеем архитектуры. По примеру Великой французской революции, превратившей в атеистический «храм разума» величественный собор Парижской Богоматери. Вспомнилась лишь сцена с генералом Чарнота из булгаковского «Бега», когда тот прятался у монахов от красных.

Ник кинулся к телефону, зуммера не было. Впопыхах что-то накинув, побежал к ближайшему автомату и сообщил об открытии комитетчику.

Немного успокоившись, начал очерчивать круг подозреваемых. В прямом смысле. Ярко светила луна, и веточкой на влажной земле бич рисовал только ему понятные знаки и что-то бубнил под нос.

Кто мог знать?

— Мастер?! Вряд ли. Был стар, его может и в живых уже нет. Тьфу-тьфу, — ответил сам себе вслух Никита, постучав по дереву. — Где он и где верлен?

Те, кто был в стройотряде? Это одногруппники, причем немосквичи, и студенты основных курсов. Да вообще-то, кто угодно! Все приходящие на танцы в интерклуб, если отрывали взгляд от девушек.

Ник рисовал и все отчетливее понимал: подозреваемого не вычислить. Слишком много данных. Сознание снова безудержно понесло по волнам памяти, но венный студент усилием воли притормозил поток.

«Кто угодно? Вот и нет!» — возразил себе Никита.

На дискотеки пускали по студенческим билетам и приглашениям. Он даже вспомнил, как оно выглядело. Будучи коллекционером билетов на спектакли и концерты, как Булгаков, долго хранил его вместе с театральными программками.

Одернутое слегка обидевшееся подсознание крутило в это время кадры из «Республики ШКИД», где вчерашние беспризорники вели на первый бал дам мимо Викниксора и его жены — Эланлюм.

Одним из первых событий в открывшемся интерклубе стал бразильский карнавал.

Значит, март? Была там Ирма или нет? Смог достать ей пригласительный? Помнил лишь, что чем-то уязвленная, она соврала:

— На «мясную» вечеринку не рвусь!

По-испански «карне» — «мясо». Первая часть названия. Карнавал в Бразилии — в начале Великого поста, когда запрещено есть мясо. В вузе, в который Ник «пристроил» подругу, ей достался испанский.

Никита его тоже на подфаке начал учить. Самостоятельно. Оставался в аудитории, и, развалившись в кресле, которое привыкло резонировать с французским языком, штудировал желтый учебник испанского и слушал магнитофон. Но толком не выучил, хотя латины — так называли в Лумумбе испаноговорящих студентов из Южной Америки, а они там почти все такие, — водились в изрядном количестве в окружении Ника и в отличие от Камиля, будущего соседа по комнате, болтать на родном языке очень даже любили.

Основы испанского все же пригодились. На нем перебрасывался словами с Ирмой, когда не хотел, чтобы окружающие в транспорте или на улице их поняли.

Не зашел язык, на котором говорит полмиллиарда народа, потому что не стояла за ним культура, как за итальянским и французским. Прости, Гауди и Дали! К тому же, боялся перебить основной иностранный язык. Да из-за бесконечных чертежей, коллоквиумов, курсовых, термехов-сопроматов и прочей технической муры невозможно было заниматься дополнительно филологией…

На карнавале был в маске кота и даже с хвостом. Никита ассоциировал себя с этими милыми животными, думал, что в прошлой жизни был именно им.

В детстве принесенного домой щенка не разрешили оставить родители. Вот и не стал собачником, хотя ходил в школьный кинологический кружок, где молодую руководительницу чуть удар не хватил, когда пятиклассники поинтересовались, что такое вязка.

За котиков Ник всегда заступался, мог кого угодно за них обидеть. Как там в греческих мифах? Орион замочил любимую зверушку Артемиды, кошака какого-то, а та, сказав: «Ах, ты, падла!», ослепила охотника. По другой версии это сделал царь острова, отец обесчещенной дочери. Или Артемида, наоборот, опечалилась, когда он наступил на скорпиона, как Дан спросонья на привезенного Жоркой из Средней Азии варана, а Зевс добил Ориона молнией?

Столько версий!

Никита всегда хотел разобраться в древнегреческих сюжетах. Если бы спросили, какую книгу взял бы в полет на Марс, не раздумывая, ответил: «Мифы Древней Греции» в полной редакции». Столько всего там было наворочено-накручено! Почти все сюжеты классического искусства оттуда.

Ник увидел себя на дискотеке в интерклубе. В связанной матерью синей безрукавке. Сейчас можно было назвать handmade — ручной работы. Такие безрукавки, особенно полосатые, были модны в восьмидесятые.

Почему был в ней? Ведь из портового города, рядом с которым служил, привез фирменную черно-белую кофточку. Износилась? Или жарко было на дискотеке?

Дембельнулся он из армии в привезенных из загранки джинсах, которые, несмотря на знакомство — моряк был женихом сестры друга — стоили огромные деньги. Двести рублей. Почти четыре будущих стипендии или ровно пять в обычном вузе.

Два года назад со своею тридцатирублевой техникумовской стипухой о таких и мечтать не мог. Носил расклешенную черную парусиновую пародию, которую неимущие, как он, называли техасами.

Стоившие пару зарплат служащих сине-фиолетовые штаны были настоящими, штатовскими, не подделкой. Как тогда говорили — фирменными.

— А джинсы какие? Индийские?

— Ты что с Урала?

— Что, вон, разве не видно по котону и по лейблу?

Из кинофильма «Самая обаятельная и привлекательная» (Г. Бежанов, 1985)

А джинсы в то время — это все. У Никиты на подготовительных лумумбовских курсах их одалживали на дискотеку абитуриенты.

Джинсы были бессменными, поэтому оказались не вечными. Через год перепилились на складках в самом неподходящем месте. Чтобы купить замену — не ходить же, как булгаковский генерал Чарнота по Парижу, — пришлось продать любимый фотоаппарат колумбийцу. Тогда у Ника не было всех его подработок.

Сегодня иду покупать pantalon (брюки), ибо мои показывают уже пожар не в одной Арбатской части, а сбор всех частей.

Антон Чехов, из письма сестре Марии (сентябрь 1897 г.)

Никита купил индийские светлые штаны, косившие под джинсы. Других в магазинах было не достать. Вскоре они предательски расползлись на заднице. Нитки оказались гнилыми.

Пришлось идти к фарцовщикам, которых примерный комсомолец на дух не переносил. Искать их на улице или через знакомых, как героине фильма «Самая обаятельная и привлекательная», не надо было — своих в Лумумбе хватало. Тех же афганцев.

У представителей развивающейся страны, что означало по советским понятиям «недоразвитой», имелось все: и заграничная одежда-обувь, и дорогие двухкассетники (пятьсот рублей), и не особо долговечные аудиокассеты по конской цене — девять-двенадцать рэ. Это чистые, с записью дороже.

Ник после стройотряда купил себе «Рэнглер» или, как говорили в Союзе, «Врангель», а Ирме модную тогда «Монтану». Ей она не подошла, но шустрый афганец оказался порядочным продавцом и обменял товар.

Еще «душман» предлагал дефицитные иностранные футболки. Никита не стал покупать. На них были кричащие английские надписи, перевод которых он не знал (привет училке). Потом, немного освоив запретный язык, читал на одежде столичных франтов и отдыхающих на набережной родного городка самые несуразные слоганы — от «Я у мамы идиот» до «Хочу трахаться!» Так и хотелось сказать их обладателям на верлене:

— Il est trop chanme ton t-shirt! (У тебя офигенная футболка!).

Потом были вельветовые джинсы. Мода была и на такие. Никита случайно увидел их в комиссионке на улице, название которой хорошо помнил по «Трактиру на Пятницкой».

Хотя ни что не ново под Луной. В бабушкином сундуке, оклеенном изнутри облигациями, — их вместо большей части зарплаты выдавали — были и немецкие с продольными рубчиками вещи. Послевоенные, с шикарным покроем. Дядя там остался после победы служить, и двоюродные братья Ника родились в пригороде Берлина…

Сейчас, будучи бомжом, если бы захотел, мог одеваться, как франтоватый Пашка-Америка из фильма. У мусорных контейнеров в центре столицы можно было найти что угодно. Недавно на Патриках выбросили на помойку целый гардероб, часть из которого после тщательного осмотра забрал Флакон.

Напарник и до этого не походил на бомжа. Щеголял в немного потасканной, но модной курточке, в крепких на вид кроссовках и в трехцветной лыжной шапочке, фирменность которой подтверждала надпись «Courchevel», хотя в начале сентября холодно еще не было. Сказывалась бомжовская привычка быть всегда тепло одетым.

Что еще было модным в середине восьмидесятых? Дубленки и кожаные плащи. Куртки из кожзаменителя. Такую Никита купил в конце учебы. Сначала думал, что стоит пятьдесят рублей, оказалось — на сотню больше.

Кроссовки, желательно Adidas. Эту обувь Ник не признавал, хотя и купил как-то в Лумумбе за сорок рублей — за стипендию в обычном вузе. Еще наплечные мужские сумки. За этим дефицитом по наводке приятелей ездил в Лужники, причем на такси — спешил к Дану в бар на пиво с креветками и по пути заехал в магазин.

Воспоминаниями о нелюбимых шмотках Никита старался перебить мысль о том, что никак не может вычислить задавшего смертельную загадку, и через некоторое время был вынужден признать: «Явных подозреваемых нет».

Глава 6. Рафаэль и Ренуар

— Иконы на стенах! — завопил он, тыча сосисочным пальцем.

Скуратов покраснел. Иконой была огоньковская репродукция «Сикстинской Мадонны».

— Это Рафаэль, — высокомерно объяснила образованная студентка Марина.

М. Веллер. Марина

Пейджер, стоявший на виброрежиме, с противным гудением поехал на широкой ножке-пристежке по воткнутой между трубами фанерке. Ее бомжи использовали вместо стола. На зеленом экране высветилось: «Фальшивая жемчужина на стене, настоящей грозит опасность…»

Вчера пришлось покинуть котельную из-за приезда комиссии и на пару дней переселиться в… крематорий при Донском монастыре. Ну не в сам крематорий, в одну из подсобок. Приятель из УДН там подрабатывал во времена учебы, потом его родня оккупировала чуть ли не все рабочие места.

В начале двадцатых годов двадцатого века в «нерезиновую» устремилась масса народа со всей страны. Появились многочисленные коммуналки, как в том же доме Шаляпина, который сторожил Ник (и поговаривают, из-за невыносимого быта певец не вернулся с американских гастролей), а когда дореволюционного жилья, разделенного многочисленными стенками и фанерными перегородками, как в общежитии имени монаха Бертольда Шварца, стало не хватать, началось строительство новых зданий. Часто на месте кладбищ. Их было много в Москве, поглотившей деревни и даже города с их погостами.

Попытки решить квартирный вопрос, испортивший москвичей, согласно булгаковскому Воланду, ухудшил похоронный. Народу стало больше — кладбищ меньше.

Советская власть решила всячески пропагандировать кремацию, и уже во второй половине двадцатых, в год описываемых событий в «Двенадцати стульях», не только открыла первый крематорий в недостроенном храме на Новом Донском кладбище, но и одобрила создание Общества развития и распространения идей кремации (ОРРИК) — с членскими взносами, дававшими право на бесплатную услугу.

Ею власть рабочих и крестьян обеспечила немало видных деятелей и без членских взносов.

Пепел убитых блистательного журналиста Михаила Кольцова и писателя Исаака Бабеля, насыщенным и лаконичным стилем которого Никита восторгался вместе с американскими новеллистами и стариком Хэмом, по приказу наркома внутренних дел Ежова был захоронен в могиле невостребованных прахов №1 Нового Донского кладбища.

Вскоре и сам упырь, коллекционировавший пули расстрелянных соратников, вместе с братом, шурином и племянниками превратился в невостребованный прах там же.

О большом терроре напоминало и название улицы, на которой появилось первое здание УДН, где ныне обитали инженеры и физики-математики. Часть родственников наркома тяжелой промышленности расстреляли, а сам Орджоникидзе покончил жизнь самоубийством.

Крематорий закрыли в начале девяностых, здание вернули церкви, но Ник продолжал так по привычке называть это строение. В годы учебы был несколько раз на прилегающем кладбище на субботнике от УДН. Оно было хорошо видно из окон инженерной территории.

— Фальшивая жемчужина? На стене? Мерд! Не вовремя! Чертова кола! — прошептал Никита, согнувшись пополам.

Все признаки отравления были налицо: головная боль, желудочные спазмы, ненавистная тошнота, из-за которой бич и не пил крепкие напитки. Хорошо хоть температура терпимая. Он стер испарину со лба.

А как Флакон? Тот крепко спал, как разлегшийся на циновке Миклухо-Маклай при первой встрече с папуасами. Напарнику не надо было решать задания, когда голова раскалывается.

Никита еще раз себя ругнул. Позарился на халяву! Всегда же говорил: «Этой жидкостью только посуду мыть или карбюраторы прочищать!»

На своей первой машине — вазовской «шестерке» — ради эксперимента протер бамперы то ли колой, то ли пепси, и хромированное покрытие засверкало как новое. Лишь точечки глубоко въевшейся ржавчины заморский напиток не сумел вытравить.

Потом узнал: не только он с Флаконом отравился колой. Досталось и европейцам. Из-за поднятого ими скандала даже акции всемирно известной компании упали.

Самое забавное, бывший переводчик где-то слышал, что французы отравление лечат колой! Они уверены: шипучка дезинфицирует кишечник. (Кстати, шипучим напиток стал случайно — аптекарь за неимением воды разбавил тогдашний лечебный сироп содовой.) Во Франции Нику некогда было этим интересоваться, и он не знал, правда это или нет.

Прочь недуги, тем более несерьезные! На кону чьи-то жизни! В десятый раз Никита перечитал сообщение, хотя оно и так не выходило из головы.

Прямо хайку-хокку какое-то.

Нет, в них должны быть три строчки. Типа: «Нищий на пути! Летом вся его одежда. Небо и земля» или «Знает лишь время. Сколько дорог мне пройти. Чтоб достичь счастья».

Интересно, что думала телефонистка, когда набирала фразу «Фальшивая жемчужина на стене, настоящей грозит опасность…»? Хотя какая ей разница? Не советские времена, когда было запрещено отправлять телеграмму с непонятным текстом. Диктуй, что хочешь. Хоть секс по телефону, то есть по переписке, устраивай. Главное, абонентскую плату вноси.

Деньги за каких-то десять лет окончательно испортили сограждан. Как там у Булгакова: «Люди как люди. Любят деньги, но ведь это всегда было…» Хотя нет, при старом режиме, как Ник называл предыдущий социалистический строй, деньги все хотели заработать, но они не были главным в жизни.

Выгонт мотнул головой, стараясь стряхнуть посторонние мысли. Надо думать. Думать и понять. «Жемчужина, жемчужина…»

Где он мог видеть жемчуг? Разве что на картинах. В руках никогда не держал. Никите были чужды всякие «побрякушки».

Вспомнил портрет Зинаиды Юсуповой с «Пелегриной» — фамильной жемчужиной на шее. Это было в Архангельском. Заодно и «Жемчужину» Врубеля из Третьяковки. Одну из последних работ, на которой полусумасшедший художник пытался передать игру перламутра на солнце и, достигнув этого, добавил еще царевну или царевен. Вроде раковину, ставшей моделью, подарил ему Максимилиан Волошин.

Вечный студент мысленно полистал зачитанную до дыр детскую энциклопедию по искусству, свой кляссер с марками, альбомы из букинистов и «Иностранки».

Фальшивой могла быть сережка на полотне Яна Вермеера «Девушка с жемчужной сережкой». Жемчуга такого размера не бывает, или он стоил бы целое состояние и имел имя собственное, как крупные алмазы.

— Может, не по мою душу задание? Жемчужина. На стене! Что за… — Ник давно не матерился. Тем более вслух.

Надо начать с соседей по общаге и чертов верлен-верлан не забыть. Но почти все окружение Никиты было франкофонным, и теоретически каждый мог написать на этом идиотском языке.

Он посмотрел в окно, потом на стену. На наклеенные фотографии падал лунный свет. Что-то это напомнило.

Как светила луна за окном, словно на знаменитой картине Куинджи, перед которой стоял потрясенный еще школьником, а он с женой оцепенело смотрел на шаровую молнию? Влетит или нет в открытую форточку?

Страшная ночная гостья простояла, казалось, целую вечность и исчезла, не причинив вреда.

«Нет, это после. В тещиной квартире. Думай об универе. В общаге, в общаге…»

В бесконечном калейдоскопе картинок, в том же лунном свете, в сознании проявилась комната в общежитии, разостланная постель и репродукции картин Ренуара над ней. Это были не вырезанные страницы из того же «Огонька», а купленные в художественном магазине большие листы в отличном полиграфическом исполнении, хотя кто-то из великих сказал: «Надо быть воистину гениальным, чтобы пережить репродукцию».

На обнаженную натуру косились приходившие в гости негры и заговорщически подмигивали Нику. Старший преподаватель хотел было сделать замечание, но сдержался. Все-таки был человеком образованным и импрессионизм от порнографии отличал.

Никита смотрел тогда на огни Центрального дома туристов (ЦДТ) — небоскреба, построенного перед его поступлением на другой стороне шумного Ленинского проспекта.

Обзору ничего не мешало. На месте здания, в котором он посещал представительство «Пежо» будучи автомобильным журналистом, еще была грибная лужайка, за ней — подземный переход, у которого в «Мимино» Фрунзик Мкртчян передавал Вахтангу Кикабидзе дефицитные покрышки.

Умели раньше снимать фильмы!

А все потому, что были худсоветы. Жуткие зануды в них сидели, перестраховщики и саморедакторы, но бездарность они не пропускали. Если талант пробивался через такие преграды, значит был настоящим. Сейчас — твори, делай что хочешь! Но что-то не видно шедевров, которые будет пересматривать не одно поколение.

В том переходе скинхеды приняли Ника за иностранца, когда он, темноволосый, шел с блондинкой. Не все же время маслины за внешность получать, можно было и люлей. Но обошлось.

В ЦДТ на рок-фестиваль приезжала группа «Браво». На их концерт Никита не попал, но у него была запись того выступления с эксцентричной, харизматичной, бешено напористой в духе начавшейся горбачевской перестройки Жанны Агузаровой.

А еще там весельчак и балагур Дан сдавал за чашечкой кофе экзамен по философии. Принимавший его молодой препод на фоне партийных аксакалов был довольно смелым, сказав на семинаре крамольную вещь: «Капитализм так распространен, потому что отвечает потребностям людей».

Рядом была валютно-чековая «Березка», современный вариант ненавистного Булгакову Торгсина («Торговля с иностранцами»), в котором чудили Бегемот и Коровин. Дан чуть не вляпался в историю, купив в ней «Мастера и Маргариту» за доллары.

Нарушение правил валютных операций. Готовая статья…

Сергей Довлатов. Чемодан

В отличие от героя песни Высоцкого:

Но вот я набрел на товары.

— Какая валюта у вас? — говорят.

— Не бойсь, — говорю, — не доллары!

Владимир Высоцкий. Поездка в город

Другая «Березка» была на Ленинском проспекте, недалеко от первой в столице пиццерии, куда водил Ник Ирму. Сам же Торгсин был на Смоленской площади, превратившись во второй половине тридцатых в гастроном №2. Первым, конечно, всегда оставался Елисеевский на Тверской…

Ирма ушла попудрить носик. Хоть бы на «неправильного» негра не нарвалась!

Они находились в первом, мужском блоке. Женские туалеты были лишь в четвертом семейном, а вот душ там был общий. Скажи кому — не поверят. А все просто, без извращений. Проходишь мимо секции из шести душевых кабинок без дверей — по три друг против друга, слышишь шум воды, видишь полотенце или мокрую руку-ногу, значит, — занято. Идешь в следующую…

Никита где-то читал: одной из причин парижских студенческих волнений в мае шестьдесят восьмого года были попытки разделить общежития по гендерному признаку. Но видимо, закон не прошел, раз в первой большой поездке во Францию их мужскую компанию поселили в женскую общагу.

В армии кто-то сказал, что в универе, куда сержанту предложили поступать, замечательные общежития. Это косвенно повлияло на его решение. Господи, нельзя же всем верить!

Первый блок, пока не появился мужской высотный десятый (благодаря и стараниям Ника в стройотряде), был по сути пятиэтажной хрущевкой. Строился же при «кукурузнике», да и сам универ по его инициативе.

Сортиры были в конце коридора. В кабинках — высоко поднятый бачок со свисающей на цепочке ручкой, как в известной по «Мастеру и Маргарите» квартире номер пятьдесят. Довольно загаженные к вечеру. Все потому, что поначалу не все подфаковцы знали, как ими пользоваться.

Там можно было столкнуться с сидящим задом наперед негром. Попытки объяснить ему правильность посадки «на аэродром» ни к чему не приводили.

— А держаться за что? — огрызался он. За трубу для слива было в самый раз.

Это влияло на чистоту туалета, ведь он не был японским, в котором предусмотрено такое сидение, и, соответственно, смыв. Не просыхала там и разлившаяся из бутылок вода, которой арабы пользовались вместо туалетной бумаги. Интересно, в пустыне они тоже так ее расходуют?

Никита впервые привел Ирму к себе.

Ну как привел? Через вахту ее не пропустили бы. Одногруппник Камиль помог через окно своей комнаты на первом этаже затащить подругу в общагу.

В тот раз соседи по комнате, как по заказу, так и не появились, и ночь выдалась незабываемой. Обнаженное тело Шахры казалось жемчужиной в лунном свете. Студент не смог долго любоваться ею и отнес эту красоту в постель.

— Меня так никто еще не брал, — томно прошептала Шахе. Она имела в виду не переносный смысл этого глагола, а то, как он ее поднял, просунув согнутую руку между ног…

Прислонившись к стене, Ник смотрел и смотрел фильм про ту ночь. Даже тошнота отступила. «Был у нее первым? — спросил и сам себе ответил: — Недавняя школьница же. Хотя, что школьница?»

В мареве воспоминаний прошло какое-то время. Тягучее и вязкое. На одном кадре фильма из прошлого он хлопнул по колену, от которого отделилось облачко пыли, и резко встал. Прошелся взад-вперед, что-то пробормотал и побежал искать телефон.

Сонный оперативник услышал в трубке:

— Срочно проверьте музей имени Пушкина. Изобразительных искусств. И территорию. Все объясню, примите меры. — И добавил зачем-то, что находится в крематории.