электронная
90
печатная A5
305
16+
Учитель жизни

Бесплатный фрагмент - Учитель жизни

Объем:
98 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4485-2626-8
электронная
от 90
печатная A5
от 305

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ВНЕДРЕНИЕ

1


Сотрудники газеты сидели в холле на диванах, ждали главного редактора, перебрасывались шутками. Даша молчала, опустив голову. Она понимала: сейчас, на пятими­нутке, всё решится. Если и эту её статью отвергнут, её просто уволят. Всё своё умение вложила Даша в неё, две ночи не спала. Она боялась потерять эту работу. Считала её очень престижной. Ей нравилось произносить: «Я корреспондентка газеты «Голос правды». И отношение к ней сразу менялось, становилось более уважительным. Так ей, по крайней мере, казалось.

Хлопнула дверь кабинета, раздались торопливые шажки. К ним семенил главный редактор — низень­кий толстый лысый человек, живой и стремительный, несмотря на свою полноту. Он остановился прямо перед Дашей. Девушка подняла голову и заглянула с надеждой в его круглые умные глазки.

— Дашенька, я устал повторять, — быстро заговорил он со страдальческими нотками в голосе, — Острота нужна, острота! А у тебя все пресно. Пресно и вяло. Читатель заскучает на первом абзаце. Фразы какие-то обтекаемые, расплывчатые. Хлесткости нет! И главного ты как-то не нащупываешь, во второстепенном увязаешь. И еще: цитат слишком много. Эрудицию свою хочешь показать? Цитаты к месту, когда они мысль проясняют. Одним словом, не годится статья! — Он повернулся к Маркову, худощавому молодому человеку в очках. — Тебе, Олег, важное задание.

Даша почувствовала, что у неё навертываются слёзы на глаза. «Даже не попросил переделать. В конце скажет, что я уволена. Из-за профнепригодности».

— Ты ведь у нас специалист по сектам, — продолжал главный редактор. — У нас тут опять мессия объявился. В деревеньке одной, в Климовке. Некто Волков. Секту сколотил. Из молодых девчонок в основном. Второй Подсухский! Внедришься, выведешь на чистую воду. Ну, тебе не привыкать.

Марков нервно пробарабанил тонкими пальцами по своей папке.

— Не могу, Юрий Алексеевич. Мать тяжело болеет.

Редактор провел по лысине ладонью, словно приглаживал волосы. Медленно произнес:

— Да-а… Очень жаль… — И добавил скороговоркой: — Желаю ей скорого выздоровления.

Марков кивнул.

— Юрий Алексеевич, пошлите меня! — воскликнула Даша. «Это мой последний шанс», — решила она.

— Тебя? — Редактор отмахнулся от нее своей пухлой ручкой. — Да нет, здесь мужик нужен. Мало ли что. Может, этот Волков похлеще Подсухского. — Он оглядел присутствующих. Кроме Маркова было лишь двое мужчин: Дудаладов — его заместитель, и Черепашук, «наш дед», как его все звали, семидесятилетний старик. — Да, мужиков у нас не густо…

Даша поднялась с дивана.

— Я справлюсь, Юрий Алексеевич!

Полминуты он изучал ее круглое миловидное лицо, ее большие карие глаза, обычно задорные, а сейчас очень серьезные. Вздохнул.

— Ну что ж, рискнем. Девушка, по крайней мере, вызовет меньше подозрений. Ко мне, Даша, зайдешь.

В своем кабинете он предложил ей сесть, а сам заходил из угла в угол. На столе была развернута карта Красноярского края. Он взял со стола и протянул Даше два письма.

— Оба из поселка Желтый Яр. Прочти.

Даша читала, а Юрий Алексеевич расхаживал по кабинету и говорил:

— Вчера девушка приходила. Умоляла спасти ее подругу Ирину. По ее словам, та подпала под влияние Волкова, бросила престижную работу, продала свою двухкомнатную квартиру в центре Красноярска и уехала к нему. Все деньги за квартиру ему отдала.

В письмах тоже просили о помощи. «Волков сбивает молодежь с правильного пути… — писали в одном. — Многие перестали ходить в церковь… Он организовал в Климовке не то секту, не то гарем. Мы боимся за наших дочек и внучек!..» Под письмом стояло несколько подписей. В другом письме учительница писала о пагубном влиянии Волкова на одну из ее учениц. «Наташа такой славной девочкой была! Певунья, хохотунья. Глаза всегда светятся. По-доброму так. А как в секту попала, начала меняться на глазах. Печальная стала, глаза потухли. Что-то ее тревожит, беспокоит. Год с тройками закончила. А была отличницей. Ко всему интерес потеряла. Сборища их не пропускает, каждый день туда ходит. 3 км туда, 3 — обратно…»

— Читают, значит, нашу газету в провинции, — не без удовлетворения заметил редактор, забирая у Даши письма.– Вот эта самая Климовка. — Он стал тыкать пальцем в карту. — Совсем рядом поселок Желтый Яр. Недалеко городишко Сосновск… Звони почаще. У тебя сотовый-то есть? Какой? — Даша показала. — Годится. Все интересное записывай, снимай. Скрытой камерой, что называется.

При этих словах она хотела возразить, открыла было рот, но все же промолчала.

— Легенда у тебя будет такая: ты учительница. Усомнилась в том, что пишут в учебниках. Хочешь узнать истину.

Главный инструктировал ее долго. «Так, наверно, шпионов готовят перед засылкой», — думала Даша. На прощание он крепко пожал ей руку.


2

От Красноярска до Желтого Яра Даша добиралась на автобусе. Смотрела на мелькавшие за окном сосны и вспоминала секту Подсухского. Он, бывший офицер, объявил себя наместником бога. Требовал от своих учеников беспрекословного подчинения. Заставлял их продавать квартиры, а деньги отдавать ему. Потом у него нашли огромную сумму. Видимо, Подсухский был сильным гипнотизером. Он подавлял в своих последователях волю, инстинкт самосохранения, чувство собственного достоинства. Марков под видом очередного его приверженца проник в секту. Затем написал яркую, взволнованную статью. Начало она помнила почти дословно. Марков просит принять его в секту. Все ему улыбаются, обнимают, говорят ласковые слова. Он чувствует, что его охватывает какое-то умиление, желание любить всех людей на земле. Его подводят к Подсухскому. И тот улыбается ему, обнимает. И тут Марков видит его глаза. Холодные и жестокие глаза. И сразу вспоминает, зачем он здесь. Весь тираж «Голоса правды» с той статьей разошелся мгновенно. Она имела большой резонанс. Против Подсухского возбудили уголовное дело. Он получил срок за мошенничество.

Чем больше Даша об этом думала, тем тревожнее становилось у нее на душе. Лишь сейчас она в полной мере поняла, за какое трудное и рискованное дело взялась.

На одной из остановок вошла благообразная пожилая женщина в косынке. Она приветливо обратилась к Даше:

— Не помешаю, дочка? — Села рядом. Не прошло и минуты, как она с улыбкой повернулась к девушке. — Куда, дочка, едешь?

— В Климовку.

— Родных навестить?

— Нет. Живет там один мудрый человек. Волков. Его хочу послушать.

Дашина соседка встрепенулась.

— Вот это ты правильно надумала, дочка! Таких мудрецов, точно, не сыскать. На любой вопрос ответит. Что ни случится, всегда надоумит, как поступить. И душу, и тело исцелит. Я день и ночь Господу молюсь, чтобы дал ему крепкое здоровье и долгую жизнь. — Она устремила глаза вверх, на крышу автобуса, и истово перекрестилась. — Лишь бы он нас не покинул, благодетель, не уехал куда… Я не нарадуюсь, что внучок мой, Валера, слушать его ходит, ни одной проповеди не пропускает.

В разговор вступил сидевший позади них молодой мужчина с волнистыми русыми волосами и синими глазами. Если бы не жестко сжатые губы и тяжелый взгляд, он походил бы на Есенина.

— Я смотрю, совсем он тебе, Петровна, голову заморочил. А вам, девушка, от души советую держаться от этого Волкова подальше.

— Вот ты на него молишься, а его ученицы церковь за полкилометра обходят, — сказала старушка у противоположного окна, худощавая, живая, с улыбчивым открытым лицом и добрыми, веселыми тускло-серыми глазами.

— Сатанисты это, сатанисты, — донесся пьяный голос с заднего сиденья.

Женщина в косынке всплеснула руками.

— Да он святой человек. На нем печать божья. Такие чудеса творит! От любой хвори вылечит. Соседа от белой горячки спас…

— Сестра моя Люба богу душу отдала от его лечения, — вздохнула старушка.

— Неизлечимая она была! Сами врачи так говорили.

— Шарлатан этот ваш Волков, — неожиданно вступила в разговор женщина в очках.– А вам, — она взглянула на Дашу, — действительно опасаться надо этой секты. А то можете и без квартиры остаться.

— Не секта это, — возразила Петровна. — Да с ним человек пять всего. Ученики самые преданные. Как апостолы у Христа. Остальные приходящие.

— Не очень-то они на апостолов похожи, — желчно рассмеялась женщина в очках. — Один, — она стала загибать пальцы, — в тюрьме отсидел. Другая, из Красноярска, — помешанная. Третья из детдома сбежала. Четвертая — вообще девятиклассница. Пятая… Она взглянула на белокурого. — Про пятую ничего не буду говорить… Волков и мою ученицу, Наташу, в свою секту втянул. Она и жить там хотела. Но родители не позволили. Такая славная девочка была. — И она слово в слово повторила то, что было написано в письме.

— Да от него только благо может быть! — воскликнула соседка Даши. — Оксанку возьмем. Она как из интерната убежала, в Желтом Яре бомжевала. Учитель ее нашел, к себе привел. Теперь она не пьет, не курит. Держит себя скромно. Не матерится даже. Книги читает.

— Не верю. Таких не исправишь. По опыту знаю.– Учительница помолчала и добавила убежденно: — Его давно посадить пора…

— Крыша у него… — буркнул пьяный. — Они с участковым… кореша…

— По трем статьям. За незаконное врачевание — раз. — Она опять стала загибать пальцы. — За мошенничество — два. За совращение несовершеннолетних — три.

На лице Петровны изобразился ужас. Она ахнула, прижала руки к груди, поджала губы и надолго замолчала.

Улыбчивая старушка обратилась к белокурому.

— И твоя, Сережа, в секте теперь, говорят. Ушла она от тебя?

— Не ушла. Выгнал я ее.

— За что? Да где ты еще такую найдешь? Красавица. Культурная. Воспитанная. И за такого как ты вышла.

Белокурый резко повернулся к ней.

— Это за какого за такого?

Старушка смутилась.

— За отбывавшего… Да это я так брякнула…

— То-то… Воспитанная, говоришь? Неправильно воспитанная. Гонора слишком много. Разве жена должна себя выше мужа ставить? Жена должна мужа почитать. И в хозяйстве от нее толку никакого. За что не возьмется — только напортит. Городская, короче!

— В секте-то ей гонор… собьют… — промямлил пьяный.

— Да, жене перед мужем заноситься не надо. Тут ты, Сережа, прав… Мужика унижать нельзя. А то он запьет, — пустилась в рассуждения старушка. — В семь лет мальчишка уже мужик, его уже бить нельзя. Мужика беречь надо.

— Золотые слова, баба Маня, — заметил Сергей.

— Мы, бабы, все должны нести на себе, — продолжала она.– Мы и сильные, мы и хитрые. Я со своим уже полвека живу. Все ему прощаю. И трудно с ним было. Он до меня и сидел. Я его немного переделала. Но ленивый он у меня…

— Что нам с мужей требовать? Морду не бьет — и ладно. И на том спасибо, — ввернула сидевшая впереди Даши худая пассажирка.

— Хорошо сказала… Все я сама делаю. И огород на мне, и скотина. Поэтому я такая здоровая. Я же уже восьмой десяток разменяла.

— А не дашь, — удивилась худая.

— Работать надо, двигаться.

Пьяный захрапел.

— Давно Волков в Климовке живет? — спросила Даша женщину в косынке.

— Четыре месяца уже, четыре.

— Чем же они на жизнь зарабатывают?

— Главный добытчик Семеныч. Рыбу ловит. Грибы собирает. Ну и по хозяйству все делает. В деревню за продуктами ходит. Огород у них свой. И Вадим Кириллович помогает… Но больше пишет. Об учении своем. Послание людям! А в три часа проповедь говорит. Каждый день. Многие приходят. И из нашего Желтого Яра. Из Сосновска приезжают. Аж из Красноярска. После проповеди совместная трапеза…

— Тра-апеза! — хохотнул Сергей.

В поселке Желтый Яр надо было выходить. Дальше автобус ехал в Сосновск, в Климовку он не заезжал. Женщина в очках, Петровна, баба Маня и Сергей тоже вышли. Сергей помог вынести сумки. Погода была промозглая, дул сырой, холодный ветер. Небо было затянуто сплошными серыми облаками. Участки посветлее чередовались с более темными, густыми, тяжелыми, как бы просевшими под тяжестью скопившейся в них воды. Иногда падало несколько капель.

— Холодный нынче июнь, — сказала баба Маня. — Я сама из Климовки, но тебе, дочка, не попутчица. К куме в гости обещалась. С ночевкой. Вот Сережа тебя проводит.

— Я, конечно, с удовольствием, — сказал тот, — но у меня здесь встреча деловая.

Он попрощался и перешел улицу.

— Ну и нашли вы провожатого! — воскликнула учительница. Она повернулась к Даше. — Нехороший он парень. Несмотря на поэтическую внешность. Они с Волковым друг друга стоят.

От остановки они пошли по грязной улочке. Баба Маня свернула в ближайший переулок. Даша несла две сумки Петровны. За плечами у неё был рюкзак. Вскоре Петровна остановилась. Взяла сумки.

— Ну, спасибо, дочка. Мне теперь направо. Я-то здесь живу, а внучок мой со снохой — в Климовке, первый дом за магазином. Если нужда в чем будет, обращайся… Ты, значит, вон по той дороге так прямо и иди. Минут сорок ходьбы. Не доходя деревни увидишь справа мосток. Перейдешь — и по тропинке в лес. Через десять минут увидишь на поляне избу. В ней Вадим Кириллович и живет.

— А лучше всего дождитесь автобуса и домой возвращайтесь, — посоветовала учительница.

Их догнала женщина с длинной русой косой. Взволнованно проговорила:

— Наташа с собой покончила!

— О господи! — перекрестилась Петровна.

— Наташа Иванова? Сектантка? — воскликнула женщина в очках.

— Она. Пошла вчера как обычно в секту, а вечером не вернулась. Явилась утром. Родители смотрят: на ней лица нет. Веки опухшие, в глазах — тоска! Молчит, сказала лишь, что в секте ночевала. И сразу в ванную. Родители и сообразить ничего не успели. Заперлась и повесилась. На полотенце.

Все помолчали. Петровна, с испугом на лице, двинулась направо.

— Теперь не отвертится, — тихо и как будто со злорадством произнесла учительница, качая опущенной головой. Она и женщина с русой косой свернули налево. Даша осталась одна. Она уже раскаивалась, что вызвалась разоблачить Волкова.

Она вышла из поселка. Дорога, разбитая, грязная, шла вдоль тихой речушки. На противоположной стороне к речке вплотную подходила тайга. Слева от дороги тянулись луга и поля. За ними — тоже тайга.

Примерно через полчаса она подошла к невысокому холму. Дальше дорога шла по косогору вверх. На холме виднелись крыши деревни. Одной стороной он круто обрывался в речку. Справа Даша увидала две черные, полусгнившие балки, перекинутые через нее. Это, очевидно, и был мост. Она подошла к нему. Отсюда деревни не было видно. Шагнула на балку — и вздрогнула. Внизу, почти под мостом, у самой воды, сидел спиной к ней человек. Сначала она подумала, что это рыбак, но удочки видно не было. Он нервно курил и вглядывался в лес на противоположном берегу. Много окурков валялось вокруг. Услышав скрип балки, он, кажется, тоже вздрогнул, обернулся и метнул на нее из-под низко надвинутого капюшона беспокойный недружелюбный взгляд. Она поспешила перейти на другой берег. Здесь росли березы и осины, дальше начинались сосны. Она оглянулась. Человек не спускал с нее глаз. Она пошла по тропе. Сердце учащенно билось. Ей было страшно. И в то же время ею все сильнее завладевало другое чувство — любопытство. Ей уже не терпелось увидеть Волкова.


3


В лесу стояла тишина. Лишь назойливо жужжали вокруг Даши комары и мошки. И иногда кричала с надрывом какая-то птица. Тропа шла между сосен и густых зарослей черники. Изредка попадались кедры. Вдруг впереди послышались шаги. Даша, сама не зная почему, поспешно сошла с тропы и стала за дерево. Она увидела девушку. Сразу бросилась в глаза ее необыкновенная красота. Она почти бежала по тропе. Ей было лет шестнадцать. Она то и дело испуганно оглядывалась. Девушка была одета в спортивный костюм. Колени и руки были в грязи, кисть отведенной в сторону правой руки обмотана пропитанным кровью носовым платком. В левой она несла полиэтиленовую сумку. «Могу я чем-то помочь?» — хотела спросить Даша, но девушка уже пронеслась мимо. Даша проводила ее глазами, пока та не скрылась за деревьями. Постояла, затем неуверенно продолжила путь. Внезапно она услышала сзади шум. Обернулась и краем глаза успела заметить, как через тропу промелькнула мужская фигура и скрылась в том же направлении, куда побежала девушка. Даше по-настоящему испугалась. Она быстро пошла вперед. «Стой!» — раздался вдали резкий мужской голос. Она вздрогнула. Не сразу поняла, что окрик адресован не ей. Он, тише и дальше, повторился.

Минут через десять тропа вывела ее на поляну. В центре ее стояла изба. Из трубы валил дым. Рядом было сооружено какое-то подобие сарайчика, в нем лежали дрова. За избой был огород. Из сарая вышла с несколькими поленьями девушка, красивая, статная, с длинной шеей. Голову она держала высоко, даже горделиво. Заметив Дашу, остановилась. Дверь избы отворилась. На крыльцо стала, поспешно прикрыв за собой дверь, высокая, худая молодая женщина в очках, с неправильными, но довольно приятными чертами лица. Она слегка сутулилась. Серые глаза ее были добрые, наивные и грустные.

Они поздоровались.

— Я ищу Волкова, — не нашла сказать ничего лучшего Даша.

— Учитель еще не пришел, — мягко и вежливо произнесла женщина. — Проходите в дом.

— Только, пожалуйста, быстро зайдите. А то гнус налетит, — сказала сзади девушка с поленьями.

Даша хотела рассказать о встрече на тропе, но инстинкт самосохранения подсказал ей, что пока лучше молчать.

Изба была довольно просторной. В середине стояла русская печь. На ней кто-то сопел под пледом. Правый дальний угол был отгорожен дощатой перегородкой. В ней была сделана дверь. На полу справа лежали свернутые спальные мешки. На стене над ними висели на гвоздиках какие-то коренья, пучки трав, цветов. Слева стоял длинный стол со столешницей из грубо обструганных досок, две скамьи; у торца стола — табуретка. В ближнем углу висел умывальник. Под ним стоял таз. На левой стене висели часы и лист ватмана с надписью крупными красивыми буквами «Спешите делать добро». К дальней стене были прибиты полки, На них стояла посуда, лежали вещи. С потолка свисала керосиновая лампа. Стройная девушка положила поленья перед печкой. Все сели за стол. Одна, в очках, представилась Ирой, другая — Юлей.

— Я хотела бы пожить здесь несколько дней, приобщиться к его учению, — произнесла Даша заранее приготовленную фразу.

— Думаю, Учитель не будет возражать, — сказала Ира. Благоговение послышалось в ее голосе.

Чувствуя отвращение к самой себе, Даша рассказала свою легенду.

Она вдруг поймала на себе подозрительный, враждебный взгляд: из-под пледа на нее смотрели серо-зеленые глаза. Плед отлетела в сторону, и под ним оказалась девушка лет семнадцати, крепко сбитая, с короткими рыжими волосами и веснушчатым невзрачным лицом. Губы, брови и ресницы были густо накрашены. На ней была розовая блузка, толстые красные колготки и, если можно так выразиться, максимально укороченная зеленая мини-юбка. Она сползла с печи, не отрывая от Даши взгляда.

— Оксана, подмести бы надо, — мягко сказала Ира. — Урок скоро. Твоя очередь.

Девушка взяла с недовольной гримасой веник.

— Вы живете здесь вчетвером? — спросила Даша.

— Нет, с нами еще Семеныч, — ответила Ира. — Он за грибами отправился. И Анюта. Она погулять пошла.

Оксана подмела, огляделась.

— Совка не вижу.

— Может быть, в сарае, — сказала, вставая, Ира. Она вышла. И тут же раздался её взволнованный голос: — Анюта, что с тобой? Что случилось?

В ответ послышалось лепетанье:

— Ничего… не случилось…

— На тебе лица нет! А с рукой что?

— О сучок поцарапала.

В избу вошла та самая девушка, за ней — Ира. В больших глазах Ани были страх и смятение. Увидев Дашу, девушка резко остановилась. Потом перевела глаза на Юлю. Несколько секунд они смотрели друг на друга одинаковым испуганно-вопросительным взглядом. Наконец, Аня села на скамью и опустила голову. Казалось, она вот-вот разрыдается. Оксана глядела на неё с недоумением и подозрением, Ира — с жалостью. Юля лишь украдкой бросала на Аню изучающие взгляды.

— Перебинтовать надо, — сказала Ира. Она взяла с полки йод и бинт, развязала платок на Аниной руке. — Да это не царапина, а порез глубокий! Как же, Анюта, так получилось? — Девушка молчала.

Только Ира закончила перевязку, как в дверь постучали. Вошел низенький пожилой мужчина с сумкой в руке. Его маленькие глазки смотрели из-под низко нависших косматых бровей настороженно. Поздоровался, сел на край скамьи. Вскоре пришел юноша с благообразным лицом. Девушки встретили его приветливо, ласково называли Валериком. Это, очевидно, и был внук Петровны. Затем появилась женщина лет пятидесяти с синяком под глазом. В руке она держала сверток.

Ира беспокойно поглядывала на часы. Они уже показывали без пяти три. Она встала, подошла к окну.

— Что-то задерживается Учитель, — заметила Юля.

— Пришел! — облегченно вздохнула Ира.

4


Даша с волнением глядела на дверь. Она распахнулась, и в избу быстро вошел высокий, стройный человек лет под сорок, в берете. Он запыхался, от быстрой, очевидно, ходьбы. Его лицо с тонкими, правильными чертами было озабоченным, движения — порывистыми.

Он поздоровался и остановил свой взгляд на Даше.

— Я хотела бы пожить здесь несколько дней, приобщиться к вашему учению. Можно?

— Хорошо, — сдержанно ответил он. — А Семеныч где?

— За грибами пошел, — сказала Ира.

Волков скрылся за перегородкой. Вышел аккуратно причесанным, в отглаженном костюме, в свежей рубашке, в галстуке. Он преобразился: выражение лица стало значительным, движения — степенными. Он сел на табуретку — самое, очевидно, почетное место за столом. Даша с трудом сдержала улыбку: Волков восседал на ней как на троне. Юноша достал тетрадь, ручку и с безграничным доверием устремил на него свои ясные серые глаза. Даша незаметно вытащила из кармана сотовый телефон. Чувствуя себя преступницей, положила его под столом себе на колени и включила диктофон.

— Поговорим сегодня о морали, — веско заговорил Волков. — Одно из самых мучительных противоречий — противоречие между человеческой натурой и человеческой моралью. Сколько желаний досталось нам от наших предков: дикарей, первобытных людей, человекообразных обезьян, млекопитающих. Наша природа требует их удовлетворения, требует полноты жизни. Какие только желания мы не унаследовали! В том числе — властвовать, подавлять, причинять боль другим. Что должен делать человек? Дать полную волю своим желаниям? Это неизбежно приведет к конфликтам с другими людьми, к безнравственным поступкам, к преступлениям. Подавить их? Это значит: обеднить свою жизнь, выхолостить себя, убить в себе творческое начало. Человек должен ощущать в себе эту необузданную силу. Он должен быть непредсказуем, прежде всего для самого себя. Тогда интересно жить. Аскетизм — эта выдумка больных умов. К слову, аскеты редко бывают добрыми людьми. Как всегда и везде, единственный выход — разумный компромисс. Усмирять надо только те желания, которые вступают в противоречие с моралью, причиняют вред другим людям.

Ира и Юля смотрели на Волкова с обожанием, Оксана — с каким-то вызовом. Аня думала о чём-то своём. Выражение испуга не сходило с ее лица. Волков несколько раз внимательно поглядел на нее.

— А нетрадиционная любовь? — неожиданно для себя самой спросила Даша. В ней пробудилась журналистка. Ира с укоризной посмотрела на нее. Даша смутилась, подумала, что совершила, наверно, большой проступок, перебив его. Волков бросил на нее беглый и недовольный взгляд.

— Она разрушает самые основы человеческой морали, естественной, здоровой морали. Ее пропаганда должна оставаться под запретом.

Пожилой мужчина вдруг поднялся.

— Извиняюсь, мне пора. — Он поднял с пола сумку. — Моя вот тут передала. — И стал вынимать из сумки яйца. (Ира осторожно складывала их в миску.) — Я что пришел… Пацан наш слег. Простудился, видать… Знобит его. А лекарств дома нет.

— Сколько ему лет? — спросил Волков.

— Семнадцать.

— Жар — это хорошо, это полезно. (Мужчина подозрительно покосился на Волкова.) Так организм с возбудителем болезни борется. Градусник у вас есть?

— Найдется.

— Измеряйте температуру. Если не выше 38 — ничего не предпринимайте. Если начнет подниматься выше — дайте парацетамол. И вызовите врача.

Он взял с полки таблетки.

— А вообще-то таблетками не злоупотребляйте. Всякая таблетка в чем-то помогает, а в чем-то вредит. Безвредных таблеток не бывает. Лучше принимать природные средства.

Низенький человек сунул таблетки в карман и стал прощаться.

— Гаврилыч, меня подожди, — сказала женщина с синяком (тот присел) и обратилась к Волкову: — Опять мой в запой ушел. Сил моих больше нет! Помогите, Вадим Кириллович! — Она говорила просительно, однако смотрела на Волкова цепко и недоверчиво.

Волков снял со стены какой-то корешок.

— Это любисток. Надо настоять его вместе с четырьмя лавровыми листьями в полулитре водки. Настаивать две недели.

— Две недели! Ох…

— Алкоголик выпивает такой настой и начинает чувствовать к водке отвращение. Но это не на всех действует.

— Дай вам бог здоровья… Еще у нас одна беда. Дочка у нас задурила. К мужику одному на шею вешается. Ей — семнадцать, только-только исполнилось, а ему — двадцать пять. Из них два отсидел.

— Это Серега что ли? — поинтересовался Гаврилыч. Юля вся напряглась. Аня тоже пробудилась от своей задумчивости и прислушалась.

— Ну. Первый парень на деревне! — Она зло усмехнулась. — Гонит ее от себя, материт, а она все равно… И мы не пускаем. А она: «Жить без него не могу»… У них еще до его женитьбы началось. Но когда он женился, она к нему и близко не подходила. Людка у меня порядочная. А как Юльку выгнал…

— Я сама ушла! — перебила Юля.

— … так она совсем голову потеряла. При каждом случае шасть к нему. Он ее иногда и отлупит. Придет домой в синяках, в слезах, а отец еще добавит…

— Никакая женщина в мире так не достойна уважения, как русская женщина, и ни к какой женщине не относятся с таким неуважением, как к русской женщине, — с глубокомысленным видом произнес Волков.

Валера записал. Гаврилыч буркнул:

— Русская баба сама себя не уважает. Это прежде всего. Оттого и ее не уважают.

— Запирать ее уже стали. С ним говорили. А толку! Да не нужна мне она, избавьте вы меня от нее, говорит, видеть ее уже не могу. Что делать, Вадим Кириллович? В суд на него подать? За совращение несовершеннолетней.

— Вам, бабам, только бы мужика засадить, — заворчал Гаврилыч. — Совращение… Порядочная… Как будто она у тебя в Усадьбу Киргиза не ходила.

— Так это он ее туда и заманил, гад. Только какая-нибудь девка подрастет, расцветет — он уже кругами ходит. Вот Машка повзрослела, Свиноматки старшая. Теперь за нее возьмется.

— Свиноматки? — удивленно перепросила Даша.

— Да есть у нас одна мать-одиночка. Это ее кликуха. Семь детей нарожала. — Презрение и недоброжелательство зазвучали в ее голосе. — И все от разных мужиков. Ну как же не Свиноматка? Мол, аборт — это убийство. А сама — пьяница. Материнский капитал пропивает. В доме — грязища! Дети голодные, чумазые. Машка по помойкам ходит, бутылки собирает. Скоро эту горе-мамашу родительских прав лишат. Уже документ готовится.

Волков резко встал и взволнованно прошелся по избе, утратив всю свою степенность. Потом сел и снова принял солидный вид.

— Дочка говорит, — продолжала она — что руки на себя наложит, если его посадят.

— В отношениях между людьми прав тот, кто сильнее любит, — изрек Волков. Женщина озадачено взглянула на него. Валера записал. Волков помолчал.– Запирать, конечно, нельзя. Это насилие над личностью. В суд тоже подавать не стоит. Это крайняя мера. Может быть, вначале у них была взаимная любовь…

— У Сергея — любовь? — горько усмехнулась женщина.

— Надо ждать, — продолжал он. — В этом положении всякое действие хуже бездействия. Со временем она сама поймет, что не того полюбила.

— Вот несчастье на мою голову! — всхлипнула она.

— Самое большое несчастье — утратить способность чувствовать себя несчастным, — нравоучительно произнес Волков. — Остальные несчастья человек в силах перенести.

Женщина вытерла слезы и снова с недоумением уставилась на него. Юноша снова записал. Он сидел в напряженной позе, не откладывая ручку, не сводя глаз с Волкова, видимо боясь пропустить что-нибудь важное.

— Я тут вам сальца домашнего принесла.– Женщина положила руку на лежавший на столе рядом с ней сверток. Потом еще раз сдержанно поблагодарила и стала прощаться.

— Чаю попейте, — сказала Ира.

— Спасибо. Дел по хозяйству много.

Они с Гаврилычем ушли. Волков посмотрел на часы.

— Может быть, есть вопросы?

— Учитель, а хотите вопрос типа на засыпку? — спросила Оксана. И в глазах, и в голосе ее был вызов.

— Люблю такие вопросы.

— Короче, что было вначале: яйцо или курица?

— Оксана, это легкий вопрос. Конечно, яйцо. Предположительно, отряд куриных произошел непосредственно от археоптерикса. Значит, первая курица, которая была лишь чуть-чуть больше курицей, чем археоптериксом, вылупилась из яйца, снесенного археоптериксом. Я, конечно, немного утрирую…

— Какие три книги вы бы взяли в космическое путешествие? — задала трафаретный вопрос Даша. Она всегда его задавала, когда брала интервью.

— «Война и мир», «Идиот», «Братья Карамазовы». Еще есть вопросы? Нет? Тогда на сегодня все. — После этих слов он стал раскованней и естественней.

— Почему же Наташа не пришла? — удивилась Ирина.– Это первый раз.

Оксана бросила на Волкова быстрый и острый взгляд. Даше показалось, что он смутился от этого взгляда. Она хотела сказать, что Наташа никогда уже не придет, что ее нет, но в последний момент вспомнила о своем решении не говорить ничего лишнего.

— Из Желтого Яра вообще никого не было, — заметила Юля. — Тоже впервые.

Стали пить чай.

— Ты чем-то расстроена, Анюта? — спросил Волков.

Та вскинула на него свои изумительные глаза: большие, ярко-синие, лучистые. Их синь красиво сочеталась с очень темными ресницами и бровями и очень светлыми волосами. Что-то дрогнуло в ее лице. Однако она овладела собой.

— Нет, Учитель.

— А с рукой что? Порезала?

— О сучок поранила.

Ира с доброй улыбкой обратилась к юноше:

— Бери, Валера, варенье, не стесняйся. Ты же любишь сладкое.

— Да, — сознался он, наивно и доверчиво поглядывая на всех. — А мне сестра даже много сахара класть в чай не разрешает. Диабетом заболею, говорит. От нее только и слышно: это нельзя, то нельзя. От тортов, от пирожных отказалась. А сама их обожает.

— Надо есть то, что хочется, — сказал Волков. — Если даже допустить, что торты ей вредны, то та польза от положительных эмоций, которые она получит, съедая торт, может пересилить вред от него. А главное, организм лучше любых врачей знает, что для него полезно, а что вредно. Всегда прислушивайтесь к своему организму.

Валера снова достал тетрадь и записал. Оксана фыркнула.

Вскоре он ушел. Даша выключила диктофон, сунула телефон украдкой в карман.

— Самый старательный ученик: ни одной проповеди не пропускает, — с улыбкой заметила Ира. — Ну, еще и Наташа до этого не пропускала… Анюта, а ты совок не брала?

— Я?.. Нет, тетя Ира.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 90
печатная A5
от 305