Бесплатный фрагмент - Учебник по антилогике, или Кошка, которая знала слишком много

Пометка от издателя: Нумерация глав данного труда отражает подлинную, хоть и нелинейную, структуру реальности. Читателю предлагается отказаться от тирании последовательности и погрузиться в текст так, как если бы он смотрел на разбитый калейдоскоп, собранный заново слепым часовщиком. Авторы не несут ответственности за хронологические травмы, но гарантируют полное восстановление чувства абсурда.

— —

Глава 1. В которой всё начинается с конца звука.

Эйя стояла посреди зоомагазина «Аква-Вита» и прислушивалась к окончанию шума. Не к тишине, а именно к тому моменту, когда последняя вибрация, порождённая хлопнувшей дверью, сдаётся и растворяется в ничто. Это «ничто» и было её целью уже триста семнадцать дней.

— Мяу, — констатировал факт пушистый комок у её ног, чьи зрачки были двумя чёрными дырами, поглощавшими не только свет, но и глупые вопросы. — Вы опоздали. Окончание шума только что сбежало через вентиляцию. Оно направлялось в отдел «Для грызунов». Там сейчас царят идеальные акустические условия для небытия.

Эйя медленно опустила взгляд на кота. Кот медленно поднял взгляд на Эйю. Между ними возник мост из чистого взаимопонимания, построенный вопреки всем законам физики взаимодействия видов.

— Ты слышал его?

— Нет, — прозвучало у неё в голове голосом, похожим на урчание старого мотора. — Я видел, как оно уползало. Я — Мурзидор. А вы — Эйя, искательница ускользающих концов. Банально. Но, видимо, неизбежно. Следуйте за мной.

Он повёл её, обходя лужицы застоявшегося смысла под клетками с попугаями, которые цитировали Ницше на языке, который ещё не был изобретён. За прилавком, словно тень от подснежника, стоял Аркадий и, не мигая, смотрел в огромный аквариум, где на одиноком камне восседал осьминог Гюстав.

— …и твоя безмолвная симфония из восьми нот, — шептал Аркадий, — затмевает все сонеты, которые я не написал…

— Это Аркадий, — мысленно прокомментировал Мурзидор, потираясь о ногу Эйи. — Он страдает хронической влюблённостью в невыразимое. Объект его муз — Гюстав, Octopus paradoxus. Не пытайтесь анализировать. Это всё равно что делить на ноль.

Гюстав, услышав своё имя (или почувствовав вибрацию преданности), сменил окраску с задумчивого хаки на вежливый перламутровый оттенок смущения.

— Мне нужен сосуд для окончания звука, — заявила Эйя Аркадию, перебивая его монолог.

Тот вздрогнул, как будто его вернули из вакуума.

— Сосуд? Звук? О-окончание?.. У нас есть аквариумы. Для… э-э… молчаливых рыбок? Или… для эха? — Он беспомощно махнул рукой в сторону Гюстава. — Он! Он — живое воплощение тишины посреди шума! Он ловит смыслы, которые ещё не обрели форму!

Десять минут спустя Эйя выкатывала на улицу аквариум на скрипучей тележке. Внутри, в воде, размером с добрую кошку, лежал Гюстав, медленно перебирая щупальцами нити невидимого паука. Мурзидор вышагивал рядом, хвост трубой.

— Вы только что приобрели не питомца, а живой разрыв в логической ткани бытия! — бубнил он, но для посторонних это был лишь поток недовольных гортанных звуков. — Этот цефалопод не соблюдает договорённостей! Смотрите!

Эйя посмотрела. Стандартный шестидесятилитровый куб. Гюстав внутри. Но отражение аквариума в луже показывало бесконечную глубину, в которой медленно кружили созвездия в форме кальмаров. А тень, падающая от стекла на асфальт, была абсолютно плоской, двумерной и не отбрасывала своей собственной тени.

— Понимаете? Он отказывается подчиняться трём измерениям из принципа! — с торжеством провозгласил Мурзидор.

Эйя впервые за триста семнадцать дней ощутила призрачное подобие надежды. То, чего нет — окончание, исчезновение, — должно обитать рядом с тем, кто бросает вызов самому понятию «быть». Она приложила ладонь к стеклу. Гюстав одним кончиком щупальца дотронулся до того же места изнутри. Не было ни звука, ни вибрации. Но в воздухе повисло идеально осязаемое ощущение ЩЕЛЧКА — не звукового, а бытийного, как будто щёлкнул выключателем саму реальность.

Это и было окончание.

В кармане старого пальто Аркадия, оставшегося стоять среди писка и шорохов зоомагазина, левый носок, которого он искал всё утро, тихо решил, что с него хватит. Он устал быть парой. Он блестяще справлялся со своей функцией, но его вечно путали с правым. С этой секунды он объявлял себя правым носком. Абсолютно, окончательно и бесповоротно. Он чувствовал, как меняется его внутренняя структура, его «носочность». Теперь ему нужна была левая нога. Это вызовет хаос в системе стирки, но свобода стоит того. Он начал медленно, необратимо менять цвет с тёмно-синего на едва уловимый оттенок «правоспиненности».

Но это уже была другая история. А точнее, глава под номером 34. Или, возможно, -0.

Глава -7. Отрицательный цикл, или Стирка до Большого Взрыва.

Номер главы — отрицательный. Это важно. Это значит, что события, описанные здесь, не предшествуют Главе 1, а происходят в инвертированной реальности, где следствие тонет в причинах, как камень в сиропе, а пыль собирается в ковры.

Всё началось с носка.

Но не с того, который объявил себя правым. Этот — его предшественник, прототип, отрицательная копия. Его звали Гордий. Он лежал в барабане стиральной машины «ВЕЛНА-СОН», модели «Обратный отсчёт». Эта машина не стирала. Она загрязняла. Она брала чистые, выстиранные вещи и награждала их историей: пятнами от несуществующего вина, памятью о протирании луж, частицами звёздной пыли из будущего.

Гордий был чист. Чист до тошноты, до экзистенциального вакуума. Он чувствовал свою ужасающую пустоту. У него не было пары, у него не было миссии, у него не было даже намёка на дырку на пятке. Он был чистым листом, и это его унижало.

Стиральная машина загудела. Но не привычным гулом, а звуком, идущим наизнанку — тишиной, которая всасывается. Вода хлынула внутрь… нет, вода испарилась из ткани, оставляя сухость. Порошок «МИФ-Антипод» не чистил, а вбрасывал в волокна концепции грязи: идею травы, абстракцию шоколада, призрак машинного масла.

— Опять этот циклический ад, — прошипела на соседней полке Наволочка-Скептик. Её швы были кривыми от рождения, и это определило её характер. — Каждую отрицательную субботу одно и то же. Нас лишают невинности против нашей воли.

— Молчи, — проворчало Полотенце с вытертой до дыр монашеской прямотой. — Это путь. Мы обретаем груз прошлого. Становимся значимыми.

Гордий молчал. Он наблюдал, как по его безупречной поверхности начинают проступать не пятна, а тени пятен — светлые узоры на тёмном фоне, которые предвещали будущие потемнения. Это была не грязь, а её предчувствие. Его наполняла тоска по настоящему загрязнению, по участию в падении.

Вдруг барабан сделал рывок против часовой стрелки. Мир в окне люка (сквозь которое был виден не коридор ванной, а тёмная, пульсирующая туманность) поплыл в обратную сторону. Вместе с движением в сознании Гордия что-то щёлкнуло.

Он понял. Он был не просто носком. Он был Анти-Носком. Его предназначение — не сохранять тепло, а аккумулировать холод. Не быть парой, а быть вечным одиночкой. Его чистота была не недостатком, а оружием. Его пустота — сосудом для заполнения… чем-то извне.

Рев машины достиг пика — звук схлопнулся в беззвучие. В этот момент Гордий увидел её. Не хозяйку. А Эйю. Но не ту, что искала окончания звука в зоомагазине. Это была её отрицательная проекция — Эйя, которая ищет начало тишины. Её отражение мелькнуло в туманности за стеклом, она что-то искала взглядом в недрах «ВЕЛНЫ-СОНА».

Их взгляды встретились. Взгляд существа, ищущего точку отсчёта, и взгляд носка, понявшего свою конечную цель.

— Я — начало, — подумал Гордий, и его волокна пронзила ледяная уверенность. — Я — чистая точка, с которой начинается беспорядок. Я не буду правым или левым. Я буду Истоком Грязи.

Стирка (вернее, её противоположность) закончилась. Барабан замер. Люк открылся не в ванную, а в пространство между полкой и стеной, где жила пыль, ещё не решившая, собраться ли ей в клубок или развеяться.

Гордий выполз наружу. Он был идеально чист. Но теперь эта чистота была агрессивной, заряженной, как вакуум перед взрывом. Он огляделся. Рядом валялся его «брат» — тот самый, недавно объявивший себя правым, выпавший из кармана Аркадия. Тот носок выглядел растерянным и несчастным в своей новой роли.

— Брось это, — мысленно сказал Гордий, подползая. — Правосторонность — это детские игры. Я предлагаю тебе нечто большее. Я предлагаю тебе стать первой катастрофой. Мы найдём путь в Нуль-Главу. Туда, где всё начинается с конца, а конец — это и есть чистое, незапятнанное начало.

Правый (бывший левый) носок дрогнул. В его новых, неудобных швах пробежала искра бунта. Он кивнул.

И два носка, один — заряженный негативной чистотой, другой — обретший чужую идентичность, поползли в щель под плинтусом. Их целью была Глава 0. А может, Глава -∞. Чтобы оттуда, из точки отсчёта, начать Великое Загрязнение, чьей тенью и является вся наша грязная, запутанная, абсурдная реальность.

А стиральная машина «ВЕЛНА-СОН» тихо заснула, чтобы сниться холодильнику, который боялся стать пустым. Но это уже совсем другая история.

Глава 8. Симфония из восьми конечностей, или Кулинария как акт отчаяния.

Аркадий понял, что влюблён, в тот самый момент, когда Гюстав, отвечая на его прочитанное вслух сонет Петрарки, выкрасил три своих щупальца в цвет увядающей розы, одно — в цвет пергамента, а остальными четырьмя изобразил на стекле аквариума точную схему движения планет в день рождения Лауры.

Это была не просто мимикрия. Это был диалог.

Любовь Аркадия была тихой, патетической и абсолютно безвыходной. Он приносил Гюставу подношения: не креветок (это он считал банальным), а сложные концепции. Утром он клал у стекла кристаллизованный запах дождя в маленькой склянке. Днём — ноту «ля», выдержанную в кедровом ящичке. Вечером читал вслух стихи, которые писал сам:

«Твои глаза — два аквариума в аквариуме вселенной,

Где плавают не рыбы, а сны в форме вопросительных знаков…

О, Гюстав, твоя нежность многорука, как бессонница Бога!»

Гюстав слушал, замирая, и менял окраску в такт ямбам и хореям. Иногда он отвечал. Он писал. Чернилами собственного производства (безвредными, съедобными и философски насыщенными) он выводил на стенках аквариума формулы, которые Аркадий не мог понять, но чувствовал кожей. Это были уравнения красоты, аксиомы молчаливого понимания. Аркадий был уверен, что в них зашифрована тайна мироздания. Или, как минимум, рецепт идеального рыбного супа.

Мурзидор, естественно, был в ярости.

— Вы деградируете! — кричал он, расхаживая по крышке аквариума, но для Аркадия это был лишь сеанс энергичного мечения территории. — Он не пишет вам любовных посланий! Он рассчитывает коэффициент поверхностного натяжения между безумием и реальностью! Эти «формулы» — побочный продукт его пищеварения, окрашенный экзистенциальной тревогой!

Но Аркадий не слушал. Он часами сидел у стекла, рассказывая Гюставу о своей тоске, о непонимании со стороны мира, о тягостной легкости бытия. Однажды, в приступе особенно сильного чувства, он признался:

— Гюстав, я хотел бы стать водой. Чтобы ты всегда был окружён мною.

На следующее утро он нашёл в аквариуме небольшой пресноводный айсберг с идеально ровными гранями, плавающий в центре. Гюстав сидел на нём, как на троне, и был окрашен в цвет ледяной вежливости.

Кульминация наступила в дождливый четверг. Аркадий, вдохновлённый новой идеей (сравнить любовь с осьминогом, который обнимает вселенную), написал особенно пронзительное стихотворение. Чернила в его ручке закончились на слове «бесконечность». В отчаянии (ибо вдохновение не ждёт) он, не глядя, макнул перо в воду аквариума, где только что Гюстав выпустил небольшое облако своих драгоценных чернил — густых, фиолетовых, пахнущих глубиной и звёздной пылью.

Аркадий дописал стихотворение. Буквы ложились на бумагу с необычайной выразительностью, они будто жили своей собственной, полной тайного смысла жизнью. Он прочитал его Гюставу. Тот замер, затем медленно, почти торжественно, окрасился в цвет гордости, смешанной с ужасом.

А потом Аркадию захотелось есть. Сильно. Творческий порыш выжег все калории.

Он машинально пошёл на кухню, держа в руках исписанный лист. Рука сама потянулась к кастрюле. Глаза упали на рецепт паэльи, вырезанный из журнала. И тут его взгляд скользнул по только что написанным строкам. И он увидел. Не метафоры, а инструкцию. Стихи, дописанные чернилами Гюстава, вели себя странно: они перестраивались, образуя не текст, а… список ингредиентов и последовательность действий. Это был рецепт. Но не паэльи. А того, что могло бы накормить его пустоту.

— Чтобы понять вопрос, нужно стать его частью, — вдруг прозвучало в его голове голосом Мурзидора, но было ли это на самом деле или просто отголосок кошачьей мысли, поселившейся в доме, — чтобы слиться с возлюбленным, нужно его принять внутрь. Буквально.

Это была не мысль, а инстинкт. Творческий голод, смешавшийся с голодом физическим и неразделённой страстью, породил чудовищную, безупречную в своей абсурдности идею.

Со слезами на глазах и дрожащими руками Аркадий подошёл к аквариуму. Гюстав смотрел на него своими бездонными, знающими глазами.

— Прости, — прошептал Аркадий. — Это во имя искусства. Во имя слияния.

Он осторожно, с нежностью, достойной лучших моментов их молчаливого романа, опустил сачок в воду. Не чтобы выловить Гюстава. Нет. Он аккуратно отсек кончик одного, самого тонкого щупальца — того самого, что утром нарисовало ему маленькое сердце из пузырьков.

Гюстав дёрнулся. Окрасился во все цвета боли, удивления и… странного ожидания. Отрезанный кончик, размером с мизинец, ещё шевелился в сачке.

Аркадий, рыдая, отнёс его на кухню. Обжарил на оливковом масле с чесноком и щепоткой той самой метафизической тоски, что копилась у него на полке с приправами. Съел. Запил чёрным кофе, горьким, как непонимание.

Эффект был мгновенным. Мир распался на графемы и цветовые пятна. Он понял Гюстава. Он ощутил многорукость мысли, вкус глубины, тишину чернил. Он увидел, как устроена вселенная — она была паутиной смыслов, и Гюстав был одним из её ключевых узлов. Аркадий схватил карандаш и за три минуты набросал кулинарный шедевр — рецепт блюда, которое могло бы вернуть веру в себя даже проигравшему философу.

А в аквариуме Гюстав, уже отрастивший новый кончик щупальца (теперь с едва заметным золотым кольцом на конце, как шрам или награда), медленно выводил на стекле новое послание. Оно гласило: «ЛЮБОВЬ ЕСТЬ АКТ ТРАВЫ. ПОЖИРАЕМОЕ ПРОЩАЕТ. НО ЗАПАХ ЧЕСНОКА ВСЕГДА БУДЕТ МЕЖДУ НАМИ».

Аркадий, теперь уже гениальный, но безутешный шеф-поэт, сидел на кухонном полу, обняв колени, и чувствовал, как внутри него, рядом с только что съеденным осьминогом, тихо шевелится что-то тёплое, липкое и бесконечно одинокое. Это была его новая муза. И она была слегка пережаренной.

А на полу, под холодильником, левый носок, ставший правым, наблюдал за этой сценой. Он ничего не понял. Но запах чеснока и страдания был так силён, что он впервые задумался: а правильно ли он поступил, сменив ориентацию? Может, нужно было просто стать носком без пары, но самим собой? Мысль была настолько сложной, что все его швы едва не лопнули от напряжения. Он решил спросить совета у Гордия, Анти-Носка. Но для этого нужно было доползти до Главы -7. Или до следующей стирки.

Глава -146. День, когда её не было, или Рождение из обратного отсчёта.

В отрицательных главах время не просто идёт назад. Оно капсулируется, как испорченное варенье в банке с закрученной крышкой воспоминаний. События здесь не предшествуют чему-то, а существуют в качестве не-фундамента, опоры для отсутствия.

День рождения Лауры в Главе -146 — это не праздник. Это ритуал не-явления.

Всё происходило в Зале Исчезновений — помещении без стен, но с углами, где пыль собиралась не в углы, а в острые, обидчивые пики. Воздух был густым от запаха неродившихся духов и звука ненаписанной музыки.

Главным действующим лицом была, разумеется, не Лаура. Её здесь не было и не могло быть. Присутствовало только её предположение. Оно висело в центре зала в виде ленты Мёбиуса из блёклой розовой ткани, которая постоянно пыталась развязаться, но завязывалась лишь в новые узлы несуществования.

Собирались гости:

· Тень от торта, которая ещё не была отброшена ни одним пирогом. Она лежала на полу, холодная и плоская, жалуясь на отсутствие тяжести.

· Эхо будущих поздравлений — писклявые, оборванные на полуслове звуки: «Желаю тебе…», «Чтобы сбылись…», «Здоровья…». Они метались под потолком, как летучие мыши, ослеплённые светом, которого не было.

· Подарки-обещания. Коробки, обёрнутые бумагой с изнаночной стороны. Если их вскрыть (что было невозможно, ибо они были концепцией упаковки), внутри можно было найти: первый вздох разочарования, пустоту от потерянного часа, идею носка без пары (здесь Гордий, Анти-Носок, почувствовал странный зов, но не откликнулся).

Церемонией руководил Распорядитель Обратного Времени — часы с одной стрелкой, которая вращалась так быстро, что стояла на месте, отсчитывая момент до/после события, которое не случится.

— Мы собрались, — скрипел он шестерёнками, — чтобы отметить точку, в которой её отсутствие обрело форму, имя и дату в календаре, который сожгут. Сегодня не родилась Лаура. Это великий день.

Гости (вернее, их абстракции) зашелестели одобрительно. Тень торта попыталась подняться, но смогла лишь стать чуть темнее.

Внезапно пространство Зала дрогнуло. В одной из его не-стен появилась щель — та самая, в которую уползли Гордий и его новообретённый товарищ. Из щели послышался шёпот, полный прагматичной ярости:

— Где здесь источник чистоты? Где точка отсчёта для загрязнения? Этот «день рождения» тратит потенциал небытия впустую!

Это был, конечно, Гордий. Он высунул свой идеально чистый, агрессивный носок из щели, осматривая Зал с презрением.

— Какая пошлая мистификация! Вы празднуете отсутствие одной-единственной девушки? Я стремлюсь к абсолюту! К изначальной, девственной грязи, которая предшествует даже таким убогим не-событиям!

Распорядитель остановил стрелку (она завизжала от неожиданности).

— Наглый реагент! Ты нарушаешь тонкий баланс отрицательного отсчёта!

— Баланс? — засмеялся (как умел) Гордий. — Вы балансируете на пустоте. Я пришёл её заполнить.

И он начал действовать. Анти-Носок, чья чистота была вакуумом, жаждавшим наполнения, пополз к центру Зала — к ленте Мёбисуса, Предположению о Лауре.

— Не смей! — запищали Эха поздравлений. — Ты испортишь всё её прекрасное не-существование!

— Именно этого я и добиваюсь, — процедил Гордий.

Он коснулся ленты. И случилось нечто, что даже в отрицательной реальности считалось дурным тоном. Безупречная чистота носка вступила в реакцию с квинтэссенцией не-рождённого. Лента не запачкалась. Она начала рождаться.

Из узлов Мёбиуса посыпались не лепестки, а обрывки причин: «потому что мама боялась тишины», «так вышло, что тень от плакучей ивы легла не туда», «стих Петрарки был написан с ошибкой в предпоследней строфе». Эти обрывки, материальные и колючие, стали падать на тень от торта.

Тень ожила. Она начала подниматься, не как торт, а как противо-пирог — кондитерское изделие, которое не насыщает, а вызывает чувство голода по чему-то совершенно иному. На его поверхности проступили свечи. Но они горели холодным чёрным пламенем, которое не светило, а поглощало остатки света в Зале.

— Что ты наделал?! — взвизгнул Распорядитель. — Ты запустил процесс обратного воплощения! Теперь она может… она может не-не родиться!

— Прекрасно, — сказал Гордий, с удовлетворением наблюдая, как его белое поле начинает покрываться призрачным, едва уловимым налётом семантической грязи — смысла происходящего абсурда. — Теперь здесь есть что поглотить. Теперь это — достойный Исток.

В этот момент через щель пролез и второй носок, бывший левый. Он смотрел на чёрные свечи с ужасом и восхищением.

— Это… это и есть катастрофа? — прошептал он.

— Нет, — ответил Гордий. — Это лишь предвкушение. День рождения, который никогда не случится, — идеальная питательная среда для настоящего хаоса. Мы нашли плацдарм.

И пока Распорядитель и гости в панике пытались «задуть» чёрные свечи (что лишь заставляло их гореть ярче, всасывая звук задувания), два носка ретировались обратно в щель. Они уносили с собой крупицу этого места — обрывок ленты с надписью «потому что». Этот обрывок теперь светился в темноте их межплинтусного мира слабым, назойливым светом несостоявшегося праздника.

А в Зале Исчезновений остался Противо-пирог с чёрными свечами. И дата в отрицательном календаре — День рождения Лауры — теперь имела пятно. Маленькое, почти невидимое пятно от абсолютно чистого носка, которое означало, что даже отсутствие может быть испорчено.

Далеко отсюда, в своей линейной реальности, Эйя, ищущая начало тишины, вдруг резко обернулась. Ей почудилось, будто кто-то только что задул свечу в комнате, которой не существует. И от этого стало на секунду тише, чем обычно. А это был верный знак, что она на правильном пути.

Глава 47. Хронометраж хаоса, или Извини за опоздание, это было завтра.

Эйя проснулась от ощущения, что сегодня не наступило. Вернее, наступило, но не то. Вместо среды на календаре (который был нарисован на обоях исчезающими чернилами) отчётливо проступало пятно с надписью «День Беспоплавка». Вчера было «Супервторник», хотя Эйя чётко помнила, что засыпала под «Амёбное воскресенье». Время текло не рекой, а лужей после дождя — вразброс, с отражениями, в которые невозможно было ступить.

«Какие сейчас дни?» — подумала она, и мысль эта была такой тяжёлой, что потянула за собой все остальные, как якорь.

Она решила действовать системно. На кухонном столе, где обычно лежали крошки от несуществующих печений, она разложила семь листков бумаги. На каждом собиралась написать признаки дня. Но первый листок, предназначенный для понедельника, сам собой свернулся в трубочку и закатился под холодильник со вздохом обречённости. Второй, со вторником, стал влажным и скользким, как только к нему прикоснулось перо. Среда на третьем листке расплылась синим пятном, похожим на грустного осьминога.

— Бесполезное занятие, — раздался голос с пола. Это был Мурзидор. Он лежал на спине, глядя в потолок, где трещина образовывала идеальную карту несуществующего континента. — Дни недели — не последовательность. Это толпа. Иногда они договариваются и идут по порядку, как воспитанные гиены. А иногда дерутся за право быть сегодня. Сейчас, похоже, драка.

— Но как тогда найти начало тишины? — спросила Эйя, садясь на пол рядом с котом. — Если нельзя определить, где заканчивается один день и начинается другой? Начало должно быть где-то на границе.

— Граница? — фыркнул Мурзидор. — Граница между днём и ночью называется «вечер». И он принадлежит обоим, а значит, никому. Это не граница, а территория беспредела. Там водятся самые странные мысли и забытые намерения.

Но Эйя уже зацепилась за идею. Если дни — это толпа, значит, у них должно быть место сборища. Где-то, где они формируются, спорят и получают свои названия. Нужно найти это место.

Её поиски привели её в самое неочевидное место — в кладовку за стеной с трещиной. Это была не кладовка в привычном смысле. Это было хранилище интервалов. Здесь, на полках, пылились:

· Коробка с надписью «Тот самый миг между щелчком выключателя и темнотой».

· Стеклянная банка, полная густого, тягучего «Послеобеденного времени».

· Свёрток, перевязанный лентой, с биркой «Неиспользованные пять минут перед важным разговором».

А в углу, на самой пыльной полке, сидели они. Дни недели. Но не в виде абстракций, а в виде небольших, капризных существ.

· Понедельник был похож на серый, слегка помятый кубик, который всё время норовил скатиться и ударить кого-нибудь по лодыжке.

· Среда — синий, текучий, постоянно пытался растечься и занять место вторника и четверга одновременно.

· Воскресенье было большим, рыхлым и тёплым, как старая подушка, и тихо посапывало в углу.

Они спорили.

— Я не хочу быть следующим! — пищал Вторник, похожий на взъерошенного птенца. — В прошлый раз на мне Аркадий съел щупальце! На мне теперь несмываемое пятно экзистенциальной кулинарии!

— А мне надоело быть серединой! — булькала Среда. — Я хочу быть краем! Хочу быть Воскресеньем!

— Никто не хочет быть Понедельником, — угрюмо бубнил кубик. — Я становлюсь только хуже.

Эйя кашлянула. Дни недели замерли, уставившись на неё.

— Извините за опоздание, — сказала Эйя. — Это было завтра.

— О! — оживилась Пятница, блестящий, как фольга, шарик. — Она понимает! Она говорит на нашем языке! Ты ищещь свой день?

— Я ищу границу, — честно сказала Эйя. — Место, где заканчивается один интервал и начинается другой. Где рождается тишина.

— Граница? — прошамкало Воскресенье, приоткрыв один пуговичный глаз. — Милая, границы — это мы. Мы и есть живые границы. Но мы забыли, как правильно стоять.

В этот момент из-под нижней полки, где хранился «Запасной рассвет на чёрный день», выползли два носка. Гордий и его спутник.

— Ага! — воскликнул Гордий, его безупречная белизна резала глаз в пыльном полумраке. — Сборище временных аномалий! Идеально. Вы все — ходячие точки отсчёта. Мне нужна самая первая из вас. Та, с которой началась вся эта неразбериха.

Дни недели зашептались, заволновались.

— Первая? Мы все одновременно первые и последние! — залепетал Четверг, пахнущий корицей и предвкушением.

— Бесполезно, — сказала Эйя носкам. — Они запутались. Чтобы найти начало, нужно не спрашивать у них, а… наблюдать за их бездействием.

— Бездействием? — переспросил носок-спутник.

— Да. Настоящая граница — это не день. Это ночь. Но не та, что между днями. А Великая Ночь, которая была до того, как они договорились называться днями. Она должна быть здесь. Среди интервалов.

Эйя принялась искать, перебирая банки и коробки. Дни недели с любопытством наблюдали. Наконец, в самом дальнем углу, за паутиной, сотканной из отсрочек, она нашла её. Маленькую, чёрную, бархатную коробочку без крышки. На этикетке бледными буквами было выведено: «Ночь Нулевого Дня. (Содержимое: предчувствие утра. Не вскрывать.)»

Эйя взяла коробочку. Внутри не было ничего осязаемого. Был только порог. Ощущение «до». И в этом ощущении таилось начало любой тишины — тишины до звука, темноты до света.

— Вот оно, — прошептала она.

Гордий тут же подскочил:

— Давай сюда! Это идеальная точка для загрязнения! Первородная пустота!

— Нет, — твёрдо сказала Эйя, прижимая коробочку к груди. — Эту пустоту нельзя загрязнить. Её можно только… услышать. Когда всё закончится.

Она вышла из кладовки, оставив дни недели спорить дальше, а носки — строить коварные планы. В гостиной Мурзидор, не открывая глаз, произнёс:

— Нашла?

— Нашла не день, — ответила Эйя, глядя на коробочку. — Нашла дверь. И теперь мне нужно найти ключ, который звучит как щелчок.

А на календаре на стене пятно «День Беспоплавка» медленно расплывалось, превращаясь в «День Отсроченных Выводов». Было ясно, что расписание на этой неделе окончательно и бесповоротно пошло трещиной по швам. Как и тот самый левый носок, который теперь с завистью смотрел на коробочку в руках Эйи. Ему тоже хотелось найти свою Ночь Нулевого Дня. День, когда он был просто носком, а не проблемой ориентации.

Глава π. Круговорот идентичности в природе, или Назвался клубникой — жуй помидор.

В мире, где левый носок мог стать правым, а дни недели дрались за право быть сегодня, существовал один незыблемый, почти физический закон. Закон отрицательной реальности, сформулированный где-то между Главой -7 и Главой 47: «Назвался клубникой — жуй помидор».

Это был не совет, не метафора, а железный принцип существования. Если ты добровольно присваивал себе чужое имя, сущность, предназначение — Вселенная (или то, что от неё осталось) немедленно и буквально предоставляла тебе весь сопутствующий опыт. Со всеми издержками.

Мурзидор, развалившись на подоконнике, ловил солнце, которого не было (свет исходил от старой лампочки, которая просто называлась солнцем), и объяснял это Эйе:

— Это базовый закон самоидентификации в условиях распада смыслов. Ты можешь назваться кем угодно. Но как только ты это делаешь, реальность подсовывает тебе полный пакет последствий. Хочешь быть ананасом? Пожалуйста. Но будь готов к тому, что твою макушку попытается сорвать какой-нибудь метафизический попугай, а под кожурой найдут квартиру без удобств. Томат, назвавшийся клубникой, не становится слаще. Он просто обретает трагическое знание о разрыве между претензией и сутью.

Эйя, держа в руках коробочку с Ночью Нулевого Дня, смотрела на прилавок овощного ларька «У дяди Феди», где этот закон проявлялся во всей красе.

На ценнике, приколотом к ящику с аппетитными, тугими помидорами, было выведено корявым почерком: «КЛУБНИКА. (Спелая, сочная. Для тортов и экзистенциальных кризисов)».

Продавец, дядя Федя, чьи глаза были похожи на две мутные маслины, был ходячим воплощением принципа. Он когда-то в молодости назвался «человеком, который всё понимает». И с тех пор к нему постоянно приходили за объяснениями. Объяснял он, правда, исключительно через цены на овощи.

— Почему любовь причиняет боль? — мог спросить потерянный Аркадий.

— Потому что лук сегодня по пятьдесят, вот почему, — отвечал дядя Федя, грустно покачивая головой. — И это ещё с учётом скидки за иллюзии.

Но сегодня в центре внимания был конкретный помидор. Он лежал на самом виду и назывался клубникой. И с ним происходили изменения.

Его глянцевая красная кожица начала покрываться мельчайшими жёлтыми семянками-точками, как у настоящей клубники. Форма его чуть дрогнула, стала чуть более сердцевидной. Он даже начал издавать едва уловимый, сладковатый аромат.

Но внутри, как знала Эйя (и как чувствовал сам помидор), он оставался помидором. С мякотью, с камерами, с кисло-солёным соком, полным сомнений в собственной природе. Он был обречён. Любой, кто откусит его, ожидая сладости летней ягоды, столкнётся с горьковатой правдой паслёнового плода.

— Вот он, идеальный кандидат, — раздался голос с пола. Это снова были носки. Гордий смотрел на мучающийся плод с профессиональным интересом. — Он испытывает когнитивный диссонанс на клеточном уровне. Его сущность разорвана. Это не чистота и не грязь. Это помойка самообмана. Идеальная питательная среда.

— Не трогайте его, — сказала Эйя, неожиданно для себя самой.

— Почему? Он же сам напросился! — возразил носок-спутник, уже начавший менять цвет в такт внутренним терзаниям томата-клубники.

— Потому что он и есть та самая граница, — осенило её. — Не между днём и ночью. А между «быть» и «называться». Это тоже вид тишины. Тишины между заявлением и правдой.

В этот момент к ларьку подошёл Аркадий. Его взгляд был пустым и голодным одновременно — обычное состояние после акта творческого каннибализма. Он увидел «клубнику».

— Клубника… — прошептал он. — Гюстав… он любил… или, вернее, ему бы понравилась идея клубники… как метафора разорванного сердца…

Он потянулся, чтобы взять плод.

— Не делай этого! — крикнула Эйя, но было поздно.

Аркадий откусил. Его лицо исказила гримаса. Он ожидал взрыва сладости, носкуста лета. Он получил кисло-солёную мякоть, сок, пахнущий пылью и теплицей, и жёсткие, не поддающиеся семена истины, застрявшие в зубах.

— Это… это не клубника, — сдавленно сказал он, с трудом проглатывая. — Это помидор. Но он… он чувствует себя клубникой. Как я чувствую себя поэтом.

И именно в этот момент случилось чудо. Экзистенциальная мука Аркадия, смешанная с вкусовым разочарованием, достигла мутировавшего плода. Тот, казалось, вздохнул последний раз и… принял решение.

Его внутренняя пульпа сжалась, семена тихо лопнули, выпустив микроскопические споры смирения. Он больше не боролся. Он стал тем, чем был: помидором, пережившим краткий, болезненный период ложной самоидентификации. Его кожица снова стала гладкой, семянки исчезли, аромат сладости улетучился, оставив лишь чистый, простой запах овоща с привкусом грустного урока.

Аркадий выплюнул последнее семечко. На него нашло озарение.

— Так вот что значит «жуй помидор»… — сказал он тихо. — Это не наказание. Это… милосердие. Реальность возвращает тебя к самому себе. Самому кислому, неудобному, но настоящему.

Гордий, наблюдавший за этой сценой, был в бешенстве.

— Прекрати! Ты разрушаешь прекрасный диссонанс! Из него могла вырасти целая грядка экзистенциальных кризисов!

— Нет, — возразил Мурзидор, спрыгнув с подоконника. — Он прошёл цикл. Назвался — получил опыт — принял правду. Теперь он просто помидор. Скучно, целостно и бесполезно для наших целей. Идёмте, здесь больше нечего ловить.

Эйя смотрела на помидор. Он лежал, обычный, чуть помятый укусом. Тишина между «быть» и «называться» в нём схлопнулась. Осталась только тишина простого существования. Была ли это та тишина, которую она искала? Нет. Это была тишина после шума самообмана. Шаг ближе к нулевому дню.

Она покинула ларёк, оставив дядю Федю объяснять новому покупателю, почему сны всегда ускользают («Потому что огурцы закончились, вот почему»).

А носки поползли за ней. Гордий был задумчив.

— «Назвался клубникой — жуй помидор»… — размышлял он вслух. — Значит, если я назовусь Источником Вселенской Грязи… меня заставят её есть?.. Это… это гениально! Это бесконечный цикл! Самопотребляющая катастрофа!

Идея была настолько прекрасной в своей абсурдности, что все его швы затрепетали от предвкушения. Возможно, ему не нужно было искать Исток. Возможно, нужно было просто назваться им. И тогда реальность сама поднесла бы ему ложку.

Глава 9¾. Акустика пустоты, или Ты слишком громко молчишь.

Молчание бывает разным. Бывает тишина библиотеки — пушистая, пыльная, пахнущая старыми буквами. Бывает тишина влюблённого Аркадия — тягучая, липкая, с пузырьками невысказанного. Бывает тишина холодильника, который перестал гудеть, — настороженная и подозрительно пустая.

Но то, что начало происходить в квартире, было молчанием активным, агрессивным. Оно не было отсутствием звука. Оно было его подавлением.

Первым это заметил Мурзидор. Он замер посреди комнаты, уши прижаты к голове, усы напряжены, как струны контрабаса, на которых играют ножницами.

— Прекрати! — прошипел он в пространство. — Ты давишь мне на барабанные перепонки… ментально!

Эйя огляделась. Она ничего не слышала. Но она чувствовала. Воздух стал густым и упругим, как холодец. Попытка кашлянуть застряла в горле, не произведя ни малейшего шороха. Падающая со стола пуговица не звенела, а мягко прилипла к полу, как к поверхности воды. Это было похоже на глухоту, но с обратным эффектом — не ты не слышишь мир, а мир не может пробиться к тебе через плотную вату этого молчания.

— Ты слишком громко молчишь, — констатировала Эйя, обращаясь, как ей казалось, к самой тишине.

В ответ молчание… усилилось. Картина на стене — акварельный пейзаж с одиноким деревом — внезапно потеряла звук ветра. Краски не потускнели, но из них ушла вибрация, жизнь. Дерево стало не деревом, а его схематичным изображением в учебнике по ботанике для глухих.

Из своей щели выполз Гордий. Его безупречная белизна, обычно режущая глаз, здесь казалась приглушённой, будто запылённой.

— Что это? — спросил он беззвучным шёпотом, который Эйя прочла по шевелению его махровой кромки. — Это не чистота. Чистота — это пустота, жаждущая заполнения. А это… это заполнение пустотой. Это эрзац. Суррогат.

— Это та самая тишина, что приходит после громкого вопроса, на который нет ответа, — проговорил чей-то голос, но не звук, а тень звука, отпечаток в воздухе. Это был Гюстав. Он был в аквариуме, но вода в нём не колыхалась. Она застыла, как стекло. Чёрными чернилами (которые теперь казались просто более густыми сгустками этой же тишины) он выводил на неподвижной поверхности: «ЭТО МОЛЧАНИЕ НЕ МОЁ. ОНО ПРИШЛО ИЗВНЕ. ОНО ИЩЕТ СОБСТВЕННЫЙ ГОЛОС».

И тогда Эйя поняла. Это не начало тишины, которого она искала. Это её конкурент. Кто-то или что-то так громко, так настойчиво молчит, что подавляет все остальные виды тишины, включая ту, первозданную, из коробочки.

Она поднесла к уху коробочку Ночи Нулевого Дня. Обычно от неё исходило тонкое, как паутина, ощущение «до». Сейчас внутри было… ничего. Абсолютное ничто. Её тишину перекричали. Заглушили более громким молчанием.

— Кто здесь?! — попыталась крикнуть Эйя. У неё получился лишь беззвучный выдох, форма рта, из которой вырвалась рыбка без голоса.

Из угла, из-под радиатора, где копилась тишина между ударами центрального отопления, выползло Оно.

Существо было сложено из искажённых звуковых волн, подавленных кашлей и несостоявшихся аплодисментов. Оно напоминало радиопомехи с глазами. Время от времени его форма колыхалась, и в воздухе на секунду прорезался обрывок чего-то: детский смех, скрип двери, позывные далёкой радиостанции — которые тут же гасли, поглощённые обратно.

На груди у него висела потёртая табличка: «Отдел Акустической Экзорцистии. Агент №0. Молчу громко — работа такая».

— Извините, — проговорило существо голосом, который был похож на включённый на минимум телевизор в соседней комнате. — Я… практикуюсь. Экзамен завтра. Нужно заглушить все посторонние шумы в радиусе пяти метафизических метров. Вы не видели здесь случайно… фоновый гул мироздания? По спецификации, он должен быть тише, чем скрип собственных мыслей, но я, кажется, перестарался.

Мурзидор медленно подошёл к агенту, обошёл его вокруг.

— Вы… глушите не шум, — заявил он с кошачьей прямотой. — Вы глушите саму возможность шума. Вы не акустический экзорцист. Вы — бюрократ от тишины. Вы составляете протокол на немотивированное возникновение звука.

Агент №0 смущённо поморгал своими помеховыми глазами.

— Возможно… Но инструкция гласит: «Идеальная тишина есть отсутствие несанкционированных вибраций». Я просто следую правилам.

— Ваши правила — это громкий вопль в мире шёпота! — мысленно проорал Гордий, но, конечно, не проронил ни звука. Его это бесило больше всего. Его чистота, его пустота — они были динамичны, они жаждали действия! А эта… эта административная тишь была похожа на мёртвый, заспиртованный экспонат.

Эйя сделала шаг вперёд. Она подняла коробочку и ткнула ею в грудь агенту. Контакт коробочки «пред-тишины» с «тишиной пост-фактум» вызвал явление.

Из коробочки вырвалась и устремилась в агента тонкая струйка пред-звука — не звука ещё, но его потенции, его дрожащего желания родиться. Это было похоже на впрыск адреналина в сердце больного.

Агент №0 вздрогнул. Его форма заколебалась. Из него вдруг, против его воли, вырвался звук. Не просто звук. А звук, который он подавил самым первым, когда начал свою практику. Это был жалкий, тоненький писк — звук, который издаёт воздух, когда его впервые выпускают из нового, только что купленного надувного матраса. Писк новизны и неуверенности.

Агент с ужасом схватился за свой речевой аппарат (который был похож на старую радиолампу).

— Что вы наделали?! У меня теперь брак в работе! Несанкционированное высвобождение звукового мусора!

— Это не мусор, — прошептала Эйя, и её шёпот наконец-то стал слышен, потому что монолит молчания дал трещину. — Это было начало. Теперь вы не просто молчите. Вы молчите поверх этого писка. У вас появилась глубина. Или, если хотите, — примесь.

Мурзидор довольно мурлыкнул. Первый за сегодня звук.

— Поздравляю. Теперь ваше молчание — не идеально. Оно содержит в себе историю. Оно стало… интересным. И немного менее громким.

Агент №0 посмотрел на свои руки, сложенные из погасших эхо. Писк надувного матраса тихо звенел где-то в его левом кармане из небытия, нарушая всю бюрократическую эстетику. Он был опозорен. Он был… живым.

— Мне нужно пересдать экзамен, — глухо пробормотал он и начал медленно растворяться, тая в воздухе, унося с собой своё пропитанное писком, но уже не всепоглощающее молчание.

В комнате снова появились звуки. Скрип половицы под Гордием, бульканье воды в аквариуме Гюстава, собственное дыхание Эйи. Они были тихими, обычными. Но после невыносимого громкого молчания они звучали как симфония.

Эйя открыла коробочку. Ночь Нулевого Дня внутри снова дышала. Она не была нарушена. Она просто оказалась крепче, древнее, чем любая административная тишина.

— Значит, начало тишины нужно искать не там, где её больше всего, — подумала она вслух, — а там, где её только что испортили первым, самым несмелым звуком.

Гордий, слушая это, замер. Его безупречная поверхность озарилась идеей.

— Испортить… тишину… — прошептал он. — Да. Это даже лучше, чем испортить материю. Это… первородное загрязнение. Мне нужно найти Агента №0. И предложить ему сотрудничество. Представьте: управляемая, целенаправленная порча тишины!

И он юркнул в щель, уже вынюхивая следы растворившегося бюрократа от акустики.

А на кухне, в чашке, которую забыл помыть Аркадий, тихо, в полную силу своего нового, обретённого голоса, зазвучал звук одиночества скисающего молока. Его было прекрасно слышно.

Глава 0.5. Тесто наших встреч

Оно началось не с муки. Оно началось с пыли. Не с той, что лежит на полках, а с метафизической — с пыли от стёртых слов, осыпавшихся с неудачных стихов Аркадия. К ним он добавил соль — не из солонки, а ту самую, что осталась на губах после слёз раскаяния за съеденное щупальце. Воду он взял из аквариума Гюстава — ту, что помнила прикосновение всех восьми конечностей и была насыщена молчаливыми чернилами.

Замес был делом болезненным. Аркадий месил это тесто на старой доске, и оно вело себя не как обычное. Оно то становилось тягучим и тёмным, как ночь в Зоомагазине «Аква-Вита», то рассыпалось в сухие, горькие крошки. Оно не хотело становиться единым целым. История их встречи — влюблённость в существо из иного измерения, молчаливый диалог, акт творческого каннибализма — была слишком полна дыр и разрывов, чтобы слепиться в гладкий, послушный ком.

— Ты пытаешься склеить разбитую вселенную намерениями пекаря, — сказал Мурзидор, наблюдая с холодильника. — Это всё равно что пытаться собрать обратно луч света с помощью граблей. У тебя не хватает ключевого ингредиента. Дрожжей абсурда.

— У меня есть абсурд, — мрачно пробормотал Аркадий. — Его здесь больше, чем достаточно.

— Нет. У тебя есть трагедия, притворяющаяся абсурдом. А тесту нужна лёгкость. Пузырьки ничего не значащего смысла. Воздух.

Аркадий посмотрел на аквариум. Гюстав, казалось, дремал, прислонившись к стеклу. Но один кончик его щупальца, того самого, с золотым кольцом-шрамом, медленно выписывал в воде завитки.

— Дай мне, — прошептал Аркадий. — Дай мне немного того воздуха, что между твоими мыслями.

Он открыл крышку. Гюстав не шевельнулся. Аркадий зачерпнул стаканом не воду, а пустоту — тот самый объём, который только что занимала мысль осьминога. Он вылил это в миску с тестом.

И произошло чудо. Тесто вздохнуло. Оно поднялось, наполнилось пузырьками невесомой печали и лёгкого, почти неуловимого юмора. Оно стало живым. В его пористой структуре застыли, как в янтаре, моменты их странных отношений: крошечная рыбка-недоразумение, сияющий перламутр молчания, тёмная точка от чернильного пятна, похожего на карту звёздного неба наизнанку.

Аркадий разогрел духовку. Но не обычную. Это была духовка обратного времени, оставшаяся в наследство от предыдущих жильцов. Она пекла не будущее, а возможное прошлое. То, что могло бы быть, если бы…

Он поставил в неё противень с тестом. Через стекло дверцы можно было наблюдать, как внутри тесто не румянится, а прорастает воспоминаниями. Из него вылезали призрачные щупальца несовершенных моментов, поднимались купола невысказанных комплиментов. Это был не хлеб. Это был слепок их связи.

Пахло не сдобой, а океаном и тоской по дому, которого нет.

Когда духовка наконец сигнализировала не звонком, а тихим аккордом из трёх нот ми-бемоль, Аркадий открыл её. Внутри лежало… Нечто. По форме напоминавшее каравай, но по сути бывшее трёхмерным воплощением диалога между моллюском и млекопитающим. Оно было тёплым, душистым и немного плачущим — с него капали прозрачные капли, солёные на вкус.

Аркадий отломил кусок. Крошки рассыпались, превращаясь в отдельные слова: «извини», «не знал», «понимаю», «невозможно». Он поднёс его к аквариуму.

— Я испёк нашу встречу, — сказал он. — Не знаю, можно ли это есть. Но… это всё, что у меня есть.

Гюстав медленно протянул щупальце. Не то, что с золотым кольцом, а другое. Он коснулся тёплого хлеба. И начал… писать на нём. Кончик щупальца, выделяя не чернила, а что-то вроде эссенции собственного существа, стал выводить на мягкой корке иероглифы. Это был не текст. Это была формула примирения. Состоящая из символов «поглощение», «трансформация», «новый рост» и «запах чеснока как константа».

Он отломил себе кусок тем же щупальцем и поместил его в клювовидный рот. Аркадий откусил со своей стороны.

Вкус был неописуемым. Это был вкус альтернативной реальности, в которой Аркадий не съел бы щупальце, а, может быть, научился бы дышать под водой. Вкус, где их диалог никогда бы не прерывался молчанием холодильника. Это был горько-сладкий, солёный и невозможный вкус того, что могло бы быть, если бы мир был устроен чуть менее абсурдно. И от этого осознания он стал ещё горше.

Они ели молча, каждый со своей стороны импровизированного каравая, уничтожая слепок своей же неудавшейся идиллии. С каждым куском что-то затягивалось, прощалось, но и окончательно хоронилось под слоем углеводов и метафор.

— Ну что, — сказал Мурзидор, спрыгнув и понюхав крошки. — Съели своё прошлое. Классика. Теперь у вас пусто в желудках, но зато свободно в душах. Или наоборот. Я всегда путаю.

Когда от «теста их встречи» не осталось ничего, кроме горстки крошек на столе (которые немедленно утащил в свою щель носок-спутник для пополнения коллекции «несъедобных эмоций»), Аркадий и Гюстав смотрели друг на друга.

Ничто не изменилось. Всё изменилось. Аркадий больше не чувствовал того всепоглощающего, голодного влечения. Была тихая, спокойная грусть и странная благодарность. Гюстав окрасился в цвет морской волны на закате — цвет завершения и нового начала.

Они что-то поняли. Возможно, то, что любовь — не всегда обладание. Иногда это — совместное приготовление и последующее поедание того, что могло бы быть, с мукой на руках и солью на губах.

А духовка обратного времени, выполнив свою работу, тихо погасла. В ней навсегда остался тёплый, никому не принадлежащий след от противня. След от «теста наших встреч», который теперь был лишь воспоминанием, переваренным двумя одинокими сердцами в тесной квартире, где в ванной жил кит, а по углам ползали носки с великими, но носкими планами.

Глава √-1. Квадратный корень из помех, или Человек, чьё имя — приговор эфиру.

Он вошёл в историю задом наперёд. Не в метафорическом смысле. Буквально. Дверь в квартиру открылась, и в проёме сначала показались пятки в стоптанных ботинках цвета забытого обещания, затем — спина в пиджаке с выцветшими на плечах полосами статики, и только потом, обернувшись с видом человека, вечно опаздывающего на собственное появление, — само лицо.

Его звали Лангис Уон. А если прочесть наоборот, что он иногда и делал в моменты особой задумчивости, получалось Ноу Сигнал. Это не было псевдонимом. Это было диагнозом, причиной и следствием в одном лице.

Когда Лангис Уон шёл задом наперёд (а делал он это не из чудачества, а потому что, по его словам, «будущее слишком назойливо светит в глаза, а прошлое — вполне вежливый попутчик»), с ним происходило следующее:

В радиусе нескольких кварталов гас сигнал. Не какой-то один. Все.

· Радио в такси начинали шипеть белым шумом времён до Большого Взрыва.

· У телефонов в карманах прохожих исчезали все деления антенны, и они, завидев его пятки, начинали показывать только два варианта: «Вызов несуществующего абонента» или тягучее, бесконечное «Поиск сети…».

· Wi-Fi роутеры впадали в ступор и начинали раздавать не интернет, а сгущённую ностальгию по эпохе dial-up.

· Даже старые проводные телефоны начинали звонить сами себе, не находя выхода.

Он был ходячей мёртвой зоной. Анти-антенной. Человеком-глушилкой.

Его появление в квартале, где жила Эйя, не осталось незамеченным.

Мурзидор, дремавший на подоконнике, вдруг поднял голову, и его усы завибрировали от нездорового возбуждения.

— Что-то грядёт, — проворчал он. — Что-то очень… тихое. И не в хорошем смысле. Тишина пустоты — это одно. А это — тишина выключенного прибора. Она агрессивна.

Эйя как раз пыталась поймать едва уловимое начало тишины из своей коробочки, но её усилия были прерваны. Радио на кухне, обычно бубнящее сводки абсурдных новостей («На острове носков зафиксирована тектоническая активность…»), внезапно издало предсмертный хрип и умолкло. Лампочка мигнула, и на секунду воцарился не темнотой, а странным, плоским, безэховым светом, будто мир стал двухмерной картинкой.

А потом в дверь постучали. Нет, поскреблись. Пяткой.

Аркадий, с тоской смотревший на пустой противень от «теста встреч», открыл.

Лангис Уон стоял к нему спиной.

— Извините за беспокойство, — сказал он в пространство коридора, глядя на противоположную стену. — У вас, случайно, не ловит эфирное телевидение? У меня тут небольшой кризис самоидентификации — я уже час не могу поймать себя на частоте.

— Вы… ко мне? — спросил Аркадий, глядя на его спину.

— Ко всем и ни к кому, — философски ответил Лангис, медленно разворачиваясь на месте, как неуверенная в себе карусель. — Видите ли, когда я иду лицом вперёд, сигнал просто искажается. Представьте себе помехи на экране в форме моей судьбы. Но когда я иду задом… всё пропадает. Я подумал, может, в этом доме есть место с обратной перспективой, где моё движение не будет столь… тотальным.

В этот момент из ванной донёсся низкий, задумчивый гул. Кит, почувствовав исчезновение всех радиоволн в районе, решил поинтересоваться причиной. Гул был настолько низкочастотным и мощным, что на секунду пробил даже поле Лангиса Уона. Лампочка снова загорелась полноценно.

— О! — оживился Лангис, наконец завершив поворот и увидев Аркадия. Его лицо было обычным, за исключением глаз — они были цвета экрана старого телевизора после окончания трансляции. — Биоакустический резонанс! Интересно! Можно на него посмотреть?

Он шагнул в квартиру. Сразу же:

· Индикатор на микроволновке погас.

· Электронные часы на стене замерли на времени «00:00».

· Даже тиканье механических часов в соседней комнате стало неуверенным, словно они забыли, зачем тикают.

Эйя вышла из своей комнаты, держа перед собой коробочку, как компас. Стрелка её внутреннего чувства бешено вращалась.

— Вы… вы заглушаете не просто сигнал, — сказала она, вглядываясь в Лангиса. — Вы заглушаете саму возможность волны. Вы — живая точка невозврата для любого колебания.

— Да, — с гордостью согласился Лангис Уон, снимая пиджак. Под ним оказалась футболка с надписью «I’m with null». — Это семейное. Мой дед мог одним взглядом заставить замолчать патефон. Я пошёл дальше. Мне даже сны иногда приходят без звуковой дорожки.

Гордий, почуяв нечто радикально новое, вылез из щели. Он подполз к ботинку Лангиса и прикоснулся.

— Идеально, — прошептал он своим махровым краем. — Абсолютный нуль. Не чистота, а тотальное отсутствие. Из этой точки можно начать загрязнение эфира. Настоящее, вселенское! Представьте: тишина, а потом — БАМ! — внезапный, неотфильтрованный крик всей Вселенной сразу!

— Пожалуйста, не кричите, — взмолился Лангис. — От громких звуков у меня в голове начинает показывать телетеатр.

Он с интересом наблюдал, как к нему тянутся щупальца немого радиоэфира, пытаясь найти слабое место. Мурзидор же смотрел на Лангиса Уона как на природное бедствие в костюме.

— И что ты здесь ищешь? — спросил кот.

— Усиление, — просто ответил Лангис. — Но не сигнала. А тишины. Я слышал, здесь ищут начало тишины. Я могу показать её конец. Абсолютный, технический конец. Когда не просто тихо, а никак. Возможно, оттолкнувшись от этого «никак», вы найдёте своё «до».

Эйя замерла. Он был прав. Она искала начало, точку отсчёта. А он нёс в себе её противоположность — финал, глухую стену. Изучая стену, можно понять, от чего она отгораживает.

— Хорошо, — сказала она. — Останьтесь. Но… пожалуйста, постарайтесь не ходить задом. Нам ещё нужно, чтобы часы хоть как-то шли.

— Постараюсь, — поклялся Лангис Уон и, стараясь двигаться вперёд, немедленно зацепился пяткой за край ковра и рухнул на пол, ненадолго погрузив всю квартиру в состояние идеальной, бесповоротной тишины отключённого девайса.

В этой тишине все услышали, как Гюстав в аквариуме выпустил пузырь. Не звук, а именно форму пузыря в беззвучном пространстве. Это было красиво. И немного грустно. Как и всё в этой истории.

Лангис Уон поднялся, отряхнулся.

— Извините. Это тоже со мной часто происходит.

Он был здесь. Новый персонаж. Ходячий сбой, человек-помеха, чьё имя, прочтённое наоборот, было не просто шуткой, а инструкцией по эксплуатации окружающей реальности.

А где-то за окном, в радиусе нескольких кварталов, люди в недоумении трясли свои телефоны, пытаясь понять, куда пропал весь мир, и не подозревая, что виной всему — новый сосед, который просто искал место, где его внутренняя тишина не будет такой разрушительной. И, возможно, где его наконец-то поймают на какой-нибудь волне. Хотя бы на волне сочувствия.

Глава 42. Несанкционированное собрание светил и теней.

Вечеринка началась случайно. Точнее, она началась из-за того, что Лангис Уон, пытаясь пройти на кухню за стаканом тишины (как он выразился), пошёл задом и на полпути застрял в дверном проёме, временно отключив во всей квартире восприятие времени. Застряв в вечном «сейчас», все присутствующие поняли, что это, черт возьми, и есть повод.

Собрались в гостиной. Вернее, были собраны обстоятельствами.

· Эйя сидела в кресле, держа на коленях коробочку с Ночью Нулевого Дня, как будто это диджейский пульт.

· Мурзидор устроился на спинке кресла, хвост свисал, как живой датчик атмосферного абсурда.

· Аркадий и Гюстав занимали угол у аквариума. Аркадий сидел на полу, прислонившись к стеклу, а Гюстав, окрасившись в цвет тёплого, приглушённого внимания, высовывал одно щупальце наружу, кончик лежал на плече Аркадия, как живой, молчаливый браслет.

· Лангис Уон, наконец выбравшийся, сидел строго на табуретке в центре комнаты, стараясь не двигаться и не дышать слишком влиятельно. Вокруг него образовывалась зона шаткого, но устойчивого приёма.

· Из ванной доносилось ровное, мощное дыхание Кита. Он участвовал дистанционно, его низкочастотный гул служил басовой линией вечера.

· Гордий и его напарник устроились под диваном, откуда доносилось их шуршащее, заговорщицкое присутствие.

Воздух пахл озоном от недавних помех, солью из аквариума и лёгкой нотой отчаяния от несъедобного «теста встреч».

— Так, — сказал Мурзидор, нарушая молчание, которое начало густеть до опасного состояния. — Поскольку мы все здесь собрались не по своей воле, а по воле слепых сил сбоя, предлагаю обсудить что-нибудь возвышенное. Чтобы не так стыдно было за потраченное не-время.

— Давайте, — согласилась Эйя, поглаживая коробочку. — Например: а что если устанет солнце?

Вопрос повис в воздухе, и Лангис Уон невольно вздрогнул. В его глазах-экранах промелькнули помехи, будто вопрос коснулся какой-то внутренней антенны.

— Устанет? — переспросил Аркадий, глядя на щупальце на своём плече. — Оно ведь и так работает без выходных. Без отпуска. Без больничного. Должно же наступить профессиональное выгорание светила.

— Светило ярче не найдётся? — вставил голос из-под дивана. Это был Гордий. — Если одно потускнеет, всегда можно найти другое. Или сделать самому. Из чего-нибудь. Из упрямства и гордыни, например. Они горят неплохо.

— Все ли печали изжарит солнце? — тихо, но чётко произнесла Эйя, глядя в окно, где висела не солнце, а её бледная, городская имитация — фонарь. — Или некоторые слишком влажные, слишком глубокие, и для них нужен иной жар? Тихий, внутренний?

Гюстав пошевелил щупальцем, привлекая внимание. Чернилами, которые он тайно вынес на воздух (они держались на кончике, как капля тёмного космоса), он вывел на полу: «СОЛНЦЕ — НЕ ПЕЧЬ. ОНО — НАБЛЮДАТЕЛЬ. ОНО НЕ ЖАРИТ, А ОСВЕЩАЕТ ПРОЦЕСС ЖАРКИ. ПЕЧАЛИ ЖАРЯТ САМИ СЕБЯ, ИСПОЛЬЗУЯ ЕГО СВЕТ КАК ЗЕРКАЛО».

— Глубокомысленно, — проворчал Мурзидор. — Но что, если оно устанет именно от этого? От вечного наблюдения за нашей кухонной трагедией? За тем, как вы, Аркадий, едите свои чувства, а носки под диваном плетут заговор против чистоты? Может, оно захочет просто… закрыть глаза?

— Тогда наступит ночь, — сказала Эйя. — Настоящая ночь. Не та, что сменяет день. А та, что навсегда.

— А в этой ночи, — подхватил Лангис Уон, и его голос на секунду стал чистым, без помех, как будто он говорил о единственном, что знал наверняка, — не будет никакого сигнала. Никакого эха. Тишина будет настолько полной, что перестанет быть тишиной и станет… вакуумом смысла. Я, в принципе, могу это устроить локально, если снова встану задом.

— Не надо! — хором сказали все, кроме кита из ванной.

Кит гудел. Длинно, низко. Мурзидор насторожил уши, переводя.

— Он говорит… что солнца, которое знает он, — не одно. Их много. Они зажигаются и гаснут, как искры в костре из гигантских брёвен. Усталость одного — это просто чья-то очередь нести вахту. Проблема в другом.

— В чём? — спросил Аркадий.

Мурзидор слушал, мигая.

— В том, что наше… вот это, местное, квартирное солнце — оно может быть заёмным. И если устанет — его не заменят. Его просто перестанут заряжать. Потому что Вселенная забыла, где оставила зарядное устройство для этого конкретного светила.

В комнате повисло тягостное молчание. Мысль о солнце на батарейках, которое вот-вот сядет, была чудовищной в своей бытовой абсурдности.

— Тогда все печали так и останутся сырыми, — мрачно заключил Гордий из-под дивана. — Непрожаренными. Это ужасно. Сырая печаль — она липкая, с ней ничего нельзя сделать. Её нельзя ни съесть, ни выбросить. Она просто пачкает всё вокруг.

— А может, в этом и есть смысл? — вдруг сказала Эйя. Все посмотрели на неё. — Если солнце устанет и свет погаснет, печали перестанут быть видны. Они сольются с темнотой. И тогда, возможно, они перестанут быть печалями. Станут просто… частью фона. Тихой, не требующей прожаривания.

Гюстав вывел новую строку: «В ТЕМНОТЕ ВСЕ ЧЕРНИЛА ОДИНАКОВЫ. ВСЕ СЛЕДЫ СЛИВАЮТСЯ. ВОЗМОЖНО, ЭТО И ЕСТЬ ОТДЫХ».

Лангис Уон задумчиво смотрел на свои руки.

— Я мог бы помочь с темнотой, — предложил он. — Но моя темнота — она техническая. В ней даже мыслить тяжело. В ней нет места для чернил.

— Тогда она нам не подходит, — резюмировал Мурзидор. — Нам нужна темнота с потенциалом. Как в этой коробочке. Не конец, а начало конца. Или конец начала.

Вечеринка тихо угасала. Вопросы висели в воздухе, неразрешимые и красивые, как мыльные пузыри с тревожными снами внутри. Каждый принёс своё странное видение усталого солнца, и ни одно не было менее правдоподобным, чем другое.

Аркадий почувствовал, как щупальце Гюстава слегка сжимает его плечо — жест, который можно было принять за поддержку. Или за напоминание о том, что у осьминога тоже есть свои, нечеловеческие печали, которые не требуют солнечного света, им достаточно глубины и давления.

— Ладно, — вздохнул Мурзидор, спрыгивая с кресла. — Дискуссия окончена. Солнце пусть пока повисит. У нас и своих проблем хватает. Кто хочет чаю? Только, ради всего святого, Лангис, не подходи к чайнику ближе чем на три метра. А то он у нас взвоет белой тишиной и сольёт всю воду в иное измерение.

Так и разошлись — не прийдя к согласию, но ощущая смутную теплоту от совместного безумия. А за окном фонарь-солнце продолжал гореть, ненадёжно и освещая печали, которые сами не знали, жариться им или просто тихо растворяться в надвигающейся, неотвратимой квартирной ночи.

Глава -∞+1. Хроники посмертных будней, или Кажется, я умер вчера, а может, в сентябре.

Мысль пришла к Аркадию не как озарение, а как что-то забытое на полке и случайно смахнутое на пол. Он смотрел на свою руку, лежащую на коленке, и думал: «Кажется, я умер вчера. Или это было в сентябре?»

Проблема была в деталях. Если умер вчера — то почему он помнит сегодняшний завтрак (хлопья с грустью вместо молока)? А если в сентябре — то почему за окном явно маячило что-то среднее между февралём и июлем, а на календаре висела акварельная клякса с подписью «Межсезонье чувств»?

Он поделился открытием с Мурзидором, который вылизывал лапу с видом хирурга, разочарованного чистотой поля боя.

— Смерть — это не событие, — заявил кот, не отрываясь от процесса. — Это процесс. Как стирка. Ты можешь быть мёртвым в одном измерении, но в другом — всё ещё пахнуть кондиционером с запахом «Апрельский ливень». Умер ли ты? Или просто перешёл на другой режим отжима?

— Но я чувствую… лёгкость. Пустоту. Как в том носке, который стал правым.

— Это не смерть, это дезориентация, — фыркнул Мурзидор. — Настоящая смерть — когда тебя забывает даже твоя собственная тоска. А твоя тоска, я смотрю, ещё вполне бодра и требует завтрака.

Эйя, проходившая мимо с коробочкой, приостановилась.

— Смерть — это одно из окончаний, — сказала она задумчиво. — Я ищу их все. Если ты умер, значит, ты можешь знать, как звучит окончание тебя самого. Это ценно.

— Звучит как «хруст»? — предположил Аркадий. — Или как «тихий выдох»? Или как звук падающей ложки в пустой комнате, которую уже никто не услышит?

— Нужно спросить у Лангиса, — предложила Эйя. — Он разбирается в окончаниях сигналов.

Лангис Уон, сидевший в углу и старательно дышавший в сторону от всех электроприборов, вздрогнул.

— О, окончание сигнала — это моя специализация, — сказал он, и его глаза-экраны показали серый шум. — Это не звук. Это… прекращение возможности звука. Если ты умер, то твой личный канал вещания должен был бы перестать транслировать. Но ты же всё ещё что-то излучаешь. Слабо, с помехами… но излучаешь. Скорее всего, ты не умер. Ты просто перешёл на автономное питание от собственных воспоминаний. И, судя по всему, батарея почти села.

Тут вмешался Гордий, вылезший из-под плинтуса.

— Смерть — это небытие. Первозданная чистота, предшествующая любому загрязнению! Я стремлюсь к этому! Если ты умер, то ты — идеальный объект для моего исследования!

— Отстань, — проворчал Аркадий. — Я не хочу быть твоим полигоном для грязи.

Он пошёл к Гюставу. Осьминог, как всегда, был лучшим собеседником в вопросах экзистенции. Аркадий прилёг на пол рядом с аквариумом.

— Я, кажется, умер, — прошептал он. — Но не уверен. Может, просто забыл, как быть живым?

Гюстав окрасился в цвет старого фотоснимка, выцветшего и потрескавшегося. Он вытянул щупальце и чернилами на стекле написал: «СМЕРТЬ — ЭТО КОГДА ТВОЙ СЮЖЕТ ЗАКОНЧИЛСЯ, НО ТЫ ПРОДОЛЖАЕШЬ СУЩЕСТВОВАТЬ В СНОСКАХ К ЧУЖОЙ ИСТОРИИ».

Аркадий прочёл и почувствовал, как что-то щёлкает внутри. Возможно, это было похоже на правду. Возможно, его собственная история закончилась в тот момент, когда он съел щупальце, а всё, что было после — это примечания на полях жизни других: Эйи, ищущей тишину, Мурзидора, носков, кита…

— А сентябрь? — спросил он у самого себя. — Почему сентябрь?

Тут из глубины памяти всплыл запах — не настоящий, а концептуальный. Запах «Сентября». Не месяца, а состояния. Сентябрь пах школой и тоской по лету, которое не успело состояться. Пах новыми тетрадями, в которые уже страшно писать первую букву. Пах чем-то безвозвратно ушедшим в прошлое, даже не успев стать настоящим.

«Я мог умереть в Сентябре, — подумал Аркадий. — Не в месяце, а в том самом чувстве. И теперь я — призрак, который остался бродить по коридорам этого ощущения».

Из ванной донёсся голос Кита, переведённый Мурзидором:

— Он говорит, что в океане есть такие места — мёртвые зоны. Туда не доходит свет, не доходят течения. Но в них всё равно что-то живёт. Странная, другая жизнь. Не такая, как везде. Может, ты попал в такую зону? Не жив и не мёртв, а… интерлюдия.

Лангис Уон кивнул:

— Да-да! Мёртвая зона приёма! Я знаю, что это! Ты можешь быть жив, но твой сигнал не проходит. Ты существуешь, но тебя нет в эфире. Тебя не слышно. Тебя не видно на экране радаров чужого внимания. Ты — тихий крик в вакууме собственного «Я».

Аркадию стало немного легче. Быть не мёртвым, а «интерлюдией» — это звучало поэтично и горько, как и всё в его жизни. Быть мёртвой зоной в океане чужого повествования. Быть сноской.

— Что же делать? — спросил он.

— Жить дальше, — сказала Эйя просто. — Даже если ты умер. Особенно если ты умер. Потому что поиск окончаний — это тоже форма жизни. А может, твоя смерть — это и есть то самое окончание, которое я ищу. Не исчезай пока.

Мурзидор подошёл и ткнулся холодным носом в его ладонь.

— Вот. Есть тактильные ощущения. Есть осознание собственной путаницы. Есть общество совершенно сумасшедших существ. Это не признаки смерти. Это признаки очень странной жизни. Примирись с этим. И дай мне поесть.

Аркадий встал. Он не знал, умер ли он вчера, в Сентябре или вообще не рождался. Но он знал, что сейчас ему нужно наполнить миску Мурзидора. И, возможно, написать об этом стихотворение. Стихотворение, которое будет похоже на сноску к самому себе, на эпитафию, написанную на воде, на попытку поймать сигнал собственного существования в условиях сильных помех.

А за окном висел тот самый Сентябрь-фонарь, светивший тускло и ненадёжно, освещая мёртвые зоны города, в каждой из которых, возможно, тоже кто-то думал, что умер вчера. Или в июле. Или просто забыл пароль от собственной жизни.

Глава √2. Иррациональный вход, или Если зайти в понедельник, выйдешь в 8:15.

Это началось с молока. Оно стояло на краю стола в квадратной бутылке и вдруг, без предупреждения, произнесло: «Гав». Чётко, ясно, с лёгким отзвуком фарфора.

Все замерли.

— Я, конечно, знал, что у молока есть голос, — сказал Мурзидор, прищурясь. — Обычно это тихое «буль», когда его наливают. Или угрожающее «пшшш», когда скисает. Но «гав»… Это ново. Это пахнет вывихнутой реальностью.

Эйя подошла к бутылке, прислушалась. Молоко молчало, лишь на его поверхности дрожала рябь смущения.

— Оно не само по себе, — заключила она. — Оно эхо. Эхо какого-то другого «гав», которое прозвучало в другом месте, но отозвалось здесь. Значит, где-то рядом щель. Щель в причинно-следственных связях.

Лангис Уон наклонился, и все гаджеты в карманах Эйи дружно взвыли тишиной.

— Источник помех… нестандартный, — пробормотал он. — Это не электромагнитное. Это… семантическое заражение. Слово прилипло к субстанции, для которой не предназначено. Значит, есть эпицентр. Место, где слова и вещи свободно меняются ролями.

Так они вышли на «Хинтринадологон».

Магазинчик находился в арке, которая, как всем было известно, вела прямиком в стену соседнего дома. Но в тот понедельник (или тот, что чувствовал себя понедельником) арка вела в него. Вывеска была написана шрифтом, который менялся, если на него смотреть дольше трёх секунд. Сначала читалось «Хинтри-на-долго», потом «Надолго-го-интри», и в конце концов мозг сдавался и принимал «Хинтринадологон» как данность.

На дверях висела табличка: «Если зайти в понедельник, выйдешь в 8:15. Не стучитесь — время само откроет. Принесите своё „почему“, обменяем на чужое „потому что“».

— Осторожно, — сказал Мурзидор, шерсть на загривке встала дыбом. — Это пахнет темпоральным сыром. И не метафорически.

Эйя толкнула дверь. Внутри пахло старыми газетами, корицей и озоновым запахом разрядов между «было» и «будет». Полки изгибались под немыслимыми углами, на них стояли не товары, а ситуации, запечатанные в банки: «Неловкая пауза в разговоре о погоде», «Внезапная уверенность, что ключ был в другом кармане», «Предчувствие, что тост упадёт маслом вниз (и оно падает)».

За прилавком, который одновременно казался и барной стойкой, и кафедрой учёного, стояло Существо. Оно было похоже на стопку перепутанных учебников по физике, философии и кулинарии, на которую надели пиджак и галстук-бабочку. Его глаза — двое карманных часов на цепочках — смотрели в разные стороны, но оба — на вошедших.

— А, — сказало Существо голосом, похожим на звук перелистываемых страниц. — Понедельник. 8:14 и тридцать секунд. Вы почти опоздали. Вернее, почти пришли вовремя. Что вас интересует? У нас есть скидка на необъяснимые совпадения. И пакет «дежавю» по цене «жамэвю».

— Наше молоко сказало «гав», — заявила Эйя.

— Классика, — кивнуло Существо, и одно из часовых глаз щёлкнуло. — Проблема транскрипции бытовых звуков. Вам нужен переводчик? Или глушитель для нежелательных ономатопей?

— Нам нужно найти, откуда это пришло, — сказал Аркадий. — Это может быть связано с… с моим осьминогом.

— А мне нужна Первопричина! — вылез из-за ноги Эйи Гордий. — Точка отсчёта для Загрязнения!

— Мне… ничего, — робко сказал Лангис Уон. — Я просто зашёл. Если что, я буду стоять тут и глушить ваши хронометрические сбои.

Существо внимательно «осмотрело» каждого.

— Молоко-собака, осьминог-поэт, носок-нигилист, человек-радиотишина и… — его взгляд (левый) упал на Мурзидора, — кот-интерпретатор. Компания. Ладно. Следуйте за стрелками. Только помните: здесь «раньше» и «позже» — понятия договорные. Не наступайте на тени от будущих событий.

Оно махнуло рукой (или страницей), и между полками появилась тропинка, выложенная костяшками домино, которые падали не вперёд, а вбок, создавая новые ответвления.

Они пошли. С каждым шагом время вело себя странно. Аркадий наступил на трещину в полу и вдруг явственно вспомнил, как завтра будет чистить зубы. Эйя почувствовала, как коробочка у неё в руках стала тёплой — в ней закипала Ночь Нулевого Дня, реагируя на временной диссонанс.

Наконец они вышли на «полянку» — круглую площадку, где стояли… звуки. Звуки, привязанные к предметам, как воздушные шары. Там висел мягкий шурх прикосновения к бархату, звенящий динь упавшей монеты, тягучее мммм сомнения. И среди них — рыжее, виляющее хвостом «ГАВ», привязанное к костяной игрушке в форме куриной ноги.

— Вот оно, — сказала Эйя. — Но это не источник. Это тоже эхо.

— Источник там, — Мурзидор ткнул мордой в занавеску из цепочек ДНК, свисавшую с потолка. За ней мерцал свет.

Они раздвинули цепи. За ними была комната, а в ней — собака. Не живая. Не мёртвая. Собака-понятие. Она была собрана из обрывков детских воспоминаний о первом питомце, из запаха мокрой шерсти после дождя, из чувства преданности, которому не к кому приложиться. И она непрерывно лаяла в пустоту. Но лай её, не находя адресата, прилипал к ближайшим предметам. Сегодня он прилип к партии молока, которую только что разгрузили у чёрного хода.

— Понятийная тоска, — диагностировал Мурзидор. — Бывает. У кошек — «мяу» незакрытой двери в шкаф. У людей — «эхо» несделанного выбора.

— Мы можем ей помочь? — спросил Аркадий, у которого сжалось сердце.

— Ей не нужна помощь. Ей нужно прекратить быть понятием. Но для этого кто-то должен её… осознать. Принять. Дать ей имя и место.

Все молчали. Взять в квартиру абстрактную собаку, чей лай материализуется на продуктах?

— Я не могу, — честно сказал Аркадий. — У меня уже есть абстрактная любовь к головоногому. Две абстракции в одной квартире начнут резонировать, и мы все сойдём с ума.

— А мне она не подходит, — сказал Гордий. — Её тоска слишком чистая, экзистенциальная. В ней нет питательной среды для грязи.

— Она заглушит все мои частоты, — взмолился Лангис Уон.

Тут Эйя сделала шаг вперёд. Она подошла к собаке-понятию и посмотрела ей в не-глаза.

— Ты ищещь кого-то, — сказала она. — Но того, кого ты ищешь, нет в линейном времени. Он, может, уже ушёл. Или ещё не пришёл. Или он тоже стал понятием. Мне жаль.

Собака замолчала. Её виляющий хвост из чувства долга замер.

— Но я могу взять твой лай, — сказала Эйя. — Не весь. Только тот, что прилипает к вещам. Мне нужны звуки, которые ищут своё начало. Твой лай — он всегда о чём-то, что уже случилось или должно случиться. Он — граница. Мне нужны границы.

Она открыла коробочку. Ночь Нулевого Дня внутри замерла в ожидании.

Эйя поднесла коробочку к морде собаки. Та осторожно, понятийно, ткнулась в неё носом. И один-единственный тихий звук, самое первое «гав», которое она когда-либо издала в мире идей, сорвался с её не-языка и утонул в бархатной тьме коробочки. После этого собака перестала лаять. Она просто села, сложив не-лапы, и стала медленно растворяться, вернувшись в фон вселенской тоски по дому, откуда её, видимо, и выдернули.

— Вы забрали её причину, — сказало Существо из «Хинтринадологона», появившись рядом как стопка книг. — Интересный ход. Большинство пытается дать следствие. Вы забрали первопричину. Теперь в вашей коробочке есть звук-семя. Из него может вырасти что угодно. Тишина до лая. Или лай после тишины. Рискованный товар.

— Я знаю, — сказала Эйя, закрывая коробочку. Она заметно потяжелела.