электронная
108
печатная A5
296
16+
Убей мужа!

Бесплатный фрагмент - Убей мужа!

«Греховными пороки бывают не токмо в деяниях, но и в помыслах». Библия

Объем:
122 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4493-3318-6
электронная
от 108
печатная A5
от 296

Ирина Севрюгина

«УБЕЙ МУЖА!»


Эта история одной артистки, эстрадной певицы Арины Романовой, записанная с её слов. Героиню очень долгое время преследовал её бывший друг, используя кибертехнологию — компьютерный гипноз. Предположительно, он колдун, и если это так, его методы воздействия на жертву вполне в традициях чернокнижника. Эта книга — крик души измученной женщины в поисках защиты.


«Греховными пороки бывают не токмо в деяниях, но и в помыслах».

— Библия —

Глава 1

Рождение сына

Сегодня пасмурно и холодно. Май перевалил за свой половинчатый рубеж и стремительно приближается к лету. Но в это время цветёт сирень, а по приданию буйство её красок и запахов всегда сопровождается похолоданием и даже, случается, заморозками. Никуда не хочется идти, ни с кем не хочется общаться, а хочется писать-писать-писать. Сплин.

Через месяц моему сыну исполнится восемнадцать лет, наступит его совершеннолетие. И у меня друг возникла потребность подвести незримую черту, отделяющую его отрочество от детства, и будто бы отчитаться перед ним о проделанной, так сказать, работе, а главное, оправдаться и покаяться, как на духу. Теперь, когда мой сыночек стал совсем взрослым, я могу рассказать все без утайки. Надеюсь, он поймёт меня и простит.

Родился он в июне во вторник в половине четвертого утра в роддоме, что в Петровско-Стрешневском парке, недалеко от станции метро «Сокол» и нашего дома на Волоколамском шоссе, где мы тогда жили в коммуналке. Он был желанным ребенком, планируемым нами, его родителями, добросовестно корпевшими девять месяцев назад над его зачатием.

Всю ночь лил тогда дождь, как из ведра, сверкали молнии, и гремел гром такой страшной силы, что казалось, сотрясалась вся вселенная. Рожала я очень долго, целые сутки, орала, что есть мочи, навлекая на себя гнев медперсонала. Только Яков Семенович, врач-акушер, был ко мне благосклонен. Не став применять садистские щипцы для извлечения плода, которыми меня пугали разъяренные акушерки, видимо обиженные на то, что я не дала им ночью поспать, он навалился всей своей мужской тяжестью на мой огромный живот и выдавил трёхсот двадцати граммовый жёлтый комочек, уже начавший было задыхаться. Через паузу комочек подал голос младенческим басом, так что сразу стало ясно — мальчик. Тогда, ещё в советское время, в самое худшее, причем, когда в магазинах было пусто, хоть шаром покати, и народ был злой с голодухи, к пациентам в больницах, и особенно в роддомах (ну, не во всех, конечно, я думаю, мне просто не очень-то повезло) относились по-скотски. После родов меня вывезли на каталке в коридор и оставили часа на два-три, пока не пришла на работу новая смена акушеров. Но зла я них не держу и из всей этой эпопеи помню только то, что доктор Яков Семёнович «вытащил» моего единственного ребенка на свет божий целым, здоровым и невредимым.

Двое суток мне не приносили кормить ребёнка, потому как он был слишком слаб, чтобы брать грудь. А когда принесли, он присосался так, что невозможно было оторвать. Проголодался, бедный. Детский врач сказала, что он был на волосок от гибели. Обессиленный, слегка придушенный при родах, когда отчаянно буравил выход головой, он был похож на гуманоида с закрытыми крепко-накрепко глазами неизвестного цвета и огромными бантиком папиными губами.

«Ваш ребенок очень хочет жить, судя по всему, — сказала сестричка, показывая мне сына издалека. — Доктор всю ночь от него не отходила, мы уж думали, что он не выживет».

Это были самые первые страхи за моего ребёнка. Дальше — больше: от уколов в голову у него начался абсцесс, и на пятые сутки из роддома его отправили в Русаковскую больницу. К нам приехала тогда моя мама, бабушка Надя с Украины, на помощь — и это было моим спасением.

Отец, ростовский парень, пил на радостях, обмывая рождение сына. И днём и ночью он кричал с балкона на весь район: «„У меня сын родился! Казак!“» На следующий день он принёс под окна роддома букет бордовых роз, недолго думая, влез на подоконник и снова стал орать во всё горло, что у него родился казак. Дед Володя из Ростова приехал по такому радостному случаю и тоже пил и кричал про рождение казака. На пятый день казачка бабушка Аля встречала нас у порога больницы без цветов и, увидав сморщенное личико ребёнка, усомнилась вслух в том, что он не гуманоид и будет жить. В этом она вся как есть — разрушительная сила, бульдозер, заявившая ещё на нашей свадьбе при всем честном народе, что хотела бы своему сыну совсем другую партию.

Каждое утро моя мама провожала меня в Русаковскую больницу, где лежал в одноместном боксе мой ребёнок с перебинтованной головой, один, как перст. Голодный, он набрасывался на мою грудь, жадно поглощая пищу, но не наедаясь, по всей видимости, потому что орал громко и требовательно, едва отпрянув от груди, а, может, он просто возмущался от непонимания, почему его так надолго — на целую ночь — оставляют без материнского присмотра. Но правила в этой больнице были таковы, что вечером каждого дня я должна была покидать его и уезжать домой, чтобы на утро снова к нему возвращаться (драконовские правила в стиле фильмов-ужасов). После двух недель мытарств мама мне сказала:

— Вот что, дорогая, забирай-ка ты сына домой под расписку.

— Но врач сказала, что мозжечок у ребёнка ещё не зарос, а кожица в этом месте, что пергаментная бумага, и она не знает, жилец ли он на этом свете, — в страхе, нагнетаемом, как назло, со всех сторон, промямлила я.

— Забирай, — скомандовала мама.

Как медицинская сестра, она знала, что врачи обычно перестраховываются, чтобы не нести ответственность, случись чего. Но что стоило мне пережить их перебдения, они, конечно же, и не догадывались. Вскоре у меня начались осложнения после родов, и меня увезли на «Скорой» в больницу исправлять халтурную работу принимавших роды «аистов», благо бабушка Надя оставалась с малышом.

Папа сына гастролировал, бабушка Аля не появлялась вообще, у неё был в то время очередной бурный роман в самом разгаре с неким Николаем Ивановичем, ныне уже покойным (царствие ему небесное), так что ей было не до нас. И бабушка Надя отдувалась за всех одна, успешно, надо сказать, со всем справившись. Но и она через два месяца уехала к отцу в Черкассы, так как тот, как дитя малое, без неё не мог существовать и дня. А тут прошла целая вечность — два месяца. Мы остались с сыном вдвоем.

Папа его периодически появлялся между гастролями; спал, ел, разговаривал по телефону и уходил по своим делам. Однажды я случайно сняла параллельную трубку в коридоре и услышала женский голос, вопрошающий:

— Почему ты молчишь, что, жена рядом?

Меня будто облили расплавленным свинцом. Я влетаю в комнату с глазами на лбу и ору:

— Как ты можешь?

Я так перенервничала тогда, что у меня перегорело молоко. Если бы твой отец не ползал у меня в ногах, вымаливая прощение и клянясь в верности, я бы уже тогда ушла от него. Это была невыносимая боль. Это даже не ревность, нет, это смертельная обида, причиненная самому слабому в тот момент, беспомощному существу — первородящей матери его ребенка. Не мне ли он клялся в любви и называл меня единственной, умнейшей из умнейших, красивейшей из красивейших?! А я-то, глупая, думала, что так будет всегда. И вдруг оказалось, что у него есть другая женщина в такой ответственный момент жизни (у меня богатое воображение, не жалуюсь)!

Но я простила его, конечно же, как прощала и после его эгоизм, безучастие и даже жестокость, когда я, намаявшись за день, по ночам не могла встать, чтобы перепеленать и напоить ребёнка, просила его подойти к нему, разрывающемуся от рыданий, а он бесился и посылал нас обоих далеко и надолго.

Надо сказать, он не сразу воспылал к сыну любовью. Очень долгое время он часто напивался, где-то пропадая сутками, и лишь изредка позванивая домой. А однажды он позвонил ночью со студии, на которой записывал новую песню, и заплетающимся языком спросил: «Ты больше не любишь меня? Теперь для тебя самый главный человек — сын, а я тебе больше не нужен?» Вот оно — мужское эго, возведенное в степень.

Рос и развивался мой сын очень стремительно, быстрее своих сверстников. На пятом месяце сам поднимался, чтобы сесть, на шестом подолгу ходил, держась за мои руки, по нашей с отцом кровати взад-вперед. А кушать любил много, и потому весил прилично, так что ножки от ходьбы к шести месяцам искривились, как у кавалериста.

Ползать он не стал, сразу пошёл, сначала по манежу, потом по стеночке самостоятельно. Называла я его Нюсей (от слова манюся). А вот зубы появились поздно, только к году первые четыре выросли после поездки к бабушке Але на подмосковную дачу, видимо, от свежего воздуха. Зато разговаривает он с года и трех месяцев. Как-то утром проснулся и говорит: «Мама, вставай», — я так и подскочила от удивления. А ещё через месяц он заявил: «Пойдем гулять!»

В этом возрасте мой ребёнок очень полюбил книги и легко различал предметы на картинках: реакция быстрая, память великолепная. Он приводил меня в неописуемый восторг своей ранней сообразительностью. Вскоре он уже узнавал почти всех животных в книге «Атлас мира» и очень был горд своими познаниями. И уже рассказывал два стишка:


Кисенька-мурысенька,

Откуда ты пися (пришла)

Цеий день, кисонька,

Гусят пася (посла).

И:

Тили-бом, тили-бом,

Загаейся кошкин дом!

Идёт дым столбом.


Безит куиця с ведом

Заивать кошкин дом,

А ашадка с анарем (с фанарем),

А собачка помием (с помелом),

Сеий заюшка с истом (c листом),

Ас, ас, — огонь погас.


Когда сын был совсем ещё маленький, я какое-то время вела дневник.

Вот, что я тогда писала:

«Детский врач в поликлинике так была удивлена столь ранним развитием моего ребенка, что записала эти стишки и целые фразы, которые он произносил довольно рассудительно, прямо в карту истории болезней. В два года мой Нюся читал стихи К. И. Чуковского «Муха-цокотуха», «Федорино горе», «Телефон». И на вопрос, кто написал эти стихи, он отвечал: «Корней Иванович».

А Пушкина мы читали с ним вдвоем: я начинала, а он заканчивал, примерно так. Я говорю: «Жил-был…", — Нюся продолжает: «…поп, тояконный ёб». Все рифмы он помнил безошибочно.

В это лето я серьёзно заболела, и потому читали мы с ним всё реже и реже, да к тому же я решила дать его памяти отдохнуть, так что к осени он все стихи позабыл. Зато он стал говорить мне «моя любимая мамочка, моя красивая мамочка». Он пел свою любимую песню Бутусова «Я хочу быть с тобой», да так старательно выпевал, что иногда попадал в нужные ноты, а ритмический рисунок уже тогда получался безукоризненным со всеми положенными синкопами. Он играл на гитаре, коей являлась кегля или палка, растопырив ноги в стойке рок-гитариста. А когда папа принёс настоящую гитару, он кружил над ней весь этот вечер (еле уложила спать), и первое, о чём он спросил, проснувшись на следующее утро, было: «Где моя гитара?»»

На «апанине» (пианино) играл, как папа, двумя руками, «натафон» (магнитофон) просил включать с двумя песнями — «Я тебе не верю» и «Я хочу быть с тобой». Любимая английская рок-группа была «Nazaret», папу называл «папакой», просил попить вопросительно: «Чаеку нам?» «Мама, я каток взамнив», — это значит, молоток взял, а «надив» — нашёл, а «я кому казяв» — сказал.


Когда осенью мне пришлось лечь надолго в больницу, папа очень сильно привязался к сыну и даже сделал для себя открытие, что такого чувства безумной любви он не испытывал ни к своей матери, ни к своей любимой жене, то есть ко мне. И сын так проникся к папе высокими чувствами, что теперь уже ему признавался в любви.

Как-то сын проговорил какие-то рифмы, правда, на своем, на тарабарском, а папа спрашивает: «Ты что, поэт Пушкин?» Он отвечает: «Да, я поэт, я буду стихи писать», — вот такие заявочки на третьем году жизни. А когда папа дал ему штаны с поручением одеться, он сказал: «Нет проблем», — и одел (задом наперёд, правда).

В начале лета того года мы с сыном ездили в гости в Черкассы, что на Украине, к нашим родственникам — моей сестре с мужем «тете Маси» и «дяде Сяси». Мой Нюська хвостиком ходил за двоюродным братиком Ванькой, старшим на пять лет, и «обезьянничал» во всём, что тот ему показывал. Так он научился стойке «каятэ» (карате) и очень нас смешил взбрыкиванием одной ноги в сторону и руки вперед с воплем «кия» — настоящий хунвейбин. Такой забавный малыш, он нас просто умилял: «Мася, я буду кусять (кушать)». «Сяся, дасьте (здравствуйте)!». А с двоюродной сестрой Анечкой, совсем уже большой девочкой, всё время дрался, не жаловал её, почему-то. Он охотно рассказывал стишки на бис, но записываться на магнитофон не хотел категорически, твердо сказав: «Не хоцу.»

За эту поездку сын очень изменился, как-то резко повзрослел. Он уже почти совсем не капризничал. Особенная страсть у него там, на Днепре, была к кораблям; всюду виделись ему одни корабли, без конца раздавался восторженный крик: «Ковабздик!» Там, на огромной реке, где она разливается Крименчужским водохранилищем и где поистине «редкая птица долетит до середины Днепра», мы видели много кораблей и даже катались на прогулочном катере к великому нашему удовольствию.

В поезде ему тоже очень нравилось ехать. Он всю дорогу смиренно смотрел в окно и безошибочно различал встречные поезда: где пассажирский, а где товарняк. Как я поняла, сын у нас «лягушка-путешественник», и это замечательно. Да и кем же ему ещё быть в семье артистов?

В Москву мы вернулись с Анечкой. У неё начались летние каникулы после окончания девятого класса, и мы забрали её с собой погостить у нас. Сын мой так обращался к своей пятнадцатилетней сестре, будто они были ровесниками, не замечая и отвергая её старательную взрослость, стирая огромную возрастную разницу между ними, в сущности, ещё детьми.

Пока я лечусь в больнице, в дом к нам понаехало нянек: бабушка Надя и дедушка Володя из Черкасс (деды у Нюси оба Володи). Наш любвеобильный сыночек уже и им признавался в любви, целовал, обнимал их то и дело, слушался беспрекословно — очень благодарный ребенок. Когда бабушка ложилась отдохнуть, он поглаживал её по лицу и приговаривал: «Бабушка устала, бедненькая». Жалостливый мальчик, он ещё в год проявлял чудеса сострадания к другой своей бабушке, точнее, к прабабушке Марусе. Однажды дело было так.

Гуляли мы в сквере недалеко от дома с бабушкой Марусей, которая жила после смерти деда с нами и тоже иногда, хоть и была совсем старенькой, выходила на прогулку. И вот, сидит она как-то раз на скамейке, а Нюся, только что научившийся ходить, как следует, крутится возле неё. Вдруг, откуда не возьмись, подбегает какой-то мальчишка чуть постарше и замахивается на бабушку палкой. Мой храбрый сын, насупив грозно брови, идёт на таран к этому забияке, отпихивает его и, прижавшись к бабушкиным коленям, заслоняет собой. Защитник! Бабушка Маруся обожала правнучка, всё приговаривала: «Как королек, как королек!» — с ударением на второй слог.


Вот ещё кое-что из моего дневника:

«Ну, вот я и дома. Ребёнок мой подрос за долгие три месяца моего больничного заточения, опять заметно повзрослел, стал самостоятельным вполне: ест без слюнявчика, одевается сам, пусть и наизнанку по-прежнему, и задом наперёд, но было бы, как говорится, желание.

С папой у них дуэт рокменов: один играет на пианино, другой на гитаре, и оба истошно вопят на самых немыслимо высоких нотах. При этом Нюська, расставив широко ноги, одной подёргивает точно в такт, а личиком симпатично гримасничает и то вскидывает голову назад, развеивая отросшие до плеч волосы, то припадает на одно колено, наклоняясь до пола. Такой потешный концерт они устроили на дне рождения Дарьи, — любимой тогда подружки моего ребёнка.


Нашему сыну — два с половиной годика. Первое, чем мы с ним занялись на досуге после моего возвращения домой, спустя полгода после наших начальных интеллектуальных упражнений, — чтением книг. Ему очень нравились две сказки А. С. Пушкина — «Сказка о царе Салтане» и «Сказка о золотом петушке». Примерно через полмесяца он знал их наизусть. Он донимал меня с утра до вечера просьбой почитать «про царю Дадону и царю Салтану». Обе сказки смешались у него в голове в одну, он запутался в царях-князьях Дадоне, Салтане, Гвидоне и, видимо, затем, чтобы внести ясность, требовал читать ему как можно чаще.

Надо сказать, мальчик он у нас серьезный, с ним не забалуешь. Однажды во время завтрака на моё предложение съесть ложечку кашки за царя Дадона, которое я внесла со смутной надеждой этим старым испытанным, казалось бы, бабушкиным способом обвести его вокруг пальца и запихать кашки побольше, (а он её всё меньше любил по мере взросления), он вдруг неожиданно заявил: «Царь Дадон за себя сам съест кашку». Да, такие наивные методы нам уже не подходят».


На этом мои записи обрываются, наверное, было уже не до них, так как тучи над моей головой сгущались день ото дня.

Глава 2

Первая расплата за грехи

Меня знобит. Постоянная температура тридцать семь и две, и постоянно знобит. Испарина от слабости, бьёт кашель, будто вырывает душу, и трясет, как в лихорадке. Мы лежим перед телевизором, муж нежно прижимает меня к себе, поглаживает по волосам, сочувственно вздыхает. Жалеет.

— Надо ложиться в больницу, больше ждать нельзя, само не пройдет, — говорит он.

— Надо, не отверчусь, — соглашаюсь я.

В палате высокие потолки, огромные окна с огромными балконными дверями. Отделение, куда меня положили, размещалось в старом корпусе сталинской, а может и еще более ранней постройки, в больничном комплексе для железнодорожников на Волоколамском шоссе, неподалеку от института имени Курчатова. Из окна, выходящего на сторону в направлении Москвы, виден парк, в котором мы прогуливались два раза в день, спускаясь к источнику родниковой воды. Обратно едва волочили ноги от усталости.

Моя соседка по палате Елена (хоть и постарше) была, как мне казалось, поздоровее, покрепче, что ли. Я же загибалась, так мне было невмочь. Доктор у нас была пожилая еврейка, фронтовичка, что называется, врач от Бога. Она положила на алтарь медицины свою жизнь, переболев и сама когда-то туберкулезом. Она лечила нас от болезни непонятной, никем толком необъяснимой и неизученной, откуда она возникает и отчего вдруг может исчезнуть, этиология этой хвори медицине неизвестна. Честно говоря, я смутно помню это время. Из-за постоянного недомогания темно было в глазах, всё делалось через силу, с отдышкой в груди и испариной на лбу.

Помню только, как один раз врач перепутала дозу гормонального препарата, которое прописывалось строго по схеме, и я чуть было «не врезала дуба», — тогда у меня почернели губы и похолодели конечности. А ещё помню, как мне рассказали, что я однажды разбудила всю палату, десять человек, посреди ночи, перепугав всех до смерти исполнением какого-то марша в полный голос, причём, сама я так и не проснулась, хоть и села на кровати, жестикулируя или дирижируя, уж не знаю, что это было. Помню и приятельницу Елену, да, как и не помнить её, если именно она сыграла роковую роль в моей судьбе.

Эта женщина была довольно интересной собеседницей. Она увлекалась изотерикой. Вернее, предмет её обожания — молодой художник — увлекался этой псевдонаукой. А она втайне от опостылевшего мужа, как водится, бегала к нему в студию, где молча, открыв рот и боясь проронить слово, раболепно взирала на его картины и благостно внимала его россказням про параллельные миры и перерождения. А, окончательно обезумев на старости лет от счастья и любви, она помчалась к колдуну за советом, как ей быть: разводиться или не разводиться. Этого колдуна порекомендовала она и мне, если он вдруг когда-нибудь понадобится. Но тогда он мне был ни к чему, и я очень надолго, года на два, забыла о его существовании.

Ещё помню: лежим мы как-то перед сном на кроватях, перешёптываемся с соседками, как обычно. Вдруг одна из нас подскакивает к окну и кричит:

— НЛО! Смотрите, девочки, тарелки!

Мы все как одна подскочили и тоже прилипли к оконным стеклам по всему периметру полукруглой палаты, и ахнули:

— Боже правый, спаси и сохрани! — Причитал кто-то перепугано.

А в небе за парком, а, может, даже на другом конце Москвы неподвижно, симметрично по отношению друг к другу, застыли три поперечные полоски неонового свечения: две сверху, а одна ровно посередине чуть ниже.

Одна из нас говорит:

— Да, небось какие-нибудь учения проходят.

А другая выдвинула версию ещё прозаичнее:

— Да это самолёты.

— Но самолеты движутся и мигают красным огоньком, — сомневается третья.

И тут же поверх этих неоновых полос пролетает самолёт, подмигивая опознавательными знаками — красными огоньками, как бы в подтверждение того, что наши полоски-то стоят неподвижно или, лучше сказать, висят над землёй, замерев. Лично я остолбенела.

Тогда, кстати, в прессе было много сообщений о пришельцах. Время смуты начиналось, конец девятисотого года; впереди теперь уже известные события, связанные с грандиозными переменами — государственным переворотом. Но тогда в НЛО и катаклизмы верилось с трудом. И в то же время, как было не верить, если прошло немало времени, все уже улеглись спать, а я всё стояла у окна и, как заворожённая, смотрела на три объекта, которые висели и висели на небе, и не исчезали никуда. Потом, часа через…, не знаю, сколько простояв, и я «сломалась», ушла спать, а на следующее утро уже ничего необычного на небе не было.

Из больницы я вышла сильно возбуждённая; от гормонов повысилась потенция до такой степени, что во мне всё звенело и зашкаливало от желания любить. Поговаривали, в больнице многие не выдерживали такого напряжения нервной системы, совокуплялись, с кем ни поподя, как кролики. Но я, верная добропорядочная жена, да к тому же закомплексованная на этот счет недотрога, во всяком случае, не вот тебе раз (помучить как следует — святое дело) устояла, как оловянный солдатик, и на этот раз. Даже перед молодым доктором, непрозрачно намекавшим, за что бы он сделал ещё один сеанс гемосорбции сверх того раза, за который мой муж расплатился армянским коньяком.

Но дома меня ждало разочарование. Муж мой ко мне был холоден: то ли он стеснялся моих родителей, то ли был «сыт», а то ли просто брезговал мной, не знаю. Я же тихо сходила с ума.

И вот я, уложив как-то сына спать, прилегла почитать газетку. А в ней огромная статья о каком-то фантоме, предлагавшем свои услуги на любом поприще. Достаточно только закрыть глаза, позвать его мысленно и загадать желание. Я и загадала: «Хочу виртуального любовника. На реального не решусь — муж оторвёт голову». О! Это было опрометчивое желание, судя по всему, так как за общение с этим бесом наказание не заставило себя долго ждать: в этот же вечер я получила по лицу. И это были лишь цветочки — ягодки меня поджидали впереди.


Да, наверное, мне нет прощения, но, как написано в Библии (не дословно, но что-то вроде того), что каждый раб Божий находит оправдание своим поступкам, даже убийца, и каждому будет отпущение грехов после наказания, которое он сможет вынести. Но неужто мой грех был уж так велик, что наказание чуть было не стерло меня в порошок?

Проснулся сын в тот полдень в отличном расположении духа, выспавшись, к счастью, так как вечеру предстояло быть переполненным волнениями. Я накормила его полдником, слава Богу, покушать он любил всегда, и он занялся своими игрушками в честной компании Лиса и Несси. Лис — огромного размера и рыжего цвета кот, появился у нас ещё до рождения сына. Я подобрала его на пороге подъезда котенком, вынырнувшим из ниоткуда пред мои очи, настоятельно попросясь на ручки. А так как они у меня были заняты большим кочаном капусты, то условие моё было категоричным:

— Пристроишься, заберу.

И он пристроился, нахально взгромоздившись прямо на капусту. Пришлось сдержать слово и забрать его с собой. То, что он был нахальным и дерзким, он подтверждал потом всю свою недолгую, но насыщенную приключениями кошачью жизнь. Стремительно подрастая и соответственно тяжелея, он при любом удобном случае норовил влезть на мой всё увеличивавшийся живот: я спихиваю, а он, знай, влезает обратно. Мне тяжело, токсикоз мучает (и день и ночь в обнимку с унитазом), отдышка, а коту хочется на ручки, и тчк.

А когда я легла в больницу рожать, он исчез, и не появлялся все пять дней пока меня не было; я уже и оплакала его грешным делом. Но он объявился, как только я вернулась из роддома домой, исхудавший, в блохах, грязный, как свинья. О! Ревности его не было предела. Как же! Его пальма первенства передана другому! Он наскакивал на мои ноги из-за угла, раздирая их в кровь, спрыгивал с гардероба мне на голову и опорожнялся периодически на мою кровать и на обувь. Но перед сыном он с ответственностью старшего брата признавал его пиетет и позволял ему с ним обходиться, как его душеньке угодно: потаскать за хвост — пожалуйста, огреть какой-нибудь игрушкой — будьте так любезны.

А Несси у нас появилась аккурат после моего возвращения из больницы. Животные, видно, всегда оказываются рядом с человеком, когда ему либо плохо, как было мне, либо он ещё мал и слаб, как мой сын. Наверное, они появляются для того, чтобы, так сказать, приободрить нас, людей, мол: «Ты чего, старик, я здесь, с тобой, самый верный и преданный, и теперь у тебя всё будет хорошо!»

Несси была тоже рыжая, но собака, колли. Я купила её за сущие гроши по случаю, в надежде использовать её собачеи исцеляющие, по поверию, свойства, как панацею от всех бед. Ей было к тому моменту, который я сейчас описываю, всего-то полтора месяца отроду. Кот бил её своей мощной лапой по морде и сбивал с ног, едва только та подбегала не к своей миске, по-щенячьи ненасытная и не в меру любопытная. Но нрав у собаки был, в отличие от кота, добродушный; она не обижалась и дружила, неистово виляя хвостиком, как пропеллером, и с котом, и с ребёнком, тоже безжалостно порой трепавшим её за загривок.

В тот вечер отца дома не было, я хлопотала по хозяйству, ребёнок «строил» зверей. Как вдруг с лестничной клетки послышались истошные вопли соседской дочки лет тринадцати:

— Уйди, скотина! Пошёл вон!

— Шлюха! — Мужской голос орал в ответ.

Надо сказать, что семейка там, в квартире справа, была буйная: мать девочки — врач поликлиники, спившаяся дармовым спиртом, и её любовник — муж подружки из соседнего дома, у которой моя соседка выменяла её супруга за бутылку водки. В общем, не квартира, а проходной двор для алкоголиков всей округи, где бывало постоянным безудержное веселье. Хозяйка очень любила петь, красивым бархатным контральто, и слышно её было через стенку, отделявшую нашу спальню от её кухни, так, будто мы все, обитатели двух квартир, живем в одной комнате.

И вот дочка Настя воюет с очередным маминым гостем на пороге своей квартиры, выпихивая ногами валявшуюся на пороге «птицу-перепела», и кричит: «Помогите!»

Я, конечно же, выскакиваю на помощь этой девочке. А Настя, выставив гостя за дверь своей квартиры, захлопывает её за собой и оставляет мужика валяться на лестничной клетке. И дверь моей квартиры тоже захлопывается, а я остаюсь снаружи. Да ещё и (о, ужас!) мой сын из каких-то своих соображений повернул ключ, торчавший в замке, и закрылся изнутри. Мама, дорогая! Ребёнок остаётся один в квартире, а я в рваных домашних штанах и майке «прощай молодость», в шлепанцах на босу ногу стою на лестничной площадке перед закрытыми дверями всех квартир один на один с рассвирепевшим, униженным и оскорбленным алкашом, поднявшимся с пола и идущим на меня. Тут уж заорала я что было сил своим зычным голосом — иерихонской трубой. И из квартиры слева выскочил маленький, щупленький, но геройски смелый, как оказалось, парнишка, сосед Гриша и спустил алкаша с лестницы.

Всё произошло так быстро! Гриша хватает мужика за шиворот и пинком придаёт ему ускорение вниз. Но ударить меня по лицу тот алкаш все-таки успел. Это была моя первая плата по векселям за сделку с дьяволом, которую я некоторое время назад опрометчиво заключила.

Кто бы мог подумать, что мой невинный флирт с дьяволом повлечёт за собой целую череду драматических событий. А это был, конечно же, невинный флирт; я тогда ещё любила своего мужа, и брачные узы для меня — священнодейство, и ни о каких любовниках я никогда и не помышляла. Так воспитала меня моя мама — «ангел чистой красоты». Я и вообразить не могла, что мои эротические фантазии мне так дорого впоследствии будут стоить, всего, что я имела и чем гордилась, — семьи.

В тот злосчастный вечер, о котором я рассказываю, мы с сыном долгих пять часов переговаривались через дверь, пока не пришёл отец и не вызвал пожарных, которых я почему-то вызвать не догадалась. Сын в компании друзей чувствовал себя нормально, слава Богу: то докладывал мне обстановку, как с линии фронта, то замолкал, чем-то, увлекаясь на горе мне, беспомощно метавшейся от запертой двери к соседскому телефону. Я названивала всем подряд в поисках мужа, и в бессилии заламывала руки. И только под самый конец «добровольного» заточения сына, перед тем, как пожарные вошли в открытую, и зимой не закрывавшуюся, балконную дверь в нашу теплую квартиру на пятом этаже, ребёнок громко заревел, как испорченный водопроводный кран. По всей видимости, от одиночества и небольшого пореза на пальце лезвием бритвы, которую он в минуты затишья, так пугавших меня, откопал-таки в шкафу, он, наконец-то, разрыдался. Его отец «спустил» на меня по обыкновению всех собак; я всегда у него была виновата во всех смертных грехах. Может, потому я и согрешила, возжелав виртуального прелюбодея, что подсознательно была готова подтвердить статус во всем виноватой.

Глава 3

Начало конца

Итак, время медленно шло и я медленно, но всё же выздоравливала, наверное, от лекарств, расписанных почти на год по убывающей, а, может, ещё по какой-то неведомой причине, что нередко бывает с моим диагнозом, по данным Медицинской энциклопедии. В общем, вскоре болезнь отступила.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 108
печатная A5
от 296