Бесплатный фрагмент - У Фимочки

От автора

Сначала мы жизнь торопим, но в какой-то момент жизнь начинает торопить нас. И все в нашей жизни становится скоротечным. Вроде только встречали Новый год — а в суете не замечаешь, как он уже остался позади. Ждешь лета, готовишь купальники и шляпы, а уже пора готовить ботинки и теплый шарф. Жизнь подобна волне. То закинет на гребень так высоко-высоко, что дух захватывает. А то вдруг шибанет под девятый вал и, кажется, уже надо бы вспомнить самое лучшее в своей жизни и прочитать молитву напоследок.

Как бы там ни было, даже трудности не так страшны, если они преодолимы и еще есть вера в то, что та-а-ам в конце тоннеля испытания судьбой на прочность брезжит лучик надежды. Самое тяжелое, когда часы и минуты на стрелке часов кажутся сломанными, и ты не знаешь, ждет ли тебя завтра чудо или опять двадцать пять. Вот тогда-то время длится долго и не радует.

Но, как говорили раньше, какой бы долгой ни была ночь, рассвет наступит. Надо верить в это! И тогда и жизнь перестанет торопить, толкая на обочину. Наоборот, будет дуть теплый попутный ветер навстречу мечте!

Не зря говорят, что у каждого человека есть выбор. Конечно, из пункта «Рождение» до пункта «Х» не стоят столбы с указателями «налево пойдешь… направо пойдешь». Указатели — это наше предчувствие и окружение, которое дает нам советы. А как поступить, зачастую право самого человека. Поэтому мы сами авторы своих судеб, как бы это банально ни звучало. Увы, не все становятся нобелевскими лауреатами в области написания сценария своей жизни. Но, как говорится — это то, к чему мы вольно или невольно стремимся.

У меня тоже был выбор в жизни, также как у героинь моих рассказов. Были ли они счастливы? Возможно, кто-то познал счастье быть любимой в какой-то миг, кому-то повезло больше — удалось, несмотря на трудности, прожить в мире и согласии долгие годы с желанным мужчиной. Помимо любви мужчины и женщины, есть еще любовь (или нелюбовь?) матери к ребенку, отца к ребенку. А как часто мы забываем, что надо и себя любить, баловать…

Ведь только любовь способна стать вечным двигателем!

Уютное место

Когда мама приходила перед сном, чтобы пожелать добрых снов и спеть колыбельную, Она всегда любила прижаться к ее груди. Она еще помнила, как мама кормила Ее грудным молоком. Этот сливочный аромат она долго забыть не могла, но в какой-то момент мама ей объяснила, что «пора». Но она договорилась с мамой, что будет по-прежнему засыпать под ее колыбельные, прижавшись к груди, пышной груди, пахнущей самым вкусным молоком на свете. Когда они были полны молоком, то казались такие воздушные и пышные.

Потом Она стала ходить в детский садик. В холодные дни, когда не было отопления в группе, а на улице было холодно, даже теплые пижамы и теплые носки не согревали. И вместо того, чтобы спать, как велели воспитатели (разве уснешь в холод), Она ждала, когда же мама заберет ее из садика. И услышав ее звонкий голос, бежала со всей прыти и утыкалась в грудь. Конечно, груди были под одеждой, но даже так чувствовалось тепло рядом с ними.

Она росла, став взрослой девушкой, продолжала приходить к маме перед сном, либо ждала, когда мама заглянет в комнату, делилась при свете настольной лампы своими радостями и бедами. И затем, опустошив словарный запас, утыкалась в грудь к маме. Это уже были не те пышные формы. Но они по-прежнему были теплыми и надежными. Как хорошо, что мама не стала наполнять силиконом обвисающие с возрастом груди. Тогда бы не было в них того единственного надежного места, где всегда хорошо.

Годы шли, вот уже и Она мама, но, как и раньше, любит приходить к маме, чтобы поговорить, а иногда просто выслушать ее рассказы о том, как прошел день, что нового произошло за те дни, что не виделись. И иногда незаметно засыпает, прижавшись к груди. Они уже совсем обмякли, появились морщины и на лице мамы. Но, как и прежде, от них тепло не только телу, но и на душе. Ведь это самое уютное место на земле. Самое надежное!

Сельские этюды

Мамы не мерзнут

Это было в годы войны. Тогда земля была буквально устлана ягодами и грибами. Собранные ягоды люди сушили, продавали в городе, а на вырученные деньги покупали хлеб, чай, мыло, ситец на обновку детям.

Как-то деревенские женщины, собравшись после полудня, решили пойти за ягодами на Ирэндек. Смех, шутки, песни доносились издалека. Только дошли до намеченной поляны, вдруг появились откуда-то тучи и хлынул проливной дождь с градом. Все разбежались прятаться под ветви деревьев, скрываясь от ливня. Маленькая Галима побежала за матерью, которая, сняв с себя камзол, закутала малышку и прижала к груди.

— Мама, а ты не замерзнешь? — спросила девочка.

— Балакайым, матери не мерзнут. Прижмись ко мне, скоро дождь пройдет, — успокоила Гайниямал свою дочь

До своей деревни было верст семь и поэтому озябшие до нитки женщины решили зайти по пути на хутор к леснику.

Увидев их, Газим-бабай сразу взялся разжигать за оградой большой костер из толстых поленьев.

— А ну-ка, все встаньте вокруг костра и сушитесь, — велел старик и побежал разогревать самовар.

Увидев Галиму, дед поднял ее на руки и спросил — не замерзла ли?

— Нет, не замерзла, мне мама дала свой камзол. Оказывается, мамы не мерзнут.

— Да, дочка, мамы не мерзнут…

А мясо-то после варки уменьшается

Это было в пятидесятых годах. На колхозные работы по прополке, сенокосу и уборке урожая выходили все колхозники. На полевом стане готовили обед и ужин, чтобы колхозникам не надо было тратить времени на дорогу. Обычно бригадир ставил старшей по кухне Латифу и двух молодых женщин в помощницы. Латифа была женщина, которую даже мужики боялись. Она никакой работы не чуралась. Если выходила на покос, то за ней не могли угнаться даже здоровые мужчины. А бидон молока на ферме поднимала без особого усилия. А уж какой она готовила суп на полевом стане… Лапша, нарезанная ее рукой, была тончайшей и никогда не разваривалась. Лепешки были настолько вкусными, что ребятня приходила на поле, чтоб выклянчить у тети Латифы парочку. Они были и сытные, и вкусные, с пылу с жару испеченные. Все хвалили Латифу, всех она устраивала. Лишь Юнус с дальнего конца деревни брюзжал, узнав, что опять старшей по кухне будет Латифа.

Несмотря на свою худобу и маленький рост, Юнус был прожорливым, успевал тарелку супа уплести настолько быстро, что некоторые даже пару ложек не успевали зачерпнуть, а если кто-то не доедал, особенно в жару горячий бульон плохо шел, то Юнуса уговаривать не приходилось, мог и за других доесть. А как он любил мясо!

— Ой, Юнус, как в тебя столько влезает? Сам с ноготок, а ешь, как будто медведя поборол, — смеялась над ним Латифа, когда он просил добавки, задерживаясь дольше всех за столом на поле.

— Ай, Латифа-апай, разве можно так надо мной так? Я же трудился, сил нет, а если поем, может и работать смогу.

— Ну что ж, ешь-ешь, только не лопни, зашивать нечем, иголку забыла дома!

Юнус часто допекал Латифу, что та ему не докладывает мяса, мол:

— Латифа-апай, я бригадиру скажу, что ты норму уменьшаешь на меня, не по росту ведь норма, а на человека выделяется мясо с фермы. Слушай, а может, ты мясо домой носишь, пока мы в поле трудимся? Смотри-ка, тебе бригадир приносит целый таз мяса, а ты на стол ставишь чуть ли не вдвое меньше. Явно колхозным мясом родных кормишь, — заявил как-то при всех за обедом Юнус, оглядев, что все свои тарелки опустошили, и ему добавки не перепадет.

— Ай, хай, не стыдно тебе такое мне говорить, я целый день от костра не отхожу, варю, жарю, лапшу нарезаю на целую ораву, а ты меня в воровстве обвиняешь? — накинулась на Юнуса женщина, держа половник в руке.

Все пытались успокоить женщину, встав между высокой статной пышногрудой Латифой и тщедушным полутораметровым Юнусом.

— Отойдите вы все, не трону я этого голодного шакала!

— Знаешь что, Юнус, подойди утром к полевому стану, я тебе отрежу кусок согласно норме двести пятьдесят грамм и еще свой кусок отдам. Сварю лично для тебя тот кусок.

— Хорошо, приду, меня не проведешь, — заявил мужчина.

Наутро, когда бригадир привез мясо, Юнус уже крутился возле казана.

Латифа отрезала кусок мяса, взвесила на безмене, который принесла из дома. И дала Юнусу:

— Вот тебе мясо, вот тебе моток ниток, перевяжи кусок так, чтоб сам мог отличить свои узлы и сам своими руками положи в казан вариться. В обед я этот кусок тебе при всех вытащу и дам с супом.

Юнус обрадовался и пошел на поле, где начал трещать, что вот сегодня выведет на чистую воду повара.

Когда колхозники пришли на обед, Латифа при всех позвала Юнуса и достала из котла перевязанный кусок мяса.

Мужчина увидев болтающийся среди ниток сваренный кусок говядины, засомневался, что это тот же кусок.

— А ты посмотри свои узелки. Сам же обмотал, не узнаешь разве?

Когда за столом начали смеяться над Юнусом, Латифа сказала:

— А ты что, думал, сырое мясо после варки остается таким же по размеру? Не ты голодный, глаза у тебя вечно голодные!

Бутылка молока

Послевоенные сороковые… Хаерниса с мужем приехали в соседний хутор за мукой. Завершив хлопоты на мельнице, зашли к двоюродной сестре Хаернисы.

— Идите-ка, приготовьте самовар. Еда у нас есть, только кипяток нужен, — скомандовала с порога тетя племянникам.

Проворные дети поставили вскоре дымящий самовар на нары, дали скатерть и уселись поодаль. Неторопливо развязав узелок с едой, Хаерниса разложила хлеб, кусочки колотого сахара и бутылку молока.

Отца детей репрессировали, а корову-кормилицу и швейную машинку конфисковали. Дети давно не видели молока, а сахар был им в диковинку. Тетя и дядя поели, смакуя пищу, вытирая пот со лба, а затем остатки хлеба и полбутылки молока сложили обратно в узелок. Дело шло к вечеру, и поэтому они не стали дожидаться сестры и уехали домой. В те годы у Хаернисы и ее мужа было ладное хозяйство: дойная корова, лошадь, овцы.

Когда вернулась Гайниямал, дети стали ей наперебой рассказывать о приезде родственников. А Галима, самая младшая, со слезами пролепетала: «Хотя бы молока оставили бы, так хотелось чаю с молоком».

— Успокойся, будет и у нас корова, а тетушке, наверное, самой надо было, — сказала мать, еле сдерживая слезы.

Только спустя много лет в разговоре с дочерью, напомнившей тот случай, Гайниямал сказала: «Хаерниса всегда была жадной, снега зимой не выпросишь».

Лунная ночь

Это произошло в конце сороковых… Халя с сестрой запозднились на посиделках и когда возвращались домой, на небе уже светила полная луна в хороводе бесчисленных звезд. Отец девочек был строгим. Когда стемнело, велел жене запереть дверь на засов: «Нечего баловать их, пусть сидят дома. Ишь ты, плясуньи до первых петухов…» — ворчал он, ложась спать. Но сон не шел, а вскоре с улицы донеслись приближающиеся голоса дочерей. Дверь не открывалась, на стук никто не отзывался. И тогда Халя поднялась на сеновал и запела любимую песню отца «Аул койе».

Звонкий голос в ночной тишине звучал красиво. Халя уже не раз участвовала в конкурсах, вот и недавно вернулась с победой из Уфы, где ей за первое место дали отрез ткани.

Не успела ночная певунья допеть и последний куплет, как дверь с шумом отворилась, и на пороге появился отец. На глазах и щеках его бисером блестели слезы…

Васыят

Уже ложились спать в семье Гайниямал, когда постучалась в дом соседка Сагиля. На ней лица не было: «Мама умерла…». И сразу же зарыдала.

— Мне обидно стало. Я у мамы спросила, что она хочет сказать напоследок. И знаете, что я услышала? Сагиля, говорит, будешь сажать картошку, оставляй на весну крупную, а мелкую ешь по осени, зимой. Крупная картошка хорошо хранится, семена будут хорошие, а если деньги будут нужны, то крупную и продать легче и выгоднее. Это первое. А второе, говорит, старайся до последней копейки не тратиться, пусть всегда у тебя будут деньги на хлеб, не надейся ни на кого, ты сама о себе должна заботиться…

Уже столько десятилетий минуло с тех пор. И вот как-то Сагиля-апай, уже сама ставшая бабушкой, хлебнувшая немало горя после смерти матери, призналась: «Мудрый наказ дала мама, но тогда в ответ я лишь рассмеялась, только сейчас понимаю ее правоту».

Бабушкин наказ

Бабушка стала болеть, и мы чаще навещали ее. И вот как-то придя к ней, почуяла запах бульона: приготовила «внучку побаловать». За столом разговорились, и я очень резко отозвалась о ком-то. Бабушка терпеливо выслушала, потом сказала: «Балакайым, никогда не причиняй боль словом, старайся принимать людей за ангелов, святых, у которых нет грехов. Злость и злоба не лучшие друзья в жизни. Видя, что вокруг живут люди лучше, чем ты, и сама начнешь подтягиваться до их уровня. И тебе не захочется опускаться ниже в таком окружении. Изгелекле бул…». Тот суп был последним с бабушкой обедом, вкус его во рту до сих пор, а перед глазами мисочка с деревянными ложечками и добрый взгляд серо-зеленых глаз. Бабушки уже давно нет. Но ее слова остались в памяти как наказ. Может, и не всегда следую ему, но стараюсь, бабушка…

Не девять, а десять

Насима-эбей, несмотря на свои семьдесят с лишним, была подвижной, с юмором. Вот уже восемь лет, как живут они с Газим-бабаем в его пятистенке. Когда ее пытались отговорить от брака с ним, ссылаясь на уже немолодой возраст, то Насима-эбей только ухмылялась, мол, какая я вам старушка. «Чем, умирая, говорить девять, буду жить, говоря десять», — шутила она, имея в виду десятый брак.

Жизнь не баловала ее: осталась после войны молоденькой вдовой, а там снова были мужья. Кого сама выгоняла за лень, за пристрастие к водке, за измену, некоторые сами уходили, не выдерживая строгости и порядка. Иных и схоронила, устраивала поминки каждый год.

Все в деревне боялись этой строгой, трудолюбивой женщины, но и очень уважали, прислушивались к ее мнению. Кроме единственной дочери от первого брака, детей у нее не было. А вот внуков народилось аж четверо, все они радовали бабушку. Им она всегда помогала, баловала гостинцами и подарками. Но считала, что должна жить и совей жизнью. Ни один из мужей никогда не отзывался о ней плохим словом, ведь женой Насима была идеальной: почитала мужа, хозяйство держала исправно, трудодней зарабатывала на зависть любому…

С овдовевшим Газимом их познакомили. Насима-эбей, не раздумывая, согласилась. Зажили душа в душу. В последний год перед смертью Насима стала чаще засиживаться допоздна, все надраивала избу, приводила в порядок двор. Она словно чувствовала, что уже скоро… Жила с огоньком, но умерла тихо, никого не обеспокоив…

Газим-бабай прожил еще три года, сватали старух, но он не соглашался.

— Такой, как Насима, нет на свете и не будет. Была аккуратна, чистоплотна, порядочна, — постоянно твердил он.

Дома не давал подступиться к домашней утвари. У Насимы было хозяйство на пять с плюсом: сепаратор на зиму вымыт, смазан жиром, укрыт белым полотенцем, кадушки для кумыса и бузы вымыты, высушены и прикрыты белой скатертью; на полках лежали связанные про запас несколько пар варежек и носков; самовар и кастрюли вычищены золой до блеска. И так во всем. За что ни брался Газим-бабай, все напоминало о жене.

При жизни Насима-эбэй говорила дочери: «Не живи так, словно пришла на свет на вечность, нужно каждый день прожить так, будто живешь последний день. Никогда не оставляй на завтра дела и помни об обещаниях. Ведь тот, кому ты что-то пообещала, надеется, может быть, ты его последняя надежда. Живи, радуясь самой жизни…».

Если не я, то кто же?

(притча, рассказанная мне бабушкой)

Было у бая две жены. Старшая — нравом кроткая, скромная, исполнительная. Младшая, молодая, имела строптивый норов неоседланного коня, любила покрасоваться на глазах у мужа, обожала наряды, гуляния.

Однажды, собравшись на осеннюю ярмарку, бай решил взять только одну из своих жен. Не дав даже слова старшей, молодица соскочила со стула и стала прихорашиваться. Но старик остановил ее, погладив свою бороду, сказал женам так: «Кто быстрее остудит мне бульон, та и поедет». Дело в том, что он не любил горячей пищи, а ел слегка теплую. А времени было не столь много перед дорогой.

Налив в деревянные мисочки по равной порции бульона с лапшой, женщины сели перед расстеленной скатертью.

Старшая плавно водила по кругу, затем черпнув ложкой, выливала посередине, повторяя про себя: «Суждено — поеду, нет — останусь».

А молодая, словно тесто взялась месить: резкими движениями бороздила бульон со словами «Если не я, то кто же?».

Неторопливая старшая жена охладила раньше и преподнесла мисочку мужу. А молодая, разгневанная неудачей, разбрызгивая по сторонам, надеялась, что все-таки муж отдаст предпочтение ей, молодой красавице.

Но старик, доев мясо, запив бульоном, повелел старшей собираться в путь. А младшей дал наказ по хозяйству. Торопиться не спеша… Не в этом ли мудрость?

Под музыку пурги

Зима в наши края приходит по-хозяйски, расстилая белоснежный наряд по бескрайним просторам. А иногда, нет-нет, да и покажет крутой нрав. Нрав хозяйки с ледяным сердцем. И тогда берегись! Не пощадит на старого, ни малого…

В деревне зима хороша по-особому. Юная Галима любила это время года: с удовольствием каталась с горки, лепила снеговиков, играла в снежки.

Но не только забавами радовала зима. С наступлением холодов повседневный труд маленькой хозяйки становился немного легче. Воду из родника и дрова из леса можно возить на санках. Летом же тяжесть ведер на коромысле ломила плечи. Девочка была старшей дочерью в семье. Ей в основном и доставались все домашние хлопоты.

Старший брат Юлай домашнюю работу не признавал. «Вот охота, рыбалка, сенокос — это настоящее занятие для мужчины», — самоуверенно поговаривал он. Как не стало отца в доме, совсем зазнался парень. «Я теперь за старшего», — не уставал повторять он младшим в семье.

Вот уже год, как отец отбывает срок. За «вредительство» сидит, как враг Советской власти. «Когда же отпустят папу?» — то и дело теребила маму осунувшаяся от недетских забот Галима…

Передачи в уездную тюрьму Шамсия обычно носила сама. Лишь изредка, когда находились попутчики, отправляла старшую дочь. А тут как назло захворала младшенькая Амина: жар, все тело покрылось сыпью. По всему видать — корь. А потому в урочный день собрала в дорогу Галиму. Ведь следующий день приема передач через неделю, а Мударис ждет сегодня.

За окном начиналась пурга, но девочка в материнской шали поверх телогрейки уже была за порогом, сжимая в руках узелок. Путь был неблизким, верст пятнадцать, да еще и лесом. Летом бы ничего, а зимой темнеет рано — успеть бы ей вернуться засветло…

Поземка все больше заметала санный след, проложенный накануне. Встречный ветер обжигал лицо. Галима медленно брела, согнувшись под порывами вьюги. А та будто взбесилась — завывала все сильнее. Не выдержала девочка, присела под раскидистой елью. «Чуть-чуть переведу дух и пойду…» — успокаивала она себя.

Но скоро зловещая музыка пурги убаюкала изнуренную малышку. Стало тепло. Даже жарко. Конечно, это очаг во дворе. Вот и мама неподалеку. Хлопочет-варит корот. Отец мастерит берестяные туесочки для детей. Лес рядом, ягоды уже поспели. Легкие туески будут кстати. Галима улыбалась, чувствуя жар горячих поленьев. Он охватил ее всю. В нос ударил кисловатый запах еще неохлажденного айрана… Материнские губы коснулись лба. Как чудесно было это прикосновение! Девочка потянулась ответно. Еще и еще ей хотелось этих ласк, таких редких и таких нежных. В полудреме приоткрыла глаза. Взгляд выхватил рыжий хвостик, играющий на ее груди. Вот он мелькнул еще раз, блеснула пара черных глаз. Но Галима уже не видела этого. Девочка еще больше сжалась в комочек. Ее заносило снегом.

…Шустрая белочка, спустившись с ветки за шишкой, увидела человечка под деревом. Любопытство перебороло страх. Она запрыгнула Галиме на грудь. Обнюхивая незнакомку, коснулась мордочкой открытого лба.

Откуда-то издалека вторгся в вой пурги собачий лай. Вскоре зашелестели полозья саней. Опережая хозяина, собака, беспокойно принюхиваясь, подбежала к дереву. Ее лай стал отрывистым и требовательным. Зная повадки своего Актырнака, Хуснулла-бабай неспешно сошел с саней.

— Ну, что еще? Нужду без меня справить не можешь?

Вцепившись в подол тулупа, Актырнак потянул хозяина за собой. Лапами стал разгребать сугроб. Хуснулла разглядел что-то темное в снегу, потянул к себе.

— Да это же дитя! Как ты здесь оказалась, доченька моя?!

Осторожно взяв на руки, понес находку к саням. И тут узнал старшую дочь Шамсии и Мудариса.

— Ай-яй-яй!… Нет, ты, посмотри, кажется дышит! Ну, Актырнак, молодец парень! Давай-давай поторопимся, — укутывая Галиму, засуетился старик.

Когда девочку бережно уложили на брошенный у жаркой печи полушубок, та еще и не проснулась. Продолжала держать узелок в онемевших руках. Тепло медленно возвращало Галиму к жизни. Тепло отцовского полушубка. Шамсия держала в ладонях холодные пальцы дочери, пытаясь отогреть их своим дыханием. И беззвучно плакала…

Всему свое время

Соседка из дома напротив всегда заходила без стука. Ее появление можно было услышать уже у ворот ее дома. Ханифа, переходя через улицу, успевала поинтересоваться, как жизнь, что нового у женщины с коромыслом на плечах, идущей от колодца, рассказать все последние новости о жителях деревни тем, кто шел по улице. А войдя в дом к любимым соседям, — а именно так она всегда и обращалась, — садилась за стол, если в это время обедали, а если были в комнате, то без всякого приглашения садилась на диван и начинала трещать. От нее можно было узнать все сплетни деревни. Она знала, кто с кем поругался, кто ездил в город, что купили, у кого муж пьет, у кого муж бьет — ничего не проскальзывало мимо ее носа. «Ой, Ханифа, везде свой нос суешь, потеряешь как-нибудь в щели» — в шутку грозила ей Залифа-эбей.

А та не перечила ей: «Так я же не носом все узнаю, а ушами и глазами» — подмигивала и растопыривала уши в разные стороны, да так, что большие серебряные сережки начинали раскачиваться.

Вот и в этот день, проведя перекличку на улице, она ввалилась к любимым соседям:

— Эй, где вы все? Неужели самовар уже ставите и меня чаем хотите напоить? Так я готова, правда, гостинец забыла взять. Но в следующий раз обязательно принесу халву, любимые мои соседи!

— Заходи-заходи уж, без халвы чай налью. Вон, карамель есть. Как раз для твоих острых зубов. Хлебушек еще теплый, будешь?

— А как же? Кто ж откажется от домашнего хлеба, да на хмельной опаре… Только вы и умеете хлеб печь по старинке.

— Спасибо, соседка. Но я уже давно ничего не пеку. Спасибо снохе, она сноровистая оказалась. Быстро научилась, и вот уже почти двадцать лет радует нас теплым домашним караваем.

— Ты б и меня научила, что ли, тетя Залифа

— Научу, там нет секретов. Сходи в лес собери хмельных шишек, насуши. А дальше все просто.

— А может, мне лучше готовую опару дадите?

— Сколько раз ты у меня брала? А потом либо отдашь кому-то за сплетню, либо выльешь, когда забудешь. Мне не жалко, дать дам. Но лучше начни сама с азов — со сбора хмели в лесу.

— Ой, там столько комаров, лучше, вон, буханку хлеба в магазине возьму.

— Садись, чай остывает. Самовар еще остыть не успел. Сын со снохой только ушли на работу.

— Да я видела их. Как только ушли, решила навестить тебя. Думаю, вдруг тебе скучно одной.

— Ой, Ханифа, с тобой веселее не становится почему-то

— Чуть не забыла, завтра приезжает в клуб столичный театр, спектакль покажут. Давай я за тобой зайду, вместе сходим. Я уже попросила завклубом, чтобы нам с тобой лучшие места оставила. Она обещала. Сказала, что для тебя, тетя Залифа всегда есть место. А для меня тем более. Ну, что, тетушка, любимая соседка, пойдем в клуб?

— Да нет, я дома останусь. Мне сноха уже говорила про театр. Даже на машине хотели довезти, чтоб я пешком не шла по деревне.

— Тем более. Надо идти. И меня заодно подвезут. Что-то у меня колени ноют в последние дни.

— Нет-нет, Ханифа.

— А что так? Или сын против? Они вроде сами тоже собираются, — не унималась соседка

— Да нет, они не против, говорю же, даже на машине довезут, если соглашусь. Понимаешь, всему свое время. Годы уже не те, для клубов мое время прошло. Это в молодые годы ветер подхватывает и несет. Было б только куда путь держать. А когда 80 лет минуло, надо и честь знать. Понимаешь, даже если я надену розовое платье внучки, мне уже не будет двадцать, хоть я и худая. Все равно платье девушки будет сидеть на мне, как на корове седло. Всему свое время, я по молодости в клубе отплясывала так, что стук каблуков за версту был слышен. Активная, была, на сабантуях пела, чтоб приз получить. Молодость, что уж говорить… Сейчас даже смешно самой. За косынку, такой приз давали, участвовала в конкурсе песни на районе. Знаешь, Ханифа, в молодости хочется общения. Хорошо, что были силы и желание в молодости не сидеть на печи, а петь-танцевать. А те, кто пыхтел в молодые годы, чтоб солиднее казаться, брюзжал, цену себе добавлял, энергию не растрачивал, так они на старости пытаются наверстать и начинают молодиться, состязаясь с теми, кому двадцать-тридцать лет. Я свою энергию и задор на заре потратила, а сейчас на старости лет любуюсь красотой заката жизни, радуясь за детей и внуков.

— Ай-хай, как красиво сказала! Думаешь, и мне надо честь знать, дома сидеть?

— Ты что, Ханифа, в твои сорок дома сидеть, это как весной цветы на яблоне темным тяжелым покрывалом накрыть. Пока есть задор, ходи в клуб. Только ты б поменьше сплетничала…

— Да я же не сплетничаю. Просто язык за зубами держать не умею. Вот и все. Что знаю, хочется другим рассказать!

— Ты по себя рассказывай, а не про других.

— А что про себя то говорить? Что в моей жизни? Сама же знаешь, родители рано ушли. Отец лет пять лежал, ухаживала за ним. Из-за этого и учиться не уехала. А ведь восемь классов закончила только с двумя четверками — по математике и немецкому языку.

— Считать не умела, что ли?

— Сложить-вычесть запросто, а вот уравнения так и не научилась решать без ошибок. Ладно, хоть тройку не поставила Асма-апа. Могла ведь, но пожалела, что я за папой ухаживаю, маме на ферме телят кормить помогаю.

— Да, досталось тебе. Помню твоих родителей. Говорила я твоей маме: «роди еще хотя бы одного ребенка». А она сказала, что уже никак не получается. И радовалась, что ты у нее бойкая и шустрая.

— Ой, тетя Залифа, умеете вы слезу выбить…

— Надо было на ферме остаться. Тебя же все хвалили.

— Не-е-ет, после смерти мамы на ферму не могла, все напоминало о ней. Да и сырость, холод сгубили ее. Не зря же она даже до пятидесяти не дожила.

Вот я и устроилась в сельсовет техничкой. Тепло, с людьми хорошими общаюсь. Вечером пришла, помыла полы, вынесла мусор. Раньше печь топила, сейчас газ, вообще легко стало. Два-три часа же только вечером работаю. А целый день свободна. Что еще надо?

— Может, надо было учиться тебе? Вон, моя сноха, уже будучи замужем, заочно институт закончила, сейчас главный бухгалтер.

— Да нет, мне так хорошо. Я, пожалуй, пойду. Скоро на работу надо идти. А я еще грядки не полила.

— Давай иди.

— А может, пойдем с тобой в клуб?

— Нет, Ханифа, не уговаривай. Годы не те, время мое прошло. Ты свое не упусти.

Через год тети Залифы не стало. На похоронах больше всех плакала соседка. А вскоре продала дом и уехала. Говорили, что переехала в райцентр, выучилась на оператора котельной.

Монета на удачу

Рашит, дождавшись, когда на улице стемнеет, отправился на окраину села. Озираясь, чтобы случайно кто-то из знакомых не увидел его, прошмыгнул во двор небольшого деревянного дома на окраине села.

Этот дом-пятистенок старались все обходить стороной. С виду дом как дом, слегка покосившийся, с ярко-синими наличниками и с яркими геранями на подоконниках. А окна дома в любое время года были наглухо зашторенные. Еще раз оглянувшись, не видит ли кто из соседей, мужчина дернул дверь. До последнего надеялся, что дверь закрыта и у него будет повод уйти. Но дверь была не заперта.

И он тут же закрыл открывшуюся дверь.

«Странно, уже стемнело, а дверь не закрыта на засов… Неужели она и в самом деле ведьма…» — подумал было Рашит. И в этот момент услышал голос в темноте:

— Что остановился, заходи, раз пришел.

Как бы поддавшись голосу из темноты, Рашит вошел в сени. И только когда глаза пообвыкли после улицы, заметил женщину с поленьями в руке.

— Ну, что встал, иди в дом… Или боишься меня? — сказала хозяйка, все еще пристально вглядываясь в лицо мужчины.

— Нет, не боюсь, просто неожиданно появились…

— Так я у себя дома, когда хочу и где хочу, там и появляюсь. А ты, раз боишься людского мнения, зачем пришел? — спросила она и вошла первой из сеней в дом.

Войдя в дом, женщина сбросила поленья к печи, добавила пару полешек в печь. Тут Рашит оглянулся и увидел, что внутри дома нет развешанных трав и мешочков, как обычно описывают дома знахарок и ведуний. Вокруг царила такая чистота, будто только провели генеральную уборку. На столе стоял натертый до блеска круглый самовар. А рядом — небольшой заварочный чайник с цветочным узором. На маленьком подносе стояли чашки, красные в белый горошек.

«Зачем ей столько чашек, если к ней особо никто и не заходит?» — подумал Ращит, оглядываясь. Но его думы прервала хозяйка:

— Пришел проверить, правду ли говорят обо мне?

— Нет, я так, просто, случайно зашел. Ошибся домом, темно было… Я пойду, извините, — пробормотал мужчина, делая шаг к двери.

— Да не бойся, заходи. Чаем поить не буду. Ты в моем доме даже воды боишься выпить… Ну, рассказывай, что ты хотел узнать и зачем пришел, если не веришь в мою силу? — усаживаясь на стул у окна, спросила колдовка.

Колдовка. Именно так ее называли местные женщины.

— Я верю, но как бы сказать… Понимаете, все у меня валится в жизни. Работу уже год найти не могу, удается иногда подкалымить, но на эти крохи семью не прокормишь. С женой из-за этого постоянные скандалы. Теща пилит ее, чтоб ушла от меня.

— Сейчас я тебе ничем не смогу помочь. Пока ты сам в себя не поверишь, пока ты не поверишь в то, что тебе скажу, толку не будет. Ты сейчас иди домой. Но возвращайся именно той дорогой, которой шел сюда. Даже услышав голоса, не оглядывайся. Ничего ни у кого не проси и сам ничего не давай, ничего. Дойдешь до дома, ложись спать. А если не сделаешь, как я говорю, беды не избежать. Тогда уже моя помощь не понадобится. Только священник да могильщики в помощь. Иди, мне спать пора.

Рашит, выйдя из дома, почувствовал холод по всему телу, хотя на улице была теплая сентябрьская ночь. Несколько минут стоял, пытаясь вспомнить, какой дорогой шел. Услышав лай собаки, он начал двигаться в сторону дома. Но остановился, вспомнив, что шел-то он огородами. Свернув в переулок, увязая в грязи и ботве, выброшенной соседями с огородов за изгородь, торопливо зашагал домой. Когда оставалось пройти еще два участка, услышал голос соседа Айрата, вышедшего из уличного туалета:

— Эй, Рашит, ты, что ли? Идем к нам. Третьим будешь. Самогон тещин нашел — как слеза… Эй, не слышишь, что ли?

Но Рашит сделал вид, что не слышит и побежал к своему огороду. Вслед услышал отборный мат соседа, изрядно выпившего.

Зайдя во двор, он еще раз огляделся. Поднялся на крыльцо, сбросил галоши и на цыпочках, чтоб жену не разбудить, зашел домой. Решил лечь спать в зале на диване. Так проще будет объясниться с женой, если спросит, где был. Мол, не спалось, лег на диван и уснул.

Утром его растолкала жена:

— Просыпайся, сколько можно спать… Слышь, ты всю ночь дома был или бухал с алкашами?

— Ой, да дома я был… Не видишь, что ли… Выходил во двор покурить только. А что случилось-то? Сейчас выйду, скотину покормлю. Я же знаю…

— Слава богу, что не пил с ними! А то даже страшно представить…

— Да объясни же, что с алкашами? И кого ты имеешь в виду?

— Да вон, Айрат с Юрой разбились ночью. Самогона им мало было. Поехали в соседнюю деревню к бабке-стограммчице, на мотороллере и в темноте под грузовик въехали на перекрестке.

Бабка-стограммчица — известная на всю округу бабуля, которая торговала круглогодично и круглосуточно водкой, самогоном и всякими дешевыми одеколонами. Жены мужчин, которые у нее закупались, чтоб опохмелиться, пытались и участковому жаловаться. Да толку-то, она и его товаром приторговывала, поэтому тот поругает для видимости принародно, а так — «торгуй, бабка, дальше». Когда не хватало на бутылку, могла налить и сто грамм на разлив, с огурчиком или куском сала. За это и стали называть ее мужики «стограммчицей».

Оказалось, что когда допили бутылку тещиного самогона, Айрат предложил съездить за добавкой. Юра сбегал домой, благо жил напротив, вытащил из кармана жены сотку и «айда гулять».

Пока сын Юрия разбудил маму, мужики успели помчаться уже за село.

Оба погибли сразу же, а бутылочка беленькой осталась целехонькая. Даже не разбилась, хотя и выпала из кармана Айрата.

В хлеву, давая корм скотине, Рашит вспомнил наставления бабки-колдовки, что беды не избежать, если оглянется на голоса или пойдет не той дорогой.

А ведь и он мог быть с ними, если б повелся на приглашения Айрата…

После похорон соседей Рашит купил пачку чая, шоколадных конфет и опять ночью огородами пошел к бабке.

Всю дорогу пытался вспомнить, как же ее зовут. Только дойдя до крыльца, вспомнил, что ее звали Тоней.

— Заходи, не стой в дверях, — пригласила хозяйка и указала на стул у стены.

— Здравствуйте, тетя Тоня! Это вам гостинец к чаю, — промямлил Рашит и протянул сверток из-за пазухи.

— Спасибо! Уважил. Чаю будешь? Или все еще боишься?

— Нет, не боюсь, но я чай не очень…

— Тогда рассказывай, с чем пришел.

— У меня два соседа погибли… уже две недели прошло.

— Знаю, значит, ты послушал меня и пошел огородами, а не по улице. Если б пошел не той дорогой, одним из них был бы ты.

— Вы это видите?

— Нет, конечно. Ладно, поздно уже, говори, что хотел.

— Я работу найти хочу. Перед женой и детьми стыдно. Здоровый мужик, а везде отказ дают, не берут никуда. Я даже на Север хотел на вахту, так и там уже заняли вакансию.

— Вот тебе монета, пока идешь до дома, держи в руке, ни с кем не говори по дороге. А как спать ляжешь, положи под подушку. Во сне найдешь ответ на свой вопрос. А работа твоя дома ждет, плохо ищешь. Монета тебе поможет. Когда дела наладятся, монету мою верни. Иди с богом!

Рашит опять шел огородами, крепко сжимая в кулаке монету. Только дома разглядел, что эта была рублевая монета с Лениным. Такие уже давно из оборота вышли.

Ночью Рашиту приснился дед, который всю жизнь столярничал. Делал столы и люльки для детей. Пытался обучить и внука, но тот отмахивался. «Пригодится, Рашит-улым, смотри… Учись, как надо готовить доски. Знаешь, почему мои изделия покупают без торга? Я их с душой делаю, под песни» — сказал дед незадолго до смерти.

Все инструменты деда мама Рашита убрала. Так получилось, что отец мальчика умер раньше своего отца. А мама так и не вышла замуж, жила со свекром. Пока дед был жив, помогал со скотиной, по двору. Когда Рашит женился, привел молодую жену в дом. И мама тогда сказала: «Я теперь спокойна, хорошую ты жену выбрал». Не дождалась внуков. Умерла во сне.

Поначалу жизнь у молодых была без проблем. Работали. Растили детей. Сыновья в школу пошли. И тут началась полоса невезения у Рашита. Организация, где он работал, закрылась. Пробовал устроиться водителем, но дали машину, которая из ремонта не вылезала. Нет рейсов, нет зарплаты. Были месяцы, когда жили на зарплату жены, которая работала в школе библиотекарем.

Утром Рашит проснулся рано, еще не было и шести утра. Не стал идти кормить скотину, а пошел в небольшой пристройчик, где хранились инструменты деда. Они были все обработаны машинным маслом, собраны в чехлы и ящики. Никакой ржавчины, ни одного пятнышка. Как новые! Нашлись в углу и высушенные доски. Сколько же лет они лежали? Сухие, с ними легко будет работать, изделия не деформируются. Помнится, дед всегда говорил, что надо работать только с высушенными досками.

Быстренько покормив скотину, он вычистил навоз, дождался когда жена и дети уйдут в школу. И пошел в мастерскую деда.

Целый день провозившись, сделал два табурета. Так изо дня в день зависал Рашит в мастерской. А когда набралось с десяток готовых изделий, позвал жену.

— Я и не знала, что у тебя руки золотые, что ж ты раньше не занимался этим? Можно же на кухню шкафчики сделать.

— Думаешь? А с этим что? Зря делал?

— Зачем зря… Табуретки я выкрашу лаком, на кухне будут к месту. А скамеечку можно в предбанник. А то у нас там стульчик сломанный стоит, чтоб раздеться перед купанием.

Жена Рашита в школе сделала такую рекламу работам мужа, что стали давать заказы. Но жена была практична, он сразу просила предоплату. Мол, надо купить материалы.

Так, до весны Рашит получил столько заказов, что жена и сыновья стали ему помогать.

Ршит все собирался сходить к тете Тоне, чтобы вернуть монету. Да все откладывал. Хотел ей два стула с резными спинками сделать в подарок. Поэтому и медлил.

Как-то перед майскими праздниками жена прибежала в мастерскую:

— Говорят, бабка-колдовка угорела в бане.

— Тетя Тоня? Не может быть. А кто сказал?

— Да к ней жена Юры покойного ходила, чтоб вывих вправить, дверь в дом открыта, а бабки нет. Пошла по двору искать, а она в бане на скамейке сидит. Забыла заслонку открыть, видимо, когда печь топила.

— Надо бы гроб сделать ей и похоронить. У нее же никого нет…

— Мы, что ли, будем хоронить?

— Конечно!

— Ну ладно, как скажешь.

Рашит жене не рассказывал о своих походах к бабке.

На похороны к бабе Тоне собралось немного народу. Монетку Рашит хотел положить в гроб. Но накануне ему приснился сон, в котором Баба Тоня просила монету оставить, а в остальном, мол, как сможешь.

Пока земля не осела, поставили крест на могилке. Осенью от непогашенного окурка неподалеку от дома Бабы Тони, загорелся ее дом. В считанные часы огонь уничтожил все. Народ шептался, что колдовка даже после смерти не угомонилась. А к весне уже на участке вернувшиеся с юга скворцы поселились в скворечниках.

А Рашит установил памятник из красного гранита, на котором просил высечь имя женщины и силуэты птиц.

Блины на свадьбе

Было уже далеко за полночь, когда молодожены уединились, гости свадьбы угомонились и разбрелись кто куда, чтобы поспать. Так уж получилось, что обо мне все забыли. Хоть и лето на дворе, но августовские ночи уже холодные и перспектива провести всю ночь на улице меня не радовала. Гуляя во дворе, увидела в глубине двора свет в окошке летнего домика. Решила заглянуть в надежде найти уголок, чтоб полежать. Там, кроме свекрови моей подруги-невесты, никого не было. Увидев меня, тетя Рахиля пригласила зайти. Она поняла, что я осталась одна в незнакомом месте. Предложила лечь спать на старом диване, что стоял напротив печи.

— А вы где будете спать, если я лягу на диван?

— Да мне некогда спать, надо блины печь к завтраку для гостей.

— Может, помочь вам?

— Нет, я сама. Вот закваску сделала, сейчас сварю пшенную кашу и замешу тесто и к утру начну печь. А ты ложись, дочка, отдыхай.

— Вы же тоже устали, может, вздремнете, пока тесто поднимется…

— Мне не привыкать, знаешь, я очень рада, что сын женится, знаешь, я из тех матерей, которые не будут вешать свои проблемы на детей…

— Почему?

— Меня саму выдали замуж в восемнадцать лет. Родители считали, что нельзя засиживаться в девках. Пока есть жених на примете, засватали. В пятидесятых годах женихи были в дефиците, ведь оставшиеся без мужей вдовы не чурались соблазнить парней моложе себя.

— А вы его не любили?

— Я даже не была с ним знакома, мои родители договорились, и родственники жениха сватов прислали. Сразу же после никаха увезли к себе в деревню, так с тех пор и живу здесь.

— А свадьбы не было?

— Ай, доченька, какая свадьба? Через месяц после никаха сходили в сельсовет, расписались. Мы жили с родителями мужа, он был младший в семье, и поэтому искали невесту, которая будет покорной.

— А других детей у них не было?

— Были, две старшие сестры и брат. Но они разъехались. После школы уехали учиться в училище и остались там.

— А вам не хотелось жить отдельно от родителей?

— Ой, конечно, хотелось, но муж был так воспитан, что слово жены для него как половая тряпка, о которую ноги можно вытирать, а слово матери — закон. Свекор после нашей свадьбы лет пять прожил, сказались раны военные, скончался, я ухаживала за ним. К тому времени я уже двоих родила. А еще и скотина, за которой тоже мне надо было ухаживать…

— А свекровь не помогала?

— Что ты! Она все контролировала только, я, не показав и не получив разрешения, даже мясо варить не могла. Прежде чем закинуть в кастрюлю мясо, должна была показать, если она одобрит, шла на кухню. Именно она решала, что готовить. И в магазин она сама ходила, даже вещи для нас и детей она покупала, либо брали с ее разрешения. Деньги всегда у нее были.

— А муж ваш как на это?

— Считал, что она права. Мама — главный человек.

— А ваши родители знали об этом?

— Да, я им жаловалась. Отец сказал, что дочь — отрезанный ломоть, вышла замуж и должна в доме мужа утонуть, как топор в реке. Мама тоже считала, что мне повезло, в богатую семью попала, муж не бьет и не пьет. Что, мол, мне еще надо. Говорила, с жиру бесишься.

— Ужас, как вам было тяжело…

— Я со свекровью прожила двадцать два года, последние два года особенно доставала своими придирками. Спрячет деньги где-то в матрасах, а вспомнить не может. Вот и ищем все вместе. Чтоб в магазин за продуктами сходить, либо детям в школу что-то купить надо. Обвиняла меня, что я перепрятала. Дети мои тоже ее слушались, только у нее разрешения спрашивали в клуб идти. Только когда выросли дочери и сами замуж вышли, то начали задумываться.

— Они вас не поддерживали?

— Если муж не поддерживал и родители отреклись, что ты хочешь от детей… Они со старших пример берут, доченька.

— Как вам досталось… Как вы только выдержали все? Вы, наверное, обрадовались, когда свекровь умерла?

— Когда ее не стало, то по привычке еще не меньше года доставала мясо из холодильника и заносила в комнату, покорно шла в направлении к ее кровати и останавливалась, понимая, что свекрови-то уже нет.

— Как вам непросто жилось…

— Жила ли я? Своей ли жизнью я жила?

— Плохо, что муж вас не поддержал.

— Знаешь, я думала, что не смогу жить без него. За столько лет привыкла, видимо. Но когда через год после ухода свекрови не стало и мужа, то первое, что сделала, это выспалась, как раз дочь приехала в отпуск помочь после похорон. Она занималась хозяйством, скотиной, а я отсыпалась. Сутками напролет спала, пока дочь была в деревне.

— А вам не давали спать?

— Как сказать… У нас было две коровы, телята, овцы, куры, гуси. Их с утра надо кормить, навоз вычистить, летом коров в стадо погнать. Потом завтрак готовить, самовар кипятить, зимой печь топить, тогда газа не было еще. Детей в школу отправить. Потом на работу идти, я из-за семьи даже в колхоз не устроилась. Свекровь считала, что работа в колхозе не даст мне семьей заниматься, договорилась и устроили меня техничкой в сельсовет. Утром помыла полы и домой. Вечером сходила мусор убрала, цветы полила и опять свободна.

— Вы как прислуга жили. Даже у них отпуска бывают.

— Я только сейчас это понимаю. А тогда все меня убеждали, что повезло. Хорошая семья, есть дом, муж ладный, хозяйственный… Я даже детей рожала дома, звали соседку-бабушку, она роды принимала. Только вот младшего в роддоме родила. Я тогда подумала, как везет женщинам в роддоме, родили и отдыхают. Не надо убирать за собой после родов. А я обычно на второй день уже по дому все начинала делать. Свекровь ахала-охала, мол, стара хозяйство вести. Хватит лежать с дитем. Займись домом.

— Как золотая клетка была у вас жизнь.

— Скорее деревянная. Надо было сжечь да сбежать. Я заболтала тебя, ложись спи, хотя б часа четыре вздремни, пока гости отдыхают.

— Хорошо. Но может, я вам помогу испечь блины.

— Не надо, тут делов-то. Знаешь, я раньше в этом летнем домике находила покой. Здесь уединялась от всех. Особенно зимой, когда свекровь редко выходила из дома. А здесь я корм для скотины готовила, варила для них кашу из комбикормов, очисток картошки, и тихо про себя напевала.

— Как же повезло Римме, что у нее такая свекровь.

— Ой, спасибо, доченька. Когда дети маленькие были, всегда у бога просила, чтоб они жили отдельно от родителей. Я и сама не хотела жить ни со снохами, ни с зятьями: у молодых должна быть своя жизнь. Я нажилась сама, никому не пожелаю такого.

— А как же ваши дети?

— Они сызмальства видели, что всем в доме заправляет бабушка, ее слово закон и поэтому они всегда тянулись к ней. Только вот младший всегда был рядом со мной. И во дворе мне помогал, и посуду мыл, хотя его старший брат и подзуживал, что не мужским делом занимается. Деньги в нашей семье были у свекрови, когда ее не стало, я даже не знала, как вести расходы. Шла в магазин и боялась что-то купить, все делала с оглядкой. Только в последнее время стала отходить от того, что нужно разрешения, спросить у мамы, что купить, сколько потратить. Поэтому я и хочу, чтоб дети жили отдельно и от меня и от родителей своих супругов.

Тут женщина оглянулась в сторону печки, где стояла большая кастрюля с тестом:

— Слушай, пока мы с тобой говорили, тесто то поднялось. Опара хорошая у меня.

Сейчас я несколько блинов испеку и чаем тебя напою, а потом ты поспи, я допеку гостям к завтраку. Согласна?

Какими же вкусными оказались те блины — пшенные дрожжевые. После чая я и не заметила, как уснула. Проспала часов до девяти утра.

Когда у моей подруги сын пошел в школу, она сообщила, что не стало свекрови.

Из города приехала дочь с детьми собрать поспевшую землянику и маму заодно навестить. Накануне в ожидании приезда средней дочери с внуками, Тетя Рахиля прибралась в доме, затопила баню. Искупалась, не дождавшись детей. Те задерживались. Испекла две большие стопки ноздристых румяных блинов в летнем домике. Но так не притронулась к ним. Они остались на столе. Прилегла отдохнуть тут же, на диван. Так во сне и ушла женщина. Никому не став обузой, в том самом летнем домике, где только и была свободна. Когда приехала дочь из города, мамино сердце уже перестало биться.

Кто знал-то?

— Вот скажи ты мне, тетя Тоня, за что мне все? Чем я провинилась перед судьбой?

— А что такое, доченька? — спросила растерянно бабушка вахтерша

— Понимаешь, я не знала свою маму, не познала материнской любви. Мама умерла вскоре после родов. Отец недолго горевал, женился, мачеха меня и вырастила, говорила, что любит как родную. Но рожденных от моего отца двух детей любила больше, особенно дочь, которая младше меня на три года, она всегда говорила мне: «Ты же старше, поэтому ты и должна уступать малышке». Если ей куклу хотелось ей покупали, а мне когда было 5—6 лет говорила ты же уже не маленькая, зачем тебе игрушки. Ты подумай, тетя Тоня мне в 5—6 лет говорила, что незачем играть, зато сестренке даже в 10—12 лет говорила, пусть играет, а то детство пройдет, и вспомнить будет нечего. Когда после 10 класса поступила в университет, я так обрадовалась, думала вот оно счастье, вырвалась из этой кабалы. Но в летом, когда была на каникулах после первого курса, отец скончался от инфаркта. Мачеха уговорила взять академический отпуск и устроиться на работу. Сказала, что ей одной нас не поднять, мол, надо ей помочь сестру и брата поднять. Чтобы домой не возвращаться в деревню, я устроилась в городе на почту почтальонкой, просто мама моя тоже в деревне почту носила до замужества. Вот и я решила газеты и письма разносить, но при моем росте метр пятьдесят пять сумка с письмами и газетами была такой тяжелой. Иногда садилась на скамейку во дворе и ревела, но терпела. А когда поступила сестренка в институт, то о моей дальнейшей учебе и речи не было, ведь «мама" решила, что я итак нашла достойную работу, а образование женщине ни к чему, но почему-то на ее родную дочь это не распространялось. Помню мои девочки с институтской группы уговаривали хотя б на заочку перевестись, но не бросать университет. Именно одна из моих однокурсниц, которая после вуза устроилась в издательство, пригласила меня к ним в отдел корректором, под ее ответственность меня взяли. Я ее не подводила, стала профессионалом в своем деле, даже комнату в коммуналке мне выхлопотали на работу. Знаешь, тетя Тоня, даже с парнем познакомилась на работе, он работал в типографии. Но и там любимая мачеха встряла, сказала о каком замужестве в 27 лет речь вести, успеешь мол еще. Да и сестренка уже меня опередила. Надеялась мачеха стать бабушкой, да видно у судьбы свои планы были, почти десять лет у сестренки детей не было. Муж даже хотел из детдома усыновить ребеночка, но сестренку мою это не устраивало. Пока ждали, когда ребенок появится, квартиру купили, машину. Потом родилась долгожданная дочь.

— А как же мачеха?

— Она умерла, инсульт, в бане упала, никого рядом не было. Когда нашли, уже поздно было, не спасли.

— Но тебе же еще можно замуж. Конечно, молодого неженатого найти сложно, извини. Но есть же хорошие мужчины. Вот у меня есть сосед, жена умерла два года назад… Хозяйственный, рукастый. Дети взрослые живут отдельно.

— Спасибо, тетя Тоня, если не сложилось по молодости, то уж к старости не стоит пытаться наверстать, не нужен мне чужой муж.

— Извини, понимаю. А что стало-то с тем из типографии?

— Женился. Из бухгалтерии девушку взял в жены. Затем заочно учился в институте. Он не стал работать в типографии, ушел на завод. Там стал начальником цеха. Три сына.

— Жаль. Но ты не отчаивайся, доченька.

— Да нет, я просто так рассказала. Что-то нахлынуло.

Так и не допив предложенной тетей Тоней чай, Илюза пошагала на остановку.

А старушка смотрела ей вслед, и шептала про себя: «Хорошим людям всегда везет меньше, чем сволочам».

Ответ на письмо

С утра завывала метель. А что из себя представляют сибирские бураны, может описать только тот, кто провел хотя бы одну зиму здесь. Мне же пришлось встретить уже десятую зиму в Тюмени.

Сюда меня забросила не романтика или тяга к большим деньгам, а вынужденная «ссылка», в которую отправила сама себя.

Вьюга за окном аккомпанировала душе грустным аккордом. За окном стало смеркаться, а мне не хочется включать свет, хотя люблю яркое освещение в комнатах. Свет для меня служит гарантом надежности, безопасности, успокоения. Но сейчас мне безудержно тоскливо, невыносимая боль в сердце. Прошло десять лет, а все как будто вчера. Вот лежит письмо от моей бывшей свекрови, я узнала ее почерк на конверте. Как перебороть свое нежелание, чтобы вскрыть его? Отчего-то сковывает страх перед монологом женщины, перевернувшей мою жизнь. Что написано?

Сидя перед столом, на котором лежало письмо, стала переворачивать страницы прошлого.