электронная
288
печатная A5
420
18+
Тысяча девятьсот сотый

Бесплатный фрагмент - Тысяча девятьсот сотый

Роман-мантра

Объем:
336 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4496-8439-4
электронная
от 288
печатная A5
от 420

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

«Хочу погубить вас всех лаской,

Используя все части тела,

Так, чтобы огнем кровь кипела,

Взрываясь в убийственной сказке.


Хочу разорвать себе душу,

Пить кровь и есть сердце на ужин.

Иное задаром не нужно

Тем, кто пульс неба слушал» (Нарочный)


«День смерти — как день рождения!» (Ступа)


«Я о многом хотел спросить

Не кого-нибудь, а самих богов,

Но боги спят, оборвав нить

Между Светом и Тьмой,

Между мной и собой» (Ступа, edited by Нарочный)


«В этих лицах я вижу листья —

У них у всех гепатит!»

(Ступа)


«Он, раздробившись на сотни святых,

Смотрит за всеми и вся.

Тысячи серых, похожих —

Таких, что отличить их нельзя.


Серый святой в наших мыслях и снах

Движется, словно живой,

И, раздробившись, он в этих частях

Сам остается собой» (Крупа, edited by Нарочный)

О М-ном-ном

Александр Петрович Дозин, придерживая левой рукой стакан, наполнил его почти до краев водой из графина. Отпивая понемногу, постоял возле окна кухни. За стеклами тринадцатого этажа виднелись такие же высотки, как и дом самого Александра Петровича. Высотки сгруппировались, окружили со всех сторон островки деревьев, зеленевших августовским камуфляжем листвы, но пока еще не окончательно сломили их боевой дух. Вдоль «линии фронта» шло движение — то неторопливое и прогуливающееся, то по-столичному спешное. Осаде периодически подвергались аптека, рынок и сетевой продуктовый — в бой шли отчаянные старики-пенсионеры, скучающие молодые люди, деловитые семейные пары. Хоть глаза Александра Петровича, почти век созерцавшие этот мир, уже не различали деталей с такой высоты, бинокль его цепкой памяти дорисовывал недостающие черты.

Оторвавшись от окна, Дозин захватил наполовину опустошенный стакан и проследовал в свою комнату, или, как он иногда называл ее, «тронный зал». Там он сел в специально изготовленное по его заказу кресло, почти что трон — дубовое, массивное, с прямой крепкой спинкой и резным детальным орнаментом, покрытым разноцветным лаком. Вспомнилось, как лет десять назад это кресло, тихонько матерясь, шутя и потея, с немалым трудом внесли в комнату и поставили у стены двое грузчиков. Так оно простояло до второго года третьего десятилетия двадцать первого века, и стояло до сих пор — оригинальный влетевший в копеечку предмет быта, всегда обращавший на себя внимание тех немногих, кто время от времени оказывался в квартире Дозина. Казалось, что широкие подлокотники вечно обдувает ветром: резец мастера изготовил по макету Александра Петровича согнутые дыханием Стрибога цветы-розетки, летящих птиц, динамичные волнистые узоры и кленовые листья, угоняемые в Вечность воздушными завихрениями урагана. Точно так сейчас уносило в Вечность и самого Дозина. На спинке, перпендикулярной полу, в глаза бросались языки отчетливо выделявшегося багрового пламени. Среди них мелькали ветки деревьев, ночные мотыльки, Луна и звезды. Ножки кресла, словно вросшие, прочно стояли на полу, символизируя землю, и по ним среди драгоценных и полудрагоценных камней спиралевидно поднимались зеленые гады и черви. Глаза у змей были опаловыми. На сиденье «трона» расплескалось голубое озеро с осокой, камышами, лотосами и одиноким белым лебедем.

Допив воду, Александр Петрович убрал стакан на стоявший справа журнальный столик и приготовился к вращению на колесе обозрения прошлого. Необходимо было заново пережить основные моменты былого перед тем, как раствориться в Изначальном Свете вновь.

В зеркале за стеклянной дверцей стенки напротив «трона» Дозин видел себя: легкий, сухой; взгляд при этом тяжелый, въедливый, сильный. Казалось, насквозь всю душу собеседника видит хозяин такого взгляда. Мало кто понял бы: суров-то старец к себе самому… Впрочем, раньше взгляд был добрей. Лицо у старца в пятнах; он давно уже седой как лунь — остатки волос еще кое-где белеют. Александр Петрович очень болен. Под глазами — мешки. По углам рта — смешки-морщинки от столетней мимики. Крупный прямой нос. Спина, спасибо хатхе, выдержала груз лет, не став уродливой от сутулости. Крупные вены на кистях рук, торчащих из коротких рукавов клетчатой рубашки.

Старец выпрямил спину и закрыл глаза, накрыв левой ладонью сжатый правый кулак и перекрестно соединив большие пальцы, после чего положил скрепленные руки между ног. Какое-то время назад он отказался от лотоса и некоторых других асан, бывших ему привычными, и теперь медитировал и посылал сигналы в прошлое сидя.

За девяносто девять лет своей жизни Александр Петрович выстроил прочный мост в прошлое. Впрочем, «жизнь» — некорректное понятие, поскольку все формы «одушевленной» и «неодушевленной» материи всех времен в совокупности — объединенный единством сюжета акт пьесы Изначального Света. Сидя на «троне», Дозин день изо дня сквозь ткань бытия посылал по нейронному мосту в прошлое нервные импульсы. Там, в прожитых годах, осталось почти что всё. Туда, в прошлое, Дозин плавно переходил, растворяясь во времени. Его года — его богатство! Именно так — от слова «Бог». Ибо он и был странствующим Богом, как и всё вокруг — в прошлом и будущем. Некогда Дозин считался человеком будущего, ибо в грядущее были устремлены все его планы и чаяния. Теперь, без сомнения, он был человеком прошлого. Всё меньше живя в настоящем, и всё полноценнее — в мире прошлого, он дожидался времени подведения итогов и последнего перехода.

Александр Петрович принялся делать ежедневную ретроспективную медитацию, и вскоре вся Вселенная запрокинулась, перевернулась, переформатировалась и растворилась в громовом извечном шепоте.

Н А цболь

Глава 1

Качает кровь насос старческого сердца, течет она по венам. В прошлое, неся с собой совет и опыт, утекает субстрат душевного мира.

Александр Петрович Дозин родился десятого апреля тысяча девятьсот двадцать третьего года. Почти ровесник СССР, но всё же не настолько старый — так любил шутить Дозин раньше. Сейчас не шутит — Союз давно уже похоронен в памяти людской, и молодежь без помощи вики не поймет шутку.

Двадцатые того века — отнюдь не томные. Красный советский ян доедал белогвардейский инь, уже присматривая себе новую диету — для этого на Соловках вот-вот должен был родиться СЛОН. Мать Саши Мария Павловна, прекрасно готовившая, стала работать шеф-поваром в воспетой Владимиром Маяковским столовой Моссельпрома — бывшей «Праге», когда мальчику было два. Таким образом, пока столовую не закрыли в тридцатых, в семье всегда была еда. Отец Саши Петр Андреевич, лишившийся в гражданскую левой руки, был демобилизован в начале двадцатых. Вернувшись, работал в РОКК, которое с двадцать третьего года стало называться «Советским Красным Крестом».

Семья ютилась в коммуналке на Ордынке — неподалеку от того места, где позднее возник северный вестибюль станции метро «Павелецкая». Метро это в проекте именовалось — «Донбасская». Утвердись сие название, и — кто знает? — возможно, на востоке Украины не возник бы кризис через десятки лет.

Вместе с Марией, Петром и маленьким Сашей обитал дед Саши Андрей Валерьевич — отец Петра. Андрей Валерьевич прожил жизнь трудовую — проработал на Трехгорной мануфактуре более сорока лет. Походил в свое время в ремесленную школу при фабрике — мастерство оттачивал, да и вечерние классы посещал — учился грамоте. Всю библиотеку перечитал там же, потом свою собрал немалую. Была у него и творческая жилка: в фабричном театре с легким ажиотажем прошли спектакли по всем трем пьесам Андрея Валерьевича: «Горбом к успеху!», «Талант не зарывай!» и «Шапка для Васьки». В последнем драматург даже сам сыграл главную роль.

Петр Андреевич не пошел по стопам родного отца — книжек сторонился, остроту ума не оттачивал. Началась война — вот тут он и проявил геройство! Ни себя самого, ни других тем паче не щадил, рыская под шашками да пулями, пока конечность не отняли. Тут уж всякий охладеет к баталиям. Вернулся к жене, прижили с ней сынишку.

Пока Мария в столовой руководила, а Петр в «Красном Кресте» подвизался, Андрей Валерьевич с удвоенной энергией занимался воспитанием подраставшего Сашеньки. Выучил его грамоте, и в шесть лет внук уже сам читал всякие умные книги из библиотеки деда — соображал, да кумекал, да на ус незримый мотал. Петр с уважением относился к успехам сына — жизнь новая строилась, чего от нее ждать было — непонятно. Небось, когда в голове много всякого понапихано — кривая судьбы всюду выведет… Со своей стороны, покалеченный отец старался следить по мере сил за физическим развитием сына: едва тот чуть подрос, стал показывать упражнения; вставая на одно колено, боксировал с ним единственной рукой; заставлял закаляться ледяной водой.

С тридцать третьего года Саша, уже будучи пионером, стал каждое лето отдыхать в «Артеке» — инициатором создания лагеря выступил «Красный Крест», там работал Петр Андреевич.

Вереница всех этих как значительных, так и малозначащих фактов была заархивирована в памяти Дозина, и при необходимости легко всплывала на поверхности сознания. Этот ранний период уже был подвержен сложной работе Александра Петровича, причем начинал он ab ovo, с самого начала. С помощью ретроспективной медитации Дозин переносил фокус своего ума на те моменты в прошлом, когда врач принимал его мокрый сморщенный череп из лона Марии Павловны, и шел даже дальше. Сидя на «троне», Дозин ощущал, как его тело плавно уменьшается в размерах, сперва доходя до габаритов младенца. Когда к пупу прирастала пуповина, Дозин ментально сопровождал возврат по ней в материнское чрево, где процесс уменьшения продолжался интенсивнее, пока не достигал микроуровня. Сознание раздваивалось: в потоке семени отца часть Александра Петровича выскакивала из чрева матери, в то время как часть оставалась в нем. Вместе с Петром Андреевичем Александр Петрович отрывался от Марии Павловны резким движением, усугубляя персональную дуалистичность. На этом сеанс прерывался, ибо ментальный фокус не терпел биполярности.

Подобные переживания, как во сне, всегда сопровождались возвратом на более ранние, инфантильные состояния сознания — снова оживали страхи или радости первых лет существования. Возраст пяти лет был тем самым, начиная с которого, возвращаясь в него в виде сгустка ментальной энергии, Александр Петрович уже мог подавать сам себе некие знаки. Он же сам из прошлого был способен прочесть эти послания в явлениях окружающего мира и собственных ощущениях, по своему их трактуя и уясняя их смысл. Не то чтобы, будто всесильный маг или ветхозаветный Иегова, Дозин возникал перед самим собой в виде какой-нибудь горящей помойки и вещал оттуда пластмассовыми мусорными губами слова мудрости, но приковать внимание к произвольно выбранным случайным событиям, придавая им семантическое поле полноценных коммуникативных единиц, или же даруя искры мимолетных внутренних образов и ощущений, он мог. Достаточно было выбрать то или иное явление или ряд образов — и язык общения был готов. Сперва это было случайное, внесистемное общение. Возврат из будущего в прошлое обеспечивал контроль над требуемыми длительностью и интенсивностью переживаний «положительных» и «отрицательных» символически трактуемых событий или образов, чтобы Александр, находящийся на более ранней стадии своего развития, мог выбрать верный вариант поведения во избежание ошибок или, что случалось гораздо чаще — мог хотя бы быть готовым к тому, что ошибка неизбежна и придется немного пострадать. Советы его всегда были смутными и лишь едва ощутимыми, потому что только такая оккультная работа над собой имела право на существование. Оккультизм Дозина был оккультизмом для себя. Александр Петрович знал, что он сам — это всё, что есть в мире. Это осознание вместе со способностью отправлять в прошлое знаки бытия, корректируя свою деятельность, пришло к Дозину в сорок один год. После этого чем больший жизненный путь он проходил, тем качественнее мог управлять своим прошлым, словно постепенно обновляя и подготавливая квартиру, в которой ему предстояло провести Вечность.

Повторим: вторым по счету после собственных родов значимым этапом «работы над собой» был взгляд из настоящего в тот период, когда мальчик Саша Дозин ходил в один из экспериментальных, как это тогда называлось, «детских очагов». В таких «очагах» соседствовали в жесткой конкуренции друг с другом методики воспитания как «западного», так и «советского» образцов. Коммунистический подход побеждал, разумеется, повсюду: советская власть заботилась о том, чтобы растущее поколение впоследствии пополняло ряды партийцев, готовых к труду и обороне. Атеистически-социалистическая неорелигия тщательно подготавливала паству — в детском очаге Дозина был даже свой «красный уголок» с образами иудеев-«спасителей». На Красной площади уже лежали «святые мощи». Почти все понимали: не зарастет тропа народная, не иссякнет поток адептов Красного культа ближайшие сто лет, если не всю Вечность.

Как-то раз, идя по территории очага и наблюдая под ногами листву, Саша приметил перышко вороны. Он подумал, что его можно было бы использовать для письма, как перья, что у Пушкина были — ему про них дед Андрей рассказывал.

Вдруг сквозь перо вороны словно прошли волны ветра, не затронувшие остальной мир. Перо начало расти прямо на глазах, изгибаясь, ломаясь на части. Ставшие полностью черными крупицы птичьего оперенья быстро заволокли собой всю Вселенную, и настала ночь. Впрочем, видение растаяло столь же внезапно, как появилось. Мальчик не успел даже испугаться как следует, а вокруг уже снова был день. Вот и что тут будешь думать?.. Самое главное, что на этом странные события не закончились! Не успел пацан дойти до корпуса «очага», как из-под распростертого кленового листа сама собой выехала механическая заводная машинка из металла. Врезавшись в Сашину туфлю, она объехала его и погнала прочь.

Пожалуй, для Саши это было первым осознанным соприкосновением с «высшими силами». Тогда Дозин еще не ведал, что сам является одной-единственной инстанцией на всех уровнях бытия, и потому все рассуждения о том, высшим или низшим силам он создает плацдарм в пространстве и времени, лишены всякого смысла — не с кем сравнивать. Но вот формы, в которые сам себя «пакует» Свет Изначальный — отдельный разговор.

Сформированные в ходе медитативной практики ретрообразы разделенного прасознания отца-матери Дозина, терявшие свою осознанность, не покидали ноосферу, живя своей жизнью — гротескно искаженные до полной неузнаваемости сущности.

В тихий час тем же днем мальчик Саша впервые увидел перед своим мысленным взором двух людей, сидевших за столом и беззвучно обсуждавших его судьбу — мужчину и женщину. Они сидели не где-то еще на Земле, и не в его голове — просто он вышел за пределы доступного разуму мира. Эти двое управляли судьбой Дозина, уже тогда стремясь направить ее в нужное русло. Они не издавали ни звука, однако каким-то неведомым образом Саша понимал их невербальный способ коммуникации. Однажды они покинули его голову. Кем они были, Дозин узнал гораздо позже. Пока ты монада Бытия, ты слеп, а когда ты становишься всем, тебе не хватает механизмов самовосприятия.

Второй этап работы, бывший загадкой для самого Александра Петровича, обычно оставлял странное послевкусие.

Глава 2

Дозин прекратил медитировать и сделал полное йоговское дыхание: глубоко вдохнул носом, позволяя кислороду сначала наполнить область живота, потом расширить грудную клетку и, наконец, приподнять ключицы; потянулся и плавно выдохнул, «сдуваясь» в обратной последовательности. Снова вдохнул и, чуть наклонившись и на выдохе задержав дыхание, выполнил минутное наули. Закончив, он прикрыл веки и, почти не дыша, немного посидел в полном спокойствии, после чего, открыв глаза, оглядел свою комнату.

Слева на стене был приклеен на скотч лист бумаги формата «А4». На нем виднелись напечатанные в «Ворде» очень крупным светло-зеленым шрифтом четыре слова: «Принцип интересного сюжета жизни». Правый глаз при опущенном левом веке всё еще мог различить эту надпись. Закрыв его и сощурив левый, чуть надавливая на веки пальцами, Александр Петрович сфокусировал зрение и кое-как разобрал кириллицу. Сам принцип, сформулированный им десятилетия тому назад в виде четверостишия, никуда не делся из памяти:

«Покуда Свет интересуешь ты,

Не будет жизнь твоя прожита —

Ты простоишь в его софитах,

Пока не предал все мечты».

Эти строки, напечатанные на обратной стороне листа, терпеливо ждали своего часа, чтобы быть прочитанными. Александр Петрович планировал сделать это не раньше, чем когда ему начнет отказывать память — впрочем, теперь уже почти не вероятно, чтобы он дождался этого времени.

Следовало проверить состояние голоса. Для этой цели Дозиным использовалось шуточное стихотворение собственного сочинения: «Ле». Он торжественно продекламировал, встав с трона:

— Ленин и теперь живее всех живых,

И теперь, пожалуй, больше чем всегда.

Наш Ильич когда-то временно затих,

Чтобы, всё постигнув, смысл разгадать.

Вечно пусть идеи Ленина живут

В новом государстве и под новой кожей!

Ленину «раммштайны» песенки поют,

И он улыбается, в мавзолее лежа.

Трепетно касаюсь твоих мощей святых:

Это отрезвляет и в радости, и в горе.

Ленин, ты сейчас живее всех живых,

Но не забывай и о memento mori!

Речевой аппарат чуть дребезжал, но пока еще легко подчинялся своему хозяину. Теперь — проверка умения выстраивать логические связи. «Ленин и теперь живее всех живых» — этот лозунг, звучащий приветом из прошлого века, отчасти справедлив, ибо «фотонегатив» земного бытия данного деятеля Свет проявляет бóльшим количеством умов, нежели «фотонегативы» людей дюжинных. С этой точки зрения Ленин «живее» многих и многих, ведь всякая жизнь в своей основе есть лишь сон Света о ней.

«Логика в порядке», — с удовлетворением заметил Дозин. Теперь оставалось дожить до вечера, чтобы совершить последний переход.

Александр Петрович умывался и чистил остатки зубов, когда на глаза ему попался маленький стеклянный домик, стоявший тут же для красоты. Он навел на мысли о нелегкой доле соседа с третьего этажа — Семена Ерофеева, известного также под ником «Яробой».

Ерофеев переехал в этот дом года три назад. Бритоголовый и крупный двадцатипятилетний детина стал снимать однушку вместо уехавшей к себе на родину кавказской четы. Главной особенностью внешности Яробоя было отсутствие левого уха. Этот дефект, разумеется, сразу же породил массу сплетен, но правды о его генезисе никто в доме, кроме Семена, не знал.

Несмотря на необычный недостаток, парень по первости не привлекал к себе ничьего внимания: подтягивался во дворе, тягал дома штангу, сидел за компом, выгуливал немецкую овчарку по кличке «Тор», ездил на работу на «Совке», а также в парк Покровское-Стрешнево — тренироваться СГБ и немного «С-42» у Белова. Всё это — совершенно понятное и безупречное поведение.

Изменения произошли позже. Как-то раз, выгуливая пятничным вечером Тора, почти не пьющий Яробой схлестнулся у подъезда с компанией шумно гулявших прямо на детской площадке нетрезвых азиатов, которых он весьма корректно попросил покинуть неподобающее для кутежа место. Пьяные стали грубить и глумиться над Семеном, послышались угрозы. Азиаты были нелегалами — Ерофеев понял это, когда попытался просмотреть их закрытые лайфпрофили сквозь прикрытые веки. Двоих он сумел вырубить, но остальные не только запинали проявившего активную гражданскую позицию молодого человека до почти коматозного состояния, вызвав тяжелое сотрясение мозга, но и застрелили из травмата собаку, которая, рыча и лая, рвалась в бой.

Отлежавшийся в больнице Яробой вернулся уже совершенно другим человеком — мрачно и холодно, исподлобья глядел он на мир. Молодому организму в этот раз не был причинен непоправимый ущерб, однако Семен вернулся с душой, покалеченной навеки.

Отказавшийся от практики благочестивой и относительно трезвой жизни, к которой до того его склоняли идеи, почерпнутые в «Mein Kampf», Семен начал всё чаще пить в одиночестве, забивать на работу, ночами бродить по улицам в поисках драк.

Яробой, возможно, уволился бы с работы, бросил всё и уехал на Донбасс защищать русских — там уже несколько лет не затихал вооруженный конфликт — но его остановил один «ВК» -пост. Журналистка, побывавшая на передовой, передавала, как в кого-то там попало осколками бомбы, и он получил тяжелое ранение глаз, легких, брюшной полости; голеностоп оказался раздроблен. Яробой прочел об этом, и его передернуло. Когда сперва ты побегаешь со стволом в камуфляже между полосами «зеленки», поубиваешь вдоволь, а потом тебя быстро и безболезненно ликвидируют — это одно. Но, простите, такое?! Уж лучше не торопиться за билетом на тот Свет — пусть Родина сама решит, когда придет пора ее защищать. А поразлагаться мы и здесь сможем…

Дозин видел, что Ерофеева в одночасье словно подменили, но плохо представлял себе, что тут можно предпринять. А парень от алкоголя всё больше терял голову.

Александр Петрович нередко сталкивался с Семеном в лифте. Раньше, еще до трагедии, молодой человек всегда уважительно приветствовал старца. После же возвращения из больницы Ерофеев стал агрессивен даже к Дозину. Хотя тот не был ветераном — просидел всю Великую Отечественную в лагере — для Ерофеева «деды» уже были неразличимы.

— Ну что, епть, довоевались? — пьяно брызгал слюной Семен. — Запустили к нам гнид цветастых, борцы с фашизмом?!

Дозин молчал. Лифт останавливался на третьем этаже. Яробой выходил не сразу — заторможенный, пошатывающийся, плечами задевающий двери, уже начинавшие закрываться.

Как-то раз на первом этаже в ожидании лифта одновременно оказались молодые мужчина и женщина в синем из бригады «скорой помощи» и Александр Петрович. Дозин услышал, что женщина что-то произнесла по телефону про «десятый этаж». Он не был знаком ни с кем оттуда, но понял: плохо соседу или соседке по подъезду. Сам он пока что «скорую» не вызывал…

Лифт приехал, и женщина — брюнетка с ярко накрашенными губами и пухлым ликом, улыбнувшись и перегородив дорогу старцу, произнесла извиняющимся тоном:

— Вы на следующем, извините!

— Мне выше, пустите! — ответил Александр Петрович, и, поколебавшись, ему позволили войти.

— Вам какой? — спросила брюнетка, нажимая на «десять». Ее коллега, державший большую «выездную» аптечку, молчал.

— Езжайте, я потом нажму! — махнул рукой старец.

Двери стали было закрываться, но тут влетел трезвый и злой Яробой. Оттолкнувшись от парня, двери открылись вновь.

— Нажмите на «третий»! — попросил Семен.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 288
печатная A5
от 420