СЛОЙ ПЕРВЫЙ. Художественный
Светка Тёркина была не просто обычной ученицей. Она была тёплой. Это главное. В ней жило то самое детское тепло, которое заставляет щёки розоветь от смеха, а глаза — блестеть от азарта. Она была живой. Пока в пятом классе к ним не пришла Нэлли Сергеевна Порошкова.
Порошкова была не фигурой. Она была массой. Массой плоти, пропитанной желчью и формалином. Её появление в классе напоминало движение ледокола — всё сминая, всё оттесняя на своём пути. В дверь она могла пройти только боком из-за широты зада. От неё пахло дешёвыми духами «Красная Москва», потом и чем-то глубоко внутренним, гнилым, как старый погреб. Её муж-судья имел любовниц, не особо скрываясь от Нэлли, а та, задыхаясь, видела их — молодых, звонких, не обременённых её тюфячной тяжестью. И вся эта гниющая злоба находила свой идеальный катализатор — тёплую, живую Светку Тёркину.
Травля была не методичной. Она была ритуальной. Каждый день — новое жертвоприношение.
— Тёркина! Иди сюда, косолапая! Весь класс на тебя смотрит, как ты уродуешь пол своим ковылянием! — голос Порошковой был похож на скрип ржавых петель. Она заставляла Светку ходить от стены до стены, а сама, тяжко дыша, комментировала: — Нет, ну вы посмотрите! Как мешок с костями! Никакой женственности! Одна угловатость и убожество!
Но это были цветочки. Ягоды созревали после уроков, в пустом кабинете.
— Подойди ко мне, Тёркина.
Девочка подходила, замирая. Холодные, пухлые, липкие пальцы Порошковой хватали её за подбородок, поворачивали лицо к свету.
— Нос. Картофелина. Глаза — как у испуганной мыши. Губы… даже и говорить нечего. Ты знаешь, что такое «стерва»? Нет? Это самка стерляди. Безобразная, костистая. Вот ты и есть — стерва. Кому ты такая нужна? Никто никогда тебя не полюбит. Будешь одна. Гнить в одиночестве, как старая дева. А знаешь, что я с такими, как ты, делаю?
И тут она произносила свою мантру:
— Моя фамилия — Порошкова. От слова ПОРОШОК. Я таких, как ты, в порошок стираю. Стираю и смываю в канализацию. Чтобы и духу твоего не осталось. Порошок, Тёркина. Порошок.
Пять лет. Из тёплой девочки она вытопила весь жар, оставив лишь сухую, тлеющую головешку обиды. Светка сбежала после девятого. Ушла в цифровые миры. Стала стримершей. Её канал о женской силе был великолепен именно потому, что это был канал о её отсутствии. Она говорила о любви, которую никогда не познает. О теле, которое никогда не примет. И зрители, особенно женщины, чувствовали эту боль на клеточном уровне. Они обожали её.
Анонимный комментарий под стримом стал не искрой, а спусковым крючком. Тот же стиль. Та же ядовитая капель:
«Тёркина, мразь кривозубая. Жаль, я не стерла тебя в порошок, не добила. Не стёрла, как обещала. Жалость — это грех».
Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.