Бесплатный фрагмент - Тёмный ритуал

Глава первая: Тень над Глуховом

Последний луч осеннего солнца, жидкий и холодный, угас за зубчатым гребнем Уральских гор. Длинные синие тени поползли по улицам Глухова, поглощая одноэтажные домики с резными ставнями, покосившиеся заборы и безымянный памятник на центральной площади. Городок засыпал быстро, как будто боялся ночи. Фонари зажигались нехотя, их тусклые островки света лишь подчеркивали непроглядную тьму в переулках.

Артём Волков стоял у окна своего кабинета в отделе полиции, глядя, как темнеет небо. Он ненавидел этот час. Час, когда дневная суета окончательно стихала, и наступало время тишины. А тишина в Глухове за последний месяц стала зловещей. Она была густой, тягучей, полной невысказанного ужаса.

Три недели назад пропала Лиза Соколова, семи лет, пошла в соседний двор за мячиком и не вернулась. Через десять дней исчез Витя Королев, девяти лет, отправился в школу и до нее не дошел. А вчера… вчера пропала Маша Игнатьева. Ей было всего шесть. Ее нашли. Вернее, нашли ее окровавленное платье, порванное в клочья, на старой лесной тропе, ведущей к Черному озеру. Саму Машу — нет.

Трое детей. Три несвязанных, на первый взгляд, дела, которые сводили с ума своей бессмысленной жестокостью. Артём провел рукой по лицу, ощущая шершавую кожу и жесткую щетину. Он не спал вторые сутки. Запах старого кофе и пыли висел в кабинете неподвижной пеленой.

Он был здесь чужаком. Прибыл из Екатеринбурга полгода назад, после того как его карьера в городском управлении разбилась вдребезги о дело маньяка, которого он так и не смог поймать. Глухов должен был стать тихой гаванью, местом, где можно зализать раны и забыть. Но тишина оказалась обманчивой.

Дверь скрипнула.

— Артём Викторович? — в проеме стояла молодая сержант, Ирина Семенова. Ее обычно румяное лицо было бледным, в глазах — застывший шок. — Приехала мать Игнатьевой. Анна Викторовна. Говорит, что… что ей что-то показалось.

— Показалось? — Артём резко обернулся. — После того как мы нашли платье ее дочери в лесу, ей «показалось»? Ведите.

Анна Игнатьева сидела на жестком стуле в коридоре, вся сжавшись в комок. Женщина лет тридцати, с красивым, но истерзанным горем лицом. Она сжимала в руках скомканный носовой платок и не поднимала глаз.

— Анна Викторовна, — Артём присел напротив нее, стараясь говорить мягко. — Что вам показалось? Любая мелочь может быть важна.

Женщина медленно подняла на него взгляд. Глаза были пустыми, выжженными.

— Я… я не спала всю ночь. Сидела у окна в ее комнате. Смотрела на улицу. И перед рассветом… перед рассветом я увидела…

Она замолчала, сглотнув комок в горле.

— Кого вы увидели?

— Тень. — Она прошептала это слово так тихо, что Артём едва расслышал. — Большую черную тень. Она шла по нашей улице. Не человек. Формы… формы были нечеловеческие. Длинные-длинные руки, голова… голова слишком большая. И она плыла, а не шла. И она… она остановилась прямо напротив нашего дома. И повернулась. Я почувствовала, что она смотрит на меня. Прямо в окно. А потом… потом она просто растаяла. Как дым.

Артём слушал, стараясь сохранять невозмутимость. Шок, галлюцинации — обычное дело для родственников жертв. Но что-то в ее рассказе, в абсолютной, животной искренности ужаса, заставило его кожу покрыться мурашками.

— Вы уверены, что это не было игрой света? Усталостью? — спросил он.

— Я не сумасшедшая! — в ее голосе прорвалась отчаянная сила. — Я ее почувствовала! От нее шел… холод. Такой холод, что стекло на окне покрылось инеем. Посмотрите! Я сфотографировала!

Она лихорадочно стала рыться в сумке и достала смартфон. Дрожащими пальками она открыла галерею и протянула телефон Артёму.

На экране был снимок, сделанный через окно в предрассветных сумерках. Кадр был смазанным, зашумленным. На нем была видна пустынная улица, заборы, спящие дома. И прямо напротив окна, на дороге, — темное пятно. Нечеткое, размытое, но его очертания и впрямь казались неестественными: слишком высокая, слишком худая фигура с непропорционально длинными конечностями. И на том месте, где должно было быть лицо — лишь сгусток более глубокой тьмы. А на самом стекле, в нижнем углу кадра, явственно проступал узор из мельчайших ледяных кристаллов.

Лед в конце сентября.

Артём почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он передал телефон Семеновой. Та взглянула и широко раскрыла глаза.

— Распечатайте снимок, — тихо приказал Артём. — И увезите Анну Викторовну домой. Приставьте к ней дежурного.

Когда женщину увели, он вернулся в кабинет и подошел к карте Глухова, висящей на стене. Три булавки с черными головками отмечали места исчезновений. Лиза Соколова — центр города, двор между хрущевками. Витя Королев — улица Мира, недалеко от школы. Маша Игнатьева — окраина, частный сектор у самого леса. Никакой географической логики.

Он взял четвертую булавку, с красной головкой, и воткнул ее в то место, где стоял дом Игнатьевых. Место, где видели тень.

А потом его взгляд упал на старую, пожелтевшую карту, висевшую рядом. Это был план Глухова столетней давности, еще до революции. Названия улиц были другими, но контуры узнавались. И Артём заметил кое-что. Три булавки с местами исчезновений и красная булавка с тенью… если мысленно соединить их линиими, они образовывали почти правильный четырехугольник. А в его центре оказывалось Черное озеро. То самое, у которого нашли окровавленное платье Маши.

Сердце Артёма учащенно забилось. Совпадение? Возможно. Но в его деле совпадений не бывало.

— Семенова! — крикнул он.

Дверь тут же приоткрылась.

— Собирай группу. Едем на озеро. Не туда, где нашли платье, а на противоположный берег. В центр этого… четырехугольника.

Лес поглощал их мгновенно. Колеса служебного уазика с трудом цеплялись за размытую дождями грунтовку. Вскоре дорога закончилась, и дальше пришлось идти пешком. Было холодно. Влажный, пронизывающий ветер гулял между стволами сосен и елей. Артём шел впереди, освещая путь мощным фонарем. За ним — Семенова и двое оперативников, Михалыч и Королев, местные парни, молчаливые и угрюмые.

Они шли молча, прислушиваясь к ночным звукам. Но звуков почти не было. Ни треска сучьев, ни уханья совы, ни даже шелеста листьев. Лес был мертв. Эта неестественная тишина давила на уши сильнее любого шума.

Через полчаса ходьбы сквозь чащу блеснула вода. Черное озеро. Оно и впрямь оправдывало свое название. Вода была темной, почти черной, маслянистой, и она не отражала ни луны, ни звезд — лишь поглощала свет, словно бездонная пустота.

Артём повел группу вдоль берега. Земля была мягкой, топкой. Фонарь выхватывал из тьмы корявые корни, валежник, причудливые камни, покрытые мхом.

— Смотрите, — внезапно прошептала Семенова, хватая Артёма за рукав.

Он направил луч туда, куда она показывала. На одном из крупных валунов, у самой кромки воды, был выцарапан странный символ. Треугольник, внутри него перевернутая буква «Т», а от основания треугольника расходились три изогнутые линии, похожие на щупальца или крылья.

— Что это? — спросил Михалыч, перекрестившись. — Нечисть какая-то.

— Граффити, — буркнул Королев, но в его голосе слышалась неуверенность.

Артём подошел ближе, провел пальцем по вырезам в камне. Края были острыми, символ был нанесен недавно. Он достал телефон, чтобы сфотографировать, но экран погас, и фонарик на трубке мигнул и потух.

— Странно, — пробормотал он, стряхивая аппарат. — Только что заряжал.

— У меня тоже сел, — сказала Семенова, смотря на свой полностью разряженный телефон.

Все обменялись тревожными взглядами. Электроника часто капризничала в аномальных зонах. Артём никогда не верил в эту чушь, но сейчас, в этом мертвом лесу, у черной воды, ему стало не по себе.

— Идем дальше, — скомандовал он, возвращая в карман бесполезный телефон.

Они двинулись вдоль берега, и вскоре фонарь выхватил из тьмы еще один камень с таким же символом. Потом еще один. Символы, казалось, выстраивались в некую цепь, ведущую куда-то вглубь леса, в сторону от озера.

— Похоже на указатели, — заметил Артём.

Они свернули с берега и углубились в чащу. Воздух стал еще холоднее, запах гнили и влажной земли усилился. Ветви деревьев сплелись над их головами, образуя темный туннель.

И вдруг они вышли на поляну.

Это была круглая площадка диаметром метров двадцать. Земля на ней была утоптана до состояния асфальта, ни травинки. По краям поляны стояли пять огромных, почерневших от времени камней, расположенных в форме пентаграммы. В центре, на невысоком каменном алтаре, тускло поблескивали огарки черных свечей. Воздух вибрировал. Здесь было тихо, но тишина эта была иной — напряженной, густой, словно перед грозой. И пахло не просто гнилью, а чем-то металлическим, озоном и… медью. Запах крови.

— Господи, — выдохнул Михалыч. — Что это за место?

Артём медленно обошел поляну. Его фонарь выхватывал жуткие детали: темные пятна на алтаре, которые не могли быть ничем иным, как запекшейся кровью. Обрывки черной ткани. И на каждом из пяти камней — тот самый символ, треугольник с щупальцами.

— Это место собраний, — тихо сказала Семенова. — Секты.

Артём кивнул. Все сходилось. Ритуальный алтарь, символы, свечи. Но масштаб… это было не просто собрание фанатиков. Это было нечто большее. Это место дышало древностью и злом. Ощущение было таким, словно они стояли не просто на поляне, а на тонкой пленке, отделяющей их мир от чего-то чудовищного.

Он подошел к алтарю и наклонился, разглядывая пятна. Их было много, наслоениями, разного цвета — от почти черного до ржаво-коричневого. Кровь. Много крови. Разной свежести.

Внезапно фонарь в его руке мигнул и погас. Одновременно погасли фонари у всех остальных.

— Черт! — выругался Королев, стуча по корпусу своего фонаря.

Но тьма не была абсолютной. Свет шел от алтаря. От свечей. Черные огарки сами по себе вспыхнули холодным, синеватым пламенем. Пламя не колыхалось, оно было неподвижным, как застывший лед.

И тут раздался звук.

Сначала тихий, едва различимый. Шепот. Он доносился со всех сторон, из самой темноты, окружавшей поляну. Невнятный, многоголосый, полный шипящих и щелкающих звуков. Он нарастал, заполняя собой пространство, проникая в самое сознание.

— Кто здесь? — крикнул Артём, выхватывая табельный пистолет.

Шепот стих. Воцарилась мертвая тишина. И тогда из-за одного из камней, с края поляны, выплыла тень.

Та самая. Высокая, худая, с непропорционально длинными руками. Ее очертания плыли в воздухе, не касаясь земли. Там, где должно было быть лицо, зияла пустота, поглощающая даже скудный свет от свечей. От нее исходил волнами пронизывающий холод.

Михалыч вскрикнул и отшатнулся. Королев замер, не в силах пошевелиться. Семенова, дрожа, подняла свой пистолет.

Тень медленно поплыла к центру поляны. Она не обращала на них внимания, словно они были невидимы. Она скользнула к алтарю и на мгновение замерла над ним. Синие свечи вспыхнули ярче, и в их свете Артём увидел, что тень — не совсем бесплотна. Внутри сгустка тьмы шевелилось, переливается нечто вязкое, слизистое, усеянное бледными, похожими на глаза, точками.

Затем тень протянула одну из своих длинных, костлявых конечностей и коснулась алтаря. На черном камне, прямо из ниоткуда, проступила капля свежей, алой крови. Она медленно потекла по старому, запекшемуся пятну.

Шепот возобновился, но теперь в нем можно было различить слова. Они были на неизвестном, гортанном языке, полном неприятных звуков, но их смысл, их интонация были ясны — это была молитва. Обращение. Призыв.

— Стреляй! — закричал Артём Семеновой.

Раздались два глухих выстрела. Пули прошли сквозь тень, не причинив ей никакого вреда, и с глухим стуком впились в камень позади. Тень даже не дрогнула. Она медленно повернула в их сторону свою безликую «голову». И Артём почувствовал на себе ее взгляд. Взгляд абсолютной, бездонной пустоты, полной древнего, нечеловеческого голода.

Холод обрушился на них физической волной. Дыхание застыло в легких, веки примерзли к глазным яблокам. Артём почувствовал, как его разум начал затуманиваться, в голову полезли черные, липкие мысли — отчаяние, страх, желание все прекратить, лечь на землю и позволить тьме поглотить себя.

Тень сделала шаг в их сторону.

И в этот момент где-то вдали, в лесу, прокричала птица. Резкий, пронзительный звук, полный жизни.

Тень вздрогнула. Ее очертания поплыли, стали нечеткими. Синие свечи на алтаре погасли. Давящий холод отступил так же внезапно, как и навалился.

Когда Артём смог снова пошевелиться и включить фонарь (который, к удивлению, снова работал), на поляне никого не было. Лишь алтарь с почерневшими огарками и темные пятна крови.

Михалыч сидел на земле, всхлипывая. Королев, бледный как полотно, опирался на дерево. Семенова дрожала мелкой дрожью.

— Что это было, Артём Викторович? — прошептала она. — Ради всего святого, что это было?

Артём не ответил. Он подошел к алтарю. Там, где тень оставила каплю свежей крови, он увидел кое-что еще. Маленький, истлевший клочок ткани. Он поднял его. Это был лоскуток от детской кофточки. Розовый, в мелкий белый горошек. Такую кофточку, по описанию матери, была одета Маша Игнатьева в день исчезновения.

Он сжал лоскуток в кулаке, чувствуя, как холодная ярость подступает к горлу, вытесняя страх. Это была не галлюцинация. Не игра света. Это было нечто реальное. Древнее. И оно охотилось на детей.

Он посмотрел на своих подчиненных.

— Ни слова об этом. Никто. Понятно? Это не просто секта. Это нечто большее.

Они молча кивнули, в их глазах читался животный ужас.

— Возвращаемся в город, — приказал Артём. — И начинаем все с начала. Но теперь мы знаем, что ищем.

Он бросил последний взгляд на зловещую поляну. Теперь он понимал. Пропавшие дети были не просто жертвами. Они были частью ритуала. Ключом. И тень, которую видела мать Маши, была стражем. Вестником. Или, возможно, тем, кого призывали.

«Тёмный ритуал» только начинался. И Артём Волков, сломленный когда-то городской сыщик, стоял на пороге войны с силами, само существование которых он всегда отрицал. Войны, которую он не мог проиграть. Потому что цена поражения была уже не просто жизнью одного ребенка. Ценой был весь мир.

Он вышел из леса, неся в кармане окровавленный лоскуток и тяжесть нового знания. Ночь в Глухове только начиналась.

Глава вторая: Шепот в стенах

Возвращение в город было похоже на выход из ледяной воды в густой, насыщенный ядовитыми испарениями туман. Явное, осязаемое зло поляны сменилось тихим, повседневным ужасом Глухова. Ужасом, который прятался за занавесками, в перешептываниях на рынке, в быстром отводе глаз при виде полицейской машины.

Артём приказал Михалычу и Королеву отправиться домой, отсыпаться и молчать. Приказ был отдан сквозь зубы, и в его глазах стояла такая сталь, что даже бывалый Михалыч, прошедший Чечню, не посмел возразить. Семенова осталась с ним. Она была бледна, но держалась, сжимая в кармане китель православный складень — подарок бабушки.

Первым делом Артём заперся в своем кабинете с лоскутом розовой кофточки и распечаткой того злополучного снимка — тени на улице Игнатьевых. Он положил их перед собой на стол, как улики с места преступления. Что они доказывали? Суду — ничего. Ему — все.

Он включил компьютер и начал искать. Символ. Треугольник с перевернутой «Т» и щупальцами. Он пробил его через все доступные базы данных: оккультные символы, сатанинские культы, масонская символика, даже древние петроглифы Урала. Ничего. Символ был уникальным, ни на что не похожим. Или настолько древним и тайным, что его не было в общих доступах.

Отчаяние начало подступать комом к горлу. Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза, и перед ним снова встала та тень. Холод, исходивший от нее, был не физическим явлением. Он был метафизическим. Он выжигал волю, разъедал душу. Как бороться с тем, во что ты не верил до вчерашнего дня?

В дверь постучали. Робко, почти неслышно.

— Войдите.

В кабинет заглянула Ирина Семенова. На подносе в ее дрожащих руках дымились две кружки с чаем.

— Я думала, вам нужно… подкрепиться.

— Спасибо, Ирина, — Артём кивком показал на стол. Она поставила кружки, ее взгляд упал на лоскуток ткани. Она сглотнула.

— Это… это с той поляны?

— Да.

Она молча перекрестилась.

— Артём Викторович, что мы будем делать? Я… я до сих пор чувствую тот холод. Он внутри.

Артём взглянул на нее. Молодая, еще не успевшая зачерстветь, не разменявшая свою совесть на сигареты и взятки. И сейчас в ее глазах был не просто страх, а надлом. Столкновение с запредельным ломало людей. Он сам это проходил.

— Мы будем работать, — сказал он твердо. — Как обычные следователи. Только наш подозреваемый… не совсем обычный. Сядь.

Она послушно опустилась на стул напротив.

— Исключим все сверхъестественное. Предположим, что тень — это галлюцинация, массовый психоз, вызванный газами с болот или чем-то еще. Но пропавшие дети — реальны. Кровь на алтаре — реальна. Секта — реальна. Значит, ищем секту.

— С чего начнем? — в ее голосе послышалась слабая надежда. Работа, рутина — это был якорь в бушующем море безумия.

— С городского архива. И со старожилов. Нам нужно найти хоть какие-то упоминания об этом символе, о Черном озере, о ритуалах. Этот алтарь… он старый. Очень старый. Такое не строится за один день.

Он отпил глоток горячего чая. Жидкость обожгла горло, вернув ощущение реальности.

— Иди в архив. Листай все, что можно, особенно дореволюционные метрики, газеты, отчеты земских начальников. Ищи любые аномалии. Необъяснимые смерти, исчезновения, упоминания о колдунах или сектантах.

— А вы?

— Я поговорю с Анной Игнатьевой еще раз. И с родителями других пропавших. Может, мы что-то упустили. Какую-то общую деталь.

Дом Игнатьевых стоял на отшибе, в том самом частном секторе, что упирался в стену леса. Небольшой, некогда уютный, с резными наличниками и колодцем во дворе. Теперь он выглядел осиротевшим. Занавески были плотно задёрнуты, на крыльце не мели, у калитки — венок из увядших цветов.

Артёма встретила та же женщина-соседка, что дежурила в день исчезновения. Ее лицо было замкнутым и недобрым.

— Анна не принимает. Доктора укол сделали, спит.

— Мне нужно всего пять минут, — настаивал Артём.

— Говорю же, спит! Оставьте вы ее в покое, несчастную! — женщина чуть не захлопала дверь.

В этот момент из глубины дома донесся слабый голос:

— Кто там?.. Пустите, тетя Катя.

Дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо Анны. Оно было серым, исхудавшим, но в глазах горела лихорадочная искра.

— Я… я помню еще кое-что. В тот день, когда Маша пропала…

Артём вошел в дом. В воздухе пахло лекарствами и затхлостью. В гостиной, на комоде, стояла большая фотография улыбающейся Маши в белом платье.

— Она играла во дворе, — начала Анна, усаживаясь на диван и кутая себя в плед. — А я… я готовила на кухне. И мне почудился странный звук. Как будто… как будто кто шепчет. Непонятно. Я подумала — ветер в трубе. Но сейчас… сейчас я вспомнила. Это был не ветер.

Она замолчала, смотря в одну точку.

— Что это было, Анна Викторовна?

— Слова. Всего два слова. Но таких странных. Гортанных. «Кт'алл гхурн». — Она с трудом выговорила эти звуки. — Они были такими… влажными. Липкими. Как будто их произносил кто-то с полным ртом воды. И шепот этот доносился не с улицы. Он был… в стенах.

Артём почувствовал, как по спине побежали мурашки. «В стенах».

— Вы уверены?

— Абсолютно. Сначала из стены на кухне. Потом… потом из стены в ее комнате. Я тогда подумала, что это мне показалось. Сейчас же всякое бывает. А теперь… теперь я понимаю. Это ОНО звало ее. Шептало в стенах, а потом вышло на улицу и забрало.

Она снова уставилась на фотографию дочери, и по ее щекам беззвучно потекли слезы.

— Оно забрало ее, потому что я не послушала. Не поверила шепоту.

Артём поблагодарил ее и вышел, чувствуя тяжесть в ногах. «Шепот в стенах». Это уже нельзя было списать на галлюцинации. Слишком конкретно. Слишком похоже на правду.

Он поехал к родителям Лизы Соколовой. Они жили в центре, в пятиэтажке. Квартира была полна родственников, стоял гул голосов, пахло пирогами. Горе здесь было другим — шумным, почти истеричным.

Отец Лизы, Алексей, был на грани срыва.

— Да что вы можете?! — кричал он, размахивая руками. — Три недели! Ничего! Вы либо бездарности, либо…

Артём терпеливо выслушал поток оскорблений. Он заслужил его.

— Алексей, я всего с одним вопросом. Перед тем как Лиза пропала, вы не слышали ничего необычного? Шорохов? Шепота?

Мужчина замолк, его разгоряченное лицо побледнело.

— Шепот? — переспросил он тихо. — Жена говорила… наша Катя. Она говорила, что в вентиляции кто-то шепчет. Смеется. Я ее ругал, говорил — крысы. А она… она сказала, что шепот звал Лизу по имени. Мы думали, у нее нервы… после работы…

Третий звонок — родители Вити Королева. Их реакция была иной. Замкнутой, почти враждебной. Они не пустили Артёма дальше порога.

— Оставьте нас, — сказал отец, суровый мужчина с руками, исчерченными глубокими морщинами. — Мы все уже сказали. Ничего мы не слышали. И вам советую не рыскать. Не ваше это дело.

— Ваш сын пропал! — не выдержал Артём. — Я пытаюсь его найти!

— Нашли? — в голосе отца прозвучала ледяная издевка. — Нет? Вот и оставьте все как есть. Некоторые двери лучше не открывать.

И он захлопнул дверь перед носом у Артёма.

Стоя на холодной лестничной клетке, Артём понял: Королевы что-то знают. Или догадываются. И боятся. Боятся настолько, что готовы смириться с потерей сына.

Он вернулся в отдел, где его уже ждала взволнованная Семенова. На столе перед ней лежала стопка пожелтевших бумаг и старых книг.

— Артём Викторович! Я кое-что нашла!

Она протянула ему лист копии из дореволюционной газеты «Глуховский вестник» за 1903 год. В углу столбца с мелким шрифтом, среди объявлений о пропажах скота и сведениях о погоде, было напечатано:

«В ночь на 17 сентября сего года близ Черного озера пропал без вести малолетний отрок Петр, сын мещанина Сидорова. Поиски, предпринятые добровольцами, успеха не имели. Местные старожилы поговаривают о „старом камне“ и „шептунах“, однако сии суеверия не заслуживают внимания просвещенной публики».

— «Шептуны»… — прошептал Артём.

— И это не все, — Семенова открыла одну из книг. Это был труд этнографа конца XIX века «Предания и поверья уральских народов». — Смотрите.

Она указала на главу, озаглавленную «Древние культы доколониальной эпохи». Там, среди описаний шаманских обрядов, был абзац, который заставил кровь Артёма застыть в жилах:

«…наиболее мрачные легенды связаны с так называемыми „Глубинными“, или „Темными Братьями“. Считалось, что эти сущности обитают в межмирье, в пространствах между реальностями, и могут проникать в наш мир через „тонкие“ места — обычно древние капища или места массовой смерти. Их призывали с помощью кровавых жертв, дабы они даровали силу или открыли врата в иные миры. Жрецов этих культов именовали „Шептунами“, ибо они общались с сущностями тихо, на языке, недоступном пониманию простых людей. Символика этих культов разнообразна, но часто включает в себя треугольник — символ троичности мира (наш, их и врата между ними) и изогнутые линии, обозначающие щупальца или крылья „Глубинных“, с помощью коих они цепляются за ткань реальности».

Рядом с текстом был схематичный рисунок. Почти точная копия символа с камней на поляне.

— «Глубинные»… «Шептуны»… — Артём откинулся на спинку стула. Теперь у него было название. И враг, и его слуги. — Хорошая работа, Ирина.

Она слабо улыбнулась.

— Что дальше?

— Дальше… — Артём посмотрел в окно, на темнеющие улицы Глухова. — Дальше мы ищем «Шептунов». И я почти уверен, что один из них — отец Вити Королева.

Ночь опустилась на Глухов, черная и беспросветная. Артём отправил Семенову домой — девушка была на грани истощения. Сам же он остался в кабинете, вновь и вновь перечитывая найденные материалы.

Его размышления прервал телефонный звонок. Дежурный по отделу сообщил взволнованным голосом:

— Артём Викторович, тут происшествие. На улице Лесной. Дом пятнадцать. Ребенок… ребенок ведет себя неадекватно.

— Какое отношение это имеет к нам? Вызывайте скорую, участкового.

— Участковый уже там. Он… он говорит, что это не медицинский случай. Он говорит, что мальчик… шепчет. На непонятном языке. И рисует на стенах какие-то знаки.

Артём вскочил, как будто его ударило током.

— Я выезжаю. Никого туда не пускать! Перекройте улицу!

Дом №15 на Лесной оказался таким же скромным, как и все остальные в этом районе. У калитки его уже ждал молодой участковый, сержант Зайцев. Его лицо было белым как мел.

— Артём Викторович, слава богу… Там… там такое…

— Кто в доме?

— Мальчик, Ваня, восемь лет. Его мать, Ольга Николаевна. Она в шоке. Я ее увел к соседям. А он… он там один.

Артём распахнул калитку и вошел во двор. Дом стоял в глубине, его окна были темными. Но оттуда доносился звук. Тихий, монотонный шепот. Тот самый, гортанный, полный шипящих и щелкающих звуков, который он слышал на поляне.

Он подошел к окну и заглянул внутрь.

Комната была освещена одной-единственной керосиновой лампой, стоявшей на полу. И все стены в этой комнате, от пола до потолка, были испещрены углем. Мальчик, худенький, бледный, в одной пижаме, стоял спиной к окну и методично, с странной, механической точностью, выводил на обоях тот самый символ. Треугольник с щупальцами. Десятки, сотни символов. Они покрывали все, сливались в единый, гипнотический узор.

И он шептал. Те самые слова, которые слышала Анна Игнатьева. «Кт'алл гхурн». Они лились из него бесконечным, монотонным потоком. Его голос был слишком низким для ребенка, слишком влажным и чужим.

Артём распахнул дверь и вошел внутрь. Воздух в комнате был ледяным. Холоднее, чем на улице. Запах озона и меди стоял здесь такой же густой, как и на поляне.

— Ваня? — тихо позвал Артём.

Мальчик не обернулся. Он продолжал рисовать и шептать.

Артём осторожно приблизился и положил руку ему на плечо.

— Ваня, ты меня слышишь?

Шепот прекратился. Мальчик замер. Затем его голова медленно, с противным хрустом, повернулась на сто восемьдесят градусов. Его глаза были открыты, но зрачки затянула молочно-белая пелена. На его губах выступила розовая пена.

И он заговорил. Но это был уже не шепот. Голос, вырывавшийся из его глотки, был глубоким, скрежещущим, многоголосым. Как будто внутри ребенка говорили десятки существ.

«Страж пробужден. Врата готовы. Три жертвы принесены. Четвертая откроет путь. Плоть молодая… плоть невинная… лучший ключ. Ты опоздал, человек-пешка. Скоро Глубинные пройдут. И этот мир станет нашей пищей».

Артём отшатнулся, с трудом удерживаясь от того, чтобы не выхватить оружие. Это был не ребенок. Это была марионетка. Говорящий проводник.

— Кто вы? — просипел он.

«Мы — те, кто был до вас. Мы — те, кто будет после. Мы — голод между звездами. Мы — Шепот в стенах мироздания».

Голос затих. Бельмо на глазах мальчика рассеялось. Его тело обмякло, и он рухнул на пол, как тряпичная кукла.

В ту же секунду со страшным грохотом взорвалась керосиновая лампа. Стекло разлетелось по комнате, и в ней воцарилась тьма. Снаружи послышался крик участкового и бегущие шаги.

Артём, дрожа, достал телефон и осветил им комнату. Мальчик лежал без сознания, но дышал. А на стене, прямо над ним, свежий, нарисованный углем символ вдруг начал дымиться. Бумага обоев почернела и свернулась, и сквозь нее проступила штукатурка. И на этой штукатурке проступил влажный, кровавый след. Отпечаток длинной, костлявой лапы с слишком большими когтями.

Он был не нарисован. Он был отпечатан.

Секта не просто проводила ритуалы в лесу. Их сущности уже были здесь, в городе. Они проникали в дома. В стены. В детей.

Война объявлена. И следующее сражение должно было произойти здесь, в Глухове. Артём понимал — он не может ждать. Он должен найти «Шептунов» до того, как они принесут четвертую жертву и откроют врата в ад.

Глава третья: Кровь на страницах

Тишина в больничной палате была звенящей, искусственной, нарушаемой лишь равномерным пиканьем аппаратуры. Ваня лежал под капельницей, его детское лицо было безмятежным и пустым, как у спящего ангела. Но Артём, сидевший у кровати, знал — эта безмятежность была обманкой. Под тонкой кожей висков пульсировало нечто чужое. Врачи разводили руками: кома неясного генеза, активность мозга на минимальном уровне, словно кто-то выключил свет в сознании мальчика.

Прошло три дня с той кошмарной ночи на Лесной. Три дня, за которые Глухов окончательно сбросил с себя маску благополучного сонного городка. Слухи о «шепчущем мальчике» и «кровавых знаках» поползли по улицам, обрастая чудовищными подробностями. Родители перестали отпускать детей одних в школу. С наступлением сумерек улицы пустели. В витринах магазинов и на дверях домов появились нарисованные мелом кресты, а кое-где и подобия того самого треугольника — как защитный символ, превращенный в суеверный оберег.

Артём чувствовал себя оголенным нервом. Каждую ночь ему снилась тень с поляны и скрежещущий голос, звучавший из уст ребенка. «Четвертая откроет путь». Он знал — время истекает. Но как найти иголку в стоге сена, когда сама игла была не из этого мира?

Дверь в палату тихо открылась, и вошла Семенова. За три дня она осунулась, под глазами залегли темные тени.

— Ничего, — тихо сказала она, отвечая на его немой вопрос. — Архив — глухой угол. Никаких упоминаний о «Шептунах» или «Глубинных» больше нет. Как будто кто-то вычистил все следы. Остались только обрывки, которые мы уже нашли.

— Королевы? — спросил Артём, не отрывая взгляда от Вани.

— Никуда не выходят. Занавески задернуты. Продукты, видимо, им кто-то приносит из соседей-единомышленников. Я пыталась поговорить с соседями — все как один твердят: «Отстаньте, сами разберемся».

Артём тяжело вздохнул. Тупик. Они бились о стену молчания и страха. Он поднялся с кресла.

— Дежурить здесь будут наши люди. Никого чужого. Если он очнется…

— Он очнется? — в голосе Семеновой прозвучала надежда.

— Не знаю. Но если очнется, я должен быть первым, кто об этом узнает.

Он вышел из палаты, и его сразу же окружил больничный гул — шаги, приглушенные разговоры, скрип каталок. На выходе из отделения его остановил дежурный врач, немолодой, уставший мужчина по фамилии Орлов.

— Артём Викторович, у меня к вам вопрос. Что, черт возьми, происходит в этом городе?

— Если бы я знал, доктор.

— У этого мальчика… — Орлов понизил голос. — Анализы показывают присутствие в крови неизвестного нейротоксина. Сильнодействующего. Такого я за сорок лет практики не видел. И… — он оглянулся, — вчера ночью, когда я делал обход, мне показалось, что из его палаты доносится шепот. Я заглянул — он один, спит. Но на стене, возле кровати… я поклялся бы, что на секунду увидел тот самый знак, о котором все шепчутся. Он проступил, как пятно влаги, и исчез.

Артём внимательно посмотрел на врача. В его глазах был не суеверный ужас, а профессиональное недоумение и тревога.

— Доктор, это важно. Вы никому об этом не говорили?

— Кому? Коллегам? Они сочтут меня сумасшедшим. Но я видел. И я чувствовал… холод. Резкий, локальный.

Артём кивнул. Сущности не ограничивались домом на Лесной. Они следовали за мальчиком, как шлейф. Они были здесь, в больнице. Они были повсюду.

— Доктор, будьте бдительны. И если заметите что-то еще — что угодно — звоните мне лично.

Выйдя на улицу, Артём глотнул холодного воздуха. Солнце светило, но не грело. Город казался вымершим. Он сел в свою машину и уставился на руль. Что дальше? Давить на Королевых? Но без официального повода это могло обернуться скандалом. Искать других старожилов? Но город замер в страхе, и вряд ли кто-то согласится говорить.

Его размышления прервал звонок на служебный телефон. Незнакомый номер.

— Волков.

— Артём Викторович? — голос был старческим, дребезжащим, но в нем слышалась странная сила. — Это Анатолий Игнатьевич Седов. Я… я слышал, вы интересуетесь историей нашего города.

Артём насторожился. Откуда этот старик знает о его интересах?

— Что именно вас интересует, Анатолий Игнатьевич?

— То, что не пишут в открытых книгах. То, о чем в нашем городе предпочитают не вспоминать. Приходите. Улица Садовая, дом семнадцать. Только… только одни. И приходите до заката.

Связь прервалась. Артём мгновенно пробил номер. Анатолий Игнатьевич Седов, 1928 года рождения. Инвалид второй группы, живет один. Ни судимостей, ни связей. Просто старик. Слишком просто.

Он посмотрел на часы. До заката оставалось три часа. Рисковать было нельзя. Он вызвал Семенову.

— Ирина, я еду по одному адресу. Садовая, семнадцать. Седов Анатолий Игнатьевич. Если я не выйду на связь через два часа после того, как зайду, поднимай группу. И… будь готова ко всему.

Дом №17 на Садовой был старым, дореволюционной постройки, из темного, почти черного бруса. Он стоял в глубине заросшего сада, словно прячась от посторонних глаз. Артём, оставив машину в переулке, медленно прошел по заросшей тропинке к крыльцу. Воздух был неподвижен, и лишь сухие листья шелестели под ногами.

Дверь открылась еще до того, как он успел постучать. В проеме стоял высокий, иссохший старик с пронзительными голубыми глазами, которые казались не по возрасту яркими. Он был одет в поношенный, но чистый костюм-тройку, и в руках держал толстую, потрепанную папку.

— Входите, Артём Викторович, — произнес он, отступая вглубь прихожей. — Я вас ждал.

Внутри дом пахло пылью, старыми книгами и сушеными травами. В гостиной, заставленной тяжелой, темной мебелью, на столе уже стоял самовар и две простые чашки.

— Садитесь, — указал Седов на кресло. — Чай не предлагаю — вы все равно не станете пить. Не доверяете. И правильно.

Артём сел, не спуская с старика глаз. Тот занял место напротив, положив папку на колени.

— Вы удивлены, что я вас позвал. Не стоит. В городе, где все всех знают, слухи разносятся быстро. Особенно слухи о приезжем следователе, который рыщет по архивам и задает вопросы о том, о чем спрашивать не положено.

— А что не положено, Анатолий Игнатьевич?

— Историю нашу темную. Культ «Глубинных». «Шептунов». — Старик произнес эти слова без тени страха, с каким-то даже ученым интересом. — Вы на верном пути, молодой человек. Но вы копаете недостаточно глубоко.

Он открыл папку и достал оттуда несколько пожелтевших листов, исписанных убористым почерком.

— Мои предки жили в Глухове с основания. Я — последний из рода. И я — хранитель. Хранитель памяти. И предостережения.

Он протянул Артёму первый лист. Это была рукописная копия дневника некоего земского врача, Федора Петровича Зарубина, датированная 1891 годом.

«…сие явление не поддается никакому рациональному объяснению. Ребенок, мальчик лет восьми, был доставлен ко мне в полном беспамятстве. На теле его обнаружены странные, почти симметричные синяки, словно от пальцев огромной силы. Но самое ужасное — его речь. Он непрестанно шептал на неведомом языке, а на стене его комнаты сам собою проступил знак — треугольник с отростками, подобный щупальцам. Приходской священник отказался отчитывать ребенка, заявив, что сие — не бесовщина, а нечто иное, древнее и куда более страшное…»

— Это первый задокументированный случай в нашем городе, — пояснил Седов. — Но не первый по сути. Культ существовал здесь всегда. С самого основания Глухова, а может, и раньше. Это место… особенное. Тонкое. Черное озеро — это не просто водоем. Это точка соприкосновения миров. «Врата», как они их называют.

— Кто «они»? — спросил Артём, сжимая в руках хрупкие листы.

— «Шептуны». Те, кто служит «Глубинным». Они не всегда носят черные балахоны и не собираются толпой. Чаще всего это обычные люди. Пекарь, учитель, лесник… Они живут среди нас, но их души принадлежат… Иному. Их задача — поддерживать равновесие. До поры до времени.

— Какое равновесие?

— Между нашим миром и их. «Глубинным» нужна энергия. Жизненная сила. Особенно чистая, детская. Они питаются ею. Но чтобы пройти в наш мир, им нужен мощный выброс этой энергии. Ритуал. Жертвоприношение. Четыре невинные души, принесенные в определенных точках, образующих ключ… Они открывают Врата.

Артём вспомнил карту, четырехугольник, в центре которого было Черное озеро.

— Четвертая жертва… — прошептал он.

— Да. Они уже убили троих. Лиза, Витя, Маша. Четвертая станет последней каплей. И тогда Врата откроются. И «Глубинные» выйдут на свободу. Не как тени, а во плоти. И наш мир станет их охотничьими угодьями.

Старик достал еще один лист. На нем была схема — тот же четырехугольник, но с более сложной геометрией. Линии соединяли не только места исчезновений, но и другие точки в городе — старую заброшенную церковь, каменный карьер, и… дом Королевых.

— Почему дом Королевых? — резко спросил Артём.

— Потому что Игнат Королев — не просто отец пропавшего мальчика. Он — Старейшина. Глава местных «Шептунов». Его сын был принесен в жертву не против его воли. Он отдал его добровольно. Во имя великой цели.

Ледяная волна прокатилась по телу Артёма. Добровольно. Отдал собственного сына. Это объясняло его поведение, его страх, его слова: «Некоторые двери лучше не открывать».

— Он… он отдал своего ребенка?

— В их вере это величайшая честь. Отдать свою плоть и кровь для пришествия новых богов. Они не считают это смертью. Они называют это… преображением.

Артём вскочил с кресла. Теперь у него было все. Имя. Доказательства. Мотив.

— Я должен его арестовать. Немедленно.

— И что вы ему предъявите? — спокойно спросил Седов. — Убийство? Тела нет. Причастность к секте? У вас нет свидетелей. Вы лишь спровоцируете их на более быстрые действия. Они уйдут в подполье и совершат ритуал там, где вы их не найдете.

— Что же делать? Ждать, пока они похитят четвертого ребенка?

— Нет. Вы должны найти их святилище. Не временную поляну в лесу, а постоянное место. Алтарь, где хранится их главная реликвия — Ключ.

— Какой Ключ?

— Артефакт. Древний, из кости и камня. Он служит проводником и стабилизатором для Врат. Без него ритуал не завершить. Он должен быть установлен на центральном алтаре в момент принесения четвертой жертвы. Найдите Ключ — и вы найдете их логово.

Седов закрыл папку и снова устремил на Артёма свой пронзительный взгляд.

— Я дал вам все, что мог. Остальное — ваша задача. Но помните: они знают о вас. Они следят. И они боятся не вас, а того, что вы можете найти. Будьте осторожны. Они не остановятся ни перед чем.

Артём взял листы с копиями дневников и схемой.

— Почему вы помогаете мне? Почему сейчас?