Бесплатный фрагмент - Туман над Пекосом

Часть I: Отправление

Глава 1

Последняя победа в Лас-Вегасе (1905)

Лас-Вегас в 1905 году не был городом — он был обещанием. Обещанием золота под рельсами, обещанием воды в пустыне, обещанием, что даже самый отчаянный грешник может начать заново. Но для тех, кто уже давно перестал верить в начала, он оставался тем, чем всегда был: местом, где деньги решали всё — даже то, кто умрёт сегодня, а кто доживёт до завтра.

Город рос, как гриб после дождя: за год здесь выросли три салуна, два борделя, железнодорожная станция и даже телефонная будка — чудо, которое местные называли «говорящим ящиком». Пыль стояла над улицами круглый год, а вода стоила дороже виски. Люди приезжали сюда не за законом, а за шансом — и чаще всего находили только могилу.

В задней комнате «Золотого Козла» — притона, замаскированного под салун с фальшивым фасадом из дешёвых досок и настоящим запахом пота, виски и страха — за столом сидели пятеро. Стол был из дуба, но покрыт царапинами, ожогами сигар и пятнами крови — не от драк, нет, от игр, где ставкой была жизнь.

Четверо — местные:

— Винсент Марроу, владелец половины города и всей его тени. На нём — костюм из Сан-Франциско, но сапоги — из Техаса, с серебряными шпорами, которые он носил даже в помещении.

— Банкир Харгривз, человек с лицом, похожим на мешок с мукой, и руками, дрожащими от лауданума. Он пришёл сюда не ради игры, а чтобы вернуть деньги, проигранные жене в другом салуне.

— Шериф Колдуэлл, значок которого болтался на груди, как насмешка. Он носил его не для порядка, а чтобы легче было вынимать револьвер — без вопросов, без предупреждения.

— И «Шрам», бандит с лицом, рассечённым от брови до подбородка — след от ножа, который он сам же и заслужил в перестрелке под Эль-Пасо.

Пятый — человек без имени. Его называли «Быстрая Рука». Никто не знал, откуда он приехал. Только то, что он появился в городе три дня назад, проиграл двести долларов в кости у станции и с тех пор не выходил из картёжных домов. Он пил мало, говорил ещё меньше, но смотрел так, будто видел всё — даже то, что скрыто под кожей.

— Ты играешь слишком тихо, — процедил Марроу, барабаня пальцами по рукояти кольта. — Люди начинают думать, что ты шулер.

Человек без имени медленно поднял глаза. Серые, как пепел после пожара. Он не ответил. Просто сбросил карту на стол — тройку пик. Ставка была высокой: тысяча долларов. В банке уже лежало почти пять тысяч — в основном золотыми монетами, которые Марроу выиграл у владельца ранчо, пока тот спал в борделе.

— Я играю так, как умею, — сказал он наконец, голосом, будто скребущим по камню. — А если тебе не нравится — можешь выйти.

Марроу рассмеялся, но смех его был напряжённым, как верёвка перед разрывом. Он знал: этот парень не боится. Ни его, ни его людей, ни даже пули в спину. Такие не водятся в Лас-Вегасе. Они либо умирают быстро, либо исчезают — как дым над пустыней.

Игра шла уже четыре часа. Свечи горели низко, воск капал на пол, тени плясали по стенам, как демоны, наблюдающие за грехом. За окном скрипели тележки с цементом — строители работали даже ночью, чтобы уложиться в сроки Санта-Фе. Воздух внутри был густым от дыма сигар и пота.

Банкир потел, вытирая лоб платком с вышитой буквой «H». Шериф нервно кусал губу, поглядывая на дверь — будто ждал, что войдёт кто-то, кто положит конец этой игре. Один из бандитов — парень с шрамом через всё лицо — пытался подглядывать за картами, но каждый раз, когда его взгляд скользил по колоде, «Быстрая Рука» слегка поворачивал руку, закрывая их ладонью. Не резко. Не вызывающе. Просто — как будто это было естественно. Как дыхание.

На самом деле, он читал их всех.

Банкир — трус. Ставил крупно, когда боялся проиграть. Его пальцы дрожали не от лауданума, а от страха перед женой.

Шериф — глупец. Верил, что удача — это право. Что значок делает его выше закона.

Марроу — хищник. Ждал момента, чтобы ударить. Он не играл ради денег — он играл ради власти. Чтобы показать: даже в этой комнате он — хозяин.

А шрам на лице — предатель. Уже два раза пытался подсунуть ему фальшивую карту — одну с меткой угла, другую — с чуть укороченной стороной. Профессиональный ход. Но Кейд видел такие ещё в Сан-Антонио.

Но он не стал их разоблачать. Пусть играют. Пусть думают, что у них есть шанс.

Потому что иллюзия шанса — самая опасная ловушка.

Когда на стол легла последняя карта — туз червей — он сделал ставку: всё, что у него было. Плюс долг Марроу, который тот набрал в прошлом месяце у китайского кредитора по имени Ли Вэй — 3 200 долларов, под проценты и под залог земли у реки. Общая сумма — восемь тысяч семьсот долларов.

— Ты сошёл с ума? — выдохнул банкир, побледнев.

— Нет, — ответил он. — Я просто устал ждать.

Марроу долго смотрел на него. Глаза — холодные, как ствол револьвера. Потом медленно положил свои карты рубашкой вверх.

— У меня короли, — сказал он. — Два.

— А у меня — стрит, — спокойно произнёс «Быстрая Рука» и перевернул карты: десятка, валет, дама, король, туз — все пики.

Тишина в комнате стала плотной, как свинец. Даже сверчки за стеной замолчали.

Шериф схватился за револьвер. Бандит со шрамом вскочил, рука на ноже. Но Марроу поднял руку — жест, который останавливал даже смерть.

— Деньги — твои, — сказал он. — Но знай: в этом городе нет места для таких, как ты. Ты либо уезжаешь завтра, либо не уезжаешь никогда.

— Я уеду сегодня, — ответил он, собирая деньги в кожаный мешок, который когда-то принадлежал Лайаму. Мешок был старый, но прочный — как память.

Он вышел на улицу, где пыль поднималась от первых железнодорожных тележек, гружённых балками и цементом. Город строился. Быстро. Жадно. Без оглядки на тех, кто жил здесь раньше. Где-то вдалеке гудел паровоз — первый, что пришёл сюда по новой ветке Санта-Фе. Звук этот был не предвестником прогресса, а похоронным звоном для старого мира.

У коновязи его ждал гнедой мерин — подарок от хозяйки борделя «Розовый Ангел», которую он спас от ревнивого любовника неделю назад. Тот, торговец скотом из Нью-Мексико, хотел «научить её уму», привязав к столбу. Кейд не стал спорить. Просто выстрелил в колено. Теперь торговец хромает. А хозяйка — жива.

Он взнуздал коня, перекинул мешок с деньгами через седло и осмотрелся. На крыше «Золотого Козла» мелькнула тень. Кто-то наблюдал. Возможно, человек Марроу. Возможно, агент Санта-Фе. Возможно, просто ворон.

Он усмехнулся.

Пусть смотрят. Пусть запомнят лицо.

Ему больше не нужно будет возвращаться в Лас-Вегас.

Но они — да. И когда они придут за ним, он будет готов.

Он тронул коня. За спиной город шумел, как раненый зверь — крики, гудки, скрип колёс. Впереди — пустыня, дорога и туман над рекой Пекос, где, говорят, пропадают те, кто слишком долго смотрит в прошлое.

А он уже слишком долго смотрел.

Но сегодня — он смотрел вперёд.

Глава 2

Путь на запад

Дорога из Лас-Вегаса вела не на запад — она уходила от него. От пыли, от шума, от обещаний, которые никогда не сбывались. Кейд ехал молча, как будто боялся, что даже звук копыт нарушит хрупкое равновесие между прошлым и тем, что ещё не успело начаться.

Утро было жарким, как раскалённая плита. Солнце поднялось над пустыней, выжигая последние тени. Воздух дрожал над землёй, искажая горизонт, как дурной сон. Конь шёл размеренно, зная: в этой земле спешка — смерть. Кейд не торопил его. У него больше не было цели — только направление.

Он больше не был «Быстрой Рукой». В Лас-Вегасе он оставил это имя вместе с восемью тысячами долларов — частью из которых уже расплатился за молчание хозяйки борделя «Розовый Ангел», частью — за информацию у китайского информатора по имени Ли Вэй, который шепнул ему: «Бригада Санта-Фе идёт на юг. Рубят всё, что стоит на пути. Даже церкви».

Кейд не знал, зачем ему это нужно. Он не искал справедливости. Не мстил. Просто чувствовал: где-то там, за горизонтом, его ждёт нечто большее, чем бегство. Может, покой. А может — последний шанс.

На третий день пути он увидел дым.

Не лагерный, не костровой — чёрный, густой, с запахом гари, машинного масла и свежеспиленной сосны. За холмом, где раньше паслись стада длиннорогих быков, теперь стояли деревянные бараки, рельсы и краны. Люди в униформе — синие рубашки, кожаные пояса, фуражки с золотой нашивкой «SF & Co.» — рубили заборы ранчо, как будто те были просто сорняками на их пути. Один из них даже пел, пока пилил столб: «Railroad Bill, he’s a mighty man…» — песня, которую пели все, кто строил железные дороги. Только теперь она звучала не как гимн свободе, а как похоронный марш для старого мира.

Ранчо «Двойной Ястреб» принадлежало семье Харперов — отцу, двум сыновьям и дочери по имени Элли, которой тогда было лет пятнадцать. Именно она лечила Кейда от лихорадки, когда он лежал полумёртвый в канаве под Тринидадом, после перестрелки с рейнджерами. Она промывала его раны ромашкой, варила отвар из коры ивы, а ночью сидела рядом, держа его за руку, чтобы он не ушёл в тьму. Он не знал, помнят ли они его. Но он помнил её руки — тёплые, уверенные, не боявшиеся крови. И голос, тихий, как шелест травы: «Ты выживешь. Потому что ты ещё не всё отдал этому миру».

Теперь дом Харперов горел.

Пламя лизало крышу, дым клубился в небо, как молитва, которую никто не услышит. Кейд спешился у края поля, привязал коня к остаткам забора и наблюдал. Трое рабочих толкали старика — отца Харперов — к телеге. Старик держал в руках потрёпанную Библию и фотографию жены, умершей десять лет назад от тифа. Его лицо было иссечено морщинами, но глаза — горели.

Один из рабочих, в фуражке с золотой нашивкой и часами на цепочке (значит, не простой работник, а инспектор), кричал:

— Это земля федерального проекта! Ваше право аннулировано! Убирайтесь, пока не вызвали шерифа!

— Мы здесь живём с 1868 года! — хрипел старик, сжимая Библию. — Эта земля — наша по закону! По актам Гомстеда!

— Закон? — усмехнулся чиновник, поправляя перчатки. — Закон теперь едет на паровозе, дедушка. А ты — на кладбище.

Кейд не стал подходить. Не стал кричать. Он просто вынул из седельной сумки бутылку виски — последнюю, что осталась после Лас-Вегаса — сделал глоток и медленно направился к группе. Его шаги были тихими, но каждый — как удар сердца.

— Проблема в том, — сказал он, останавливаясь в десяти шагах, — что паровоз не может ехать без рельсов. А рельсы не могут лежать на земле, которую никто не защищает.

Чиновник обернулся. Его взгляд скользнул по потрёпанной куртке, по пыльным сапогам, по револьверу на бедре — не новому, не блестящему, а потёртому, с царапинами от сотен выстрелов.

— А ты кто такой, странник?

— Никто, — ответил Кейд. — Просто прохожий, который не любит, когда жгут дома перед завтраком.

Один из рабочих — парень с выбитым зубом — потянулся к кобуре. Кейд не двинулся. Только чуть приподнял бровь, и в его глазах мелькнуло то, что заставило бы замереть даже волка.

— Стреляй, — сказал он. — И я покажу тебе, как быстро твои кости станут частью этого фундамента.

Молчание. Ветер гнал пепел по выжженной земле. Где-то вдалеке завыл койот — одинокий, как сам Кейд.

Чиновник сжал челюсти. Он знал: этот человек не блефует. Такие, как он, не приходят без причины. И не уходят без крови.

— Ты заплатишь за это, — прошипел он. — Компания не прощает вмешательства.

— А я не прошу прощения, — ответил Кейд. — Я предлагаю сделку. Вы уходите. Сейчас. И не возвращаетесь, пока Харперы сами не решат уехать. Иначе… — он кивнул на мешок у седла. — У меня есть деньги. И связи. И желание сделать так, чтобы ваш паровоз сошёл с рельсов прямо в пропасть.

Это была блеф.

Но блеф, подкреплённый холодным взглядом, репутацией и уверенностью человека, который уже потерял всё, кроме жизни, — самый опасный вид правды.

Чиновник колебался. Он знал, что Санта-Фе платит за тишину, а не за скандалы. А этот парень — он создаст шум. Большой.

— Уходим, — бросил он наконец.

Когда они уехали на телеге, поднимая столб пыли, старик Харпер подошёл к Кейду. Его руки дрожали, но голос — нет.

— Ты… МакКаллан?

— Был таким, — ответил Кейд.

— Почему ты помог?

— Не знаю. Может, потому что однажды ты дал мне воды, когда я не стоил и цента. А твоя дочь… — он замолчал. Не хотел произносить её имя. Не сейчас.

Он достал из мешка тысячу долларов — почти всё, что осталось после Лас-Вегаса. Банкноты были потрёпаны, но настоящие.

— На новый забор. И на адвоката. Если они вернутся — пусть приходят ко мне.

— А ты куда? — спросил старик.

Кейд посмотрел на запад, где солнце садилось за рельсами, будто пытаясь убежать от них. Там, за горизонтом, начиналась пустыня, где ещё не ступала нога инженера, не легла ни одна шпала.

— Туда, где ещё не проложили дорогу.

Он сел на коня и уехал, не оглядываясь. Но в тот вечер по всему округу — от ранчо до железнодорожных будок — пошла молва:

«Есть человек, который не боится железных дорог».

А в офисе Санта-Фе в Альбукерке уже составляли его описание.

И готовили ответ.

Глава 3

Предложение, от которого нельзя отказаться

Городок назывался Серебряный Ручей — по старой легенде, будто однажды здесь, в русле высохшей реки, пастух нашёл самородок величиной с кулак. Но это было до того, как река высохла окончательно, задушенная песками и жаждой. До того, как последние мины закрыли, уволив сотни рабочих, которые ушли на юг, где строили железные дороги. И до того, как последний почтовый дилижанс перестал заезжать сюда — слишком дорого, слишком далеко, слишком бесполезно.

Теперь Серебряный Ручей жил за счёт проезжих — тех, кто бежал от закона, искал золото в пустых шахтах или просто заблудился между мирами: старым и новым.

Кейд приехал туда под дождём. Не настоящим — пустынным, редким, едва смочившим пыль на дороге, оставив после себя запах озона и мокрой глины. Он чувствовал: этот дождь — не благословение, а предупреждение. Вода в пустыне — всегда ловушка. Она даёт надежду, а потом уходит, оставляя ещё большую жажду.

Он остановился у единственного салуна — «Усталого Мула». Название было выведено на вывеске кривыми буквами, краска облупилась, но внутри пахло кофе, жареным мясом и табаком — знаки цивилизации, даже если она держится на последнем дыхании.

Хозяйка, женщина с лицом, иссечённым годами и солнцем, сразу поняла: этот не будет пить много. Он будет смотреть. Слушать. Ждать. Она поставила перед ним чашку кофе без слов — чёрного, крепкого, как ночь над пустыней.

Кейд занял столик в углу, спиной к стене, лицом ко входу. Привычка, выстраданная годами. Он заказал кофе — виски кончился ещё вчера, а деньги теперь считались. Он стал наблюдать.

В салуне было тихо. Два фермера в потрёпанных шляпах играли в домино, время от времени бросая взгляды на дверь — будто ждали, что войдёт тот, кто отберёт их землю. Бармен, бывший ковбой с отсутствующим пальцем на левой руке, точил нож о точильный камень — медленно, методично, как будто готовился к чему-то.

И только один человек сидел у окна, спиной к двери — что уже само по себе было странно. На Западе никто не садится спиной к входу. Либо он глупец… либо он уверен, что его не тронут. Либо он знает: он сам — угроза.

Кейд знал: это не глупец.

Через час незнакомец встал и подошёл. Он был одет в чёрный костюм из тонкой шерсти — не по погоде, не по месту. Рубашка — белоснежная, галстук-бабочка аккуратно завязан. На пальце — массивный перстень с гравировкой: SF & Co., а под ним — девиз: «Progresus per Ferrum» («Прогресс через железо»). Кейд видел такие кольца у агентов крупных компаний. Они носили их не для красоты, а как печать власти.

— Кейд МакКаллан, — сказал он, не спрашивая. Голос — мягкий, почти учтивый, но с металлом под поверхностью. — Я слышал, ты не боишься железных дорог.

— Я не боюсь многого, — ответил Кейд, не поднимая глаз. — Особенно тех, кто платит за слова.

Незнакомец улыбнулся. У него были слишком белые зубы для этого места — видимо, чистил их пастой из Нью-Йорка, а не древесной золой, как все остальные.

— Меня зовут Эдгар Вейн. Я представляю интересы компании «Санта-Фе». Мы знаем, что ты помог Харперам. Мы также знаем, что ты выиграл восемь тысяч в Лас-Вегасе… и потратил тысячу на благотворительность. Интересное сочетание.

— Я щедрый человек, — сухо сказал Кейд.

— Нет. Ты уставший человек. И мы можем дать тебе то, чего ты хочешь больше всего: покой.

Он положил на стол конверт. Толстый. Запечатанный воском с тем же логотипом — чёрный коготь на красном фоне. Кейд узнал его. Такие печати ставили на документы, связанные с «Чёрными Когтями». Но он не подал виду.

— Поезд №47. Отправление из Альбукерке через пять дней. Груз — не твоё дело. Твоя задача — сопровождать его до Тулсы. Без инцидентов. Без любопытства. Просто быть рядом. Как… наблюдатель.

— И сколько за это?

— Пятьдесят тысяч долларов. Аванс — десять тысяч. Остальное — по прибытии. В золоте. Без вопросов.

Кейд медленно поднял взгляд. В глазах — ни удивления, ни жадности. Только расчёт. Он знал: такие деньги не дают просто так. За них всегда берут душу.

— Почему я?

— Потому что ты умеешь молчать. Потому что ты не герой, который станет спасать пассажиров. И потому что… — Вейн понизил голос, почти шепотом, — мы знаем, кто ты. И знаем, что ты хочешь исчезнуть. Этот груз — твой билет в новую жизнь. Или в могилу. Выбор за тобой.

Кейд открыл конверт. Внутри — пачка банкнот нового образца и билет первого класса на поезд №47. На обратной стороне билета — едва заметная пометка карандашом: «13B».

Он не верил в удачу. Но верил в сделки. А эта была слишком выгодной, чтобы быть честной. И всё же…

— Я уеду завтра, — сказал он.

— Отлично, — кивнул Вейн. — Поезд ждёт.

Когда незнакомец ушёл, Кейд допил остывший кофе. Он знал: за этим предложением — ловушка. Но ловушки бывают разные. Некоторые — смертельные. Другие — шанс.

А он уже слишком долго жил без шансов.

Он сложил деньги, проверил револьвер — три патрона в барабане, два в кармане — и вышел на улицу. Дождь прекратился. Над городом повисла тишина — та самая, что бывает перед бурей.

Или перед концом.

Но впервые за долгое время Кейд почувствовал: он снова часть чего-то большего.

Даже если это — путь к гибели.

Глава 4

Пассажирка №13

Вокзал в Альбукерке был построен из стали, стекла и амбиций. Он пах машинным маслом, свежей краской и будущим — тем самым, что не оставляло места для людей вроде Кейда. Здесь уже не было пыли, не было коновязей, не было мужчин с револьверами на бедре. Вместо этого — электрические лампы, расписания на досках, женщины в шляпках с перьями и дети, держащиеся за руки матерей в перчатках. Это был мир, где законы писались не кровью, а чернилами. И Кейд чувствовал себя в нём чужим, как волк в церкви.

Он стоял у перрона, держа в руке билет первого класса и мешок с оружием, спрятанным под длинной курткой. Поезд №47 уже ждал: длинный, чёрный, с паром, клубящимся из трубы, как дыхание дракона, проглотившего целый город. На борту — надпись золотыми буквами: «Santa Fe Railway — Connecting the Nation». Связывая нацию. Но за счёт чего? — думал Кейд. За счёт земель, жизней, молчания?

Он прошёл мимо проводника, не говоря ни слова. Тот лишь кивнул — Вейн уже всё устроил. Возможно, даже заплатил за молчание. Возможно, пригрозил. На Западе разницы почти нет.

Кейд занял своё место в первом классе: отдельное купе у окна, кожаные сиденья, бутылка бурбона в ящике, газета «The Albuquerque Morning Journal» на столике. Роскошь, которую он никогда не просил, но теперь мог себе позволить — хоть на один день. Он не тронул бурбон. Не стал читать газету. Просто сел, положил руку на колено — близко к револьверу — и стал смотреть в окно.

Поезд тронулся ровно в 9:00. Колёса застучали по рельсам, ритмично, как сердце нового мира. Город начал исчезать за спиной, как старая обида, которую больше не хочется помнить.

Через полчаса в коридоре раздался шум. Голос проводника, раздражённый, с ноткой страха:

— Мэм, ваше место — в третьем классе. Это купе первого. Только для пассажиров с билетами соответствующего класса.

— Я знаю, где моё место, — ответил женский голос. Спокойный. Твёрдый. Без просьбы. Без страха.

Кейд поднял глаза.

В дверях стояла девушка лет двадцати пяти. Высокая, стройная, в простом дорожном платье цвета пыли, с высоким воротом и длинными рукавами — не мода, а защита от солнца и взглядов. На голове — потрёпанная шляпа, на плече — сумка из грубой кожи, в руке — билет, сложенный вчетверо. Но главное — её глаза. Серо-зелёные, как мох на камне после дождя. Они смотрели так, будто видели всё — и прощали ничто.

— Простите, — сказала она, обращаясь к Кейду, будто проводник уже не существовал. — Похоже, произошла ошибка. Меня записали в это купе. Место №13.

Кейд взглянул на свой билет. Рядом с его местом значилось: 13B. А напротив — 13A.

— Ошибки не было, — сказал он. — Вы — моя соседка.

Проводник фыркнул, но отступил. Он знал: спорить с пассажиром первого класса — себе дороже. Особенно если тот выглядит так, будто может выстрелить, не моргнув.

Девушка вошла, закрыла дверь и села напротив, не снимая перчаток. На левой руке — тонкая золотая цепочка с медальоном. Внутри, скорее всего, фото. Возможно, того самого брата.

— Элли Харпер, — представилась она.

Кейд чуть не подавился кофе. Не от неожиданности — он уже чувствовал, что это она. Но от того, как легко имя сорвалось с её губ. Как будто она ждала этой встречи.

— Харпер? Из ранчо «Двойной Ястреб»?

— Младшая дочь, — кивнула она. — Вы — тот, кто дал отцу тысячу долларов. Он до сих пор не может поверить, что вы вернулись… хотя вы и не возвращались.

— Я не возвращался, — сказал Кейд. — Просто еду дальше.

Она улыбнулась — впервые. Улыбка была острой, как лезвие. Не добрая. Не насмешливая. Испытующая.

— Забавно. Потому что я тоже еду в Тулсу. И тоже не просто так.

Он прищурился. Она не журналистка. Журналистки носят блокноты, задают вопросы слишком быстро. Эта — наблюдает. Молчит. Ждёт.

— Журналистка?

— Почему вы так решили?

— Потому что только журналисты задают вопросы, делая вид, что отвечают.

Она рассмеялась — искренне, без притворства. Звук этот был неожиданно тёплым в этом холодном металлическом мире, где всё — по расписанию, по правилам, по цене.

— Нет, — сказала она. — Я ищу брата. Джеймса. Он работал инженером на линии Санта-Фе. Последнее письмо получил в Альбукерке. Больше — тишина. Компания говорит, что он уволился. Но он бы не ушёл, не предупредив. Он знал, что я одна. Что отец… сломлен.

Кейд молчал. Он знал, как компания «решает» проблемы с неудобными сотрудниками. Иногда — высылкой. Иногда — долговой ямой. А иногда — просто исчезновением. Тело находят через год в каньоне, с запиской: «Самоубийство».

— Может, он просто нашёл кого-то другого? — спросил он, чтобы проверить. Чтобы увидеть, как она отреагирует.

Элли посмотрела прямо в глаза. В её взгляде — ни слёз, ни отчаяния. Только сталь.

— Или его заставили исчезнуть. Как многих других.

Между ними повисло молчание. Не неловкое — напряжённое. Как перед грозой. Как перед выстрелом.

— Вы не просто пассажир, — сказала она через минуту. — Вы здесь по заданию. От Санта-Фе?

— Я здесь, чтобы доехать до Тулсы, — уклонился он.

— Тогда почему вас пустили в первый класс без очереди? Почему проводник смотрит на вас, как на бога? И почему у вас под пиджаком — револьвер, а не бутылка?

Кейд медленно отставил чашку. Она права. Он не скрывает оружие — он носит его как вторую кожу.

— Вы слишком много замечаете, мисс Харпер.

— А вы слишком мало говорите, мистер МакКаллан.

Он не удивился, что она знает его имя. Видимо, отец рассказал. Или, может, она читала газеты. Возможно, даже слышала легенду о «Пепельном Джеке».

Поезд выехал на открытую равнину. Солнце садилось, окрашивая рельсы в кроваво-красный цвет. Элли смотрела в окно, но Кейд чувствовал: она наблюдает за ним даже в отражении. Она не доверяет ему. Но и не боится.

Он не доверял никому. Особенно женщинам с глазами, которые видят правду.

Но впервые за долгое время ему не хотелось быть одному.

— Если ваш брат был на этой линии, — сказал он тихо, — я помогу найти его. Но не потому, что мне нравятся истории. А потому что… Санта-Фе должна платить по счетам.

Элли повернулась к нему. В её взгляде — не благодарность, а вызов.

— Хорошо, — сказала она. — Но знайте: если вы работаете на них — я найду способ вас остановить.

— А если нет?

Она улыбнулась снова. На этот раз — мягче. Почти по-человечески.

— Тогда, может, я вам поверю.

Поезд мчался сквозь пустыню. А в купе №13 между двумя людьми, каждый из которых скрывал правду, зарождалось нечто большее, чем союз.

Что-то хрупкое. Опасное.

И неизбежное.

Глава 5

Первые атаки