Бесплатный фрагмент - Тульский Зубодёр

Глава 1. Офисный набор

Комната пахла пылью, старым деревом и страхом. Последний исходил от человека, прикрученного изолентой к венскому стулу. Его звали Антон, но в последние полчаса он забыл об этом.

Перед ним, на покрытой клеёнкой кухонной табуретке, другой человек — тот, кто принёс изоленту — медленно, с болезненной аккуратностью, раскладывал предметы из кожаного дипломата. Они ложились на ткань с тихим, зловещим клац-клац-клац.

Не пистолет. Не нож.

Щипцы. Зеркальце на длинной ручке. Зонд с крючком. Небольшой молоточек. Блестящий шпатель.

— Вы… вы стоматолог? — выдавил Антон, и его голос дрогнул на последнем слоге.

Человек за табуреткой не поднял глаз. Он поправил резиновые перчатки, чтобы не было ни одной морщинки.

— Стоматолог, — повторил он задумчиво, как бы пробуя слово на вкус. Голос был низким, ровным, без эмоций. Как гул трансформатора. — Нет. Стоматолог лечит. А я… я извлекаю. Информацию. Осколки правды. Ненужные зубы.

Он взял в перчатках щипцы, повертел их перед единственной лампочкой, висящей на проводе. Свет играл на хромированной стали.

— Всё началось с моей бабушки, понимаешь?.. Весь её век был — сталелитейный цех в Череповце. Медаль «Труженик тыла» — бабушка скромно прятала в ситцевом платочке в шифоньере на средней полке. А стальные волю и характер, моя Татьяна Семёновна утаить не могла.

Антон попытался пошевелиться. Изолента звонко затрещала.

— Она меня воспитывала. Её методы были просты. За проступок — стояние в углу на гречке. Коленями. Час.

А за трусость… — Зубодёр взял зонд с крючком, провёл им по воздуху, почти ласково. — За трусость был особый разговор. «Мальчик должен быть твёрдым, как рельс, и прямым, как стрела», — говорила она. И кормила после этого пирогами с капустой. Таких пирогов, ты в жизни не ел. Корочка хрустит, а внутри — дымящаяся, щедрая начинка. Рай за послушание.

Он отложил зонд, взял маленький молоточек. Постучал им по ладони. Тупой, негромкий звук.

— Но главное, чему она научила, звучало так: «Не отсвечивай, внучек. Сияние — для дураков и фонарей. Настоящая работа делается в тишине. В темноте. Без лишнего блеска». —

Он наклонился к Антону, и в его глазах, плоских и тёмных, как старые пломбы, не отразилось ничего. — Я усвоил. Никакого блеска. Только суть. И теперь, у тебя юноша, проблема. Ты отсвечиваешь. Ты сияешь, как ёлочная гирлянда в тёмном переулке. Ты рассказал не тем людям о патефоне. Ты нарушил тишину.

Антон судорожно задрожал. Стул заскрипел.

— Я ничего не знаю! Я просто передал посылку!

— Видишь ли, — Зубодел мягким движением приставил холодное зеркальце к щеке Антона, заглядывая ему в рот, будто изучая кариес, — понимаешь, чтобы получить что-то ценное, нужно открыть доступ. Аккуратно. Без паники. А иногда нужно… просто расширить канал.

Он отложил зеркальце и снова взял щипцы. Медленно. Ритуально.

— Так вот. Тот патефон. Где он сейчас? Не торопись. Подумай. Представь вкус пирога. И помни о тишине. Её так мило слушать. Пока она есть…

В комнате повисла тишина, густая, как вата. Прерываемая только тяжёлым дыханием Антона и тихим скрипом латексных перчаток, сжимающих рукоять щипцов.

Это был не вопрос. Это было начало процедуры.

Глава 2. Ненужный свидетель

Тишину в комнате разорвал не крик Антона. Её порвал тонкий, навязчивый вибрирующий гудок. Он шёл из кармана плаща доктора.

Зубодёр замер. Щипцы в его руке остановились в сантиметре от раскрытого рта Антона, который уже зажмурился в ожидании конца. Не моргнув, Зубодёр опустил инструмент, снял перчатку и достал из кармана устройство. Это был монолитный кирпичик «Nokia», цвет корпуса слился с потёртой краской в сумраке. Экран светился ядовито-зелёным.

Он нажал кнопку и поднёс аппарат к уху.

— Да.

Прослушал. Лицо, и до того неподвижное, стало похоже на маску из старой кожи.

— Понял. Через сорок минут.

Он положил трубку, не прощаясь, и с той же методичной педантичностью начал складывать инструменты обратно в дипломат. Клац-клац-клац. Каждый на своё место в бархатных ложах.

Антон, всё ещё прикрученный к стулу, осторожно приоткрыл один глаз.

— Всё… всё?

— Всё пока, — без интонации ответил Зубодёр, защёлкивая замки. Он поднял глаза на Антона, и при тусклом свете лампочки в его полуоткрытом рту блеснуло холодное золото. На двух клыках — коронки. На левом — аккуратно выгравированный серп. На правом — чёткий молот. Советская геральдика, вплавленная в золото на века.

— Ты получил отсрочку. Используй её с умом. Подумай о патефоне. Я позвоню.

Он встал, снял вторую перчатку, свернул её в аккуратный рулончик и сунул в тот же карман, что и телефон. Взглянул на часы — советские «Полёт» на кожаном ремешке. Развернулся и вышел, не оглянувшись, притворив за собой дверь в полуподвал старого питерского дома.

На улице моросил холодный дождь. Зубодёр, подняв воротник, зашагал к своей машине.

Его мозг уже работал над новой задачей: встреча в коттеджном посёлке «Северные Зори». Ключевой свидетель.

В это же самое время Максим Филимонов, инструктор по йоге с хроническим невезением в делах земных и с верой в упругую карму, нервно проверял навигатор в своём умотанном, но по прежнему бодром хюндае. «Яндекс Карты» показывали поворот через сто метров, но вокруг были только тёмный лес и непролазная дорога.

Дом 45… Чёрт, где этот поворот?» — бормотал он, отвлекаясь на огромный торт на пассажирском сиденье. На крышке торта розовой глазурью было душевно выведено: «Ниночка, 5 лет в раю!».

Волей судьбы, Макс свернул не там. На неприметную грунтовку. И упёрся в точно такой же тёмно-бордовый коттедж, как на фото в объявлении. «Ну, наконец-то!» — выдохнул Максим, вытащил из багажника сумку с шариками, бутылку игристого «Абрау-Дюрсо» и, прихватив торт, поспешил к двери под моросящим дождём.

Дверь была приоткрыта. «Странно», — мелькнуло у него. Но романтический порыв был сильнее. Он толкнул дверь ногой.

— Сюрприз, крошка! — крикнул он, вваливаясь в прихожую.

В гостиной, у камина, в котором не горел огонь, стоял высокий мужчина в плаще. Он только что положил на журнальный столик кожаный дипломат и повернулся на звук. Их взгляды встретились.

Максим увидел сухое, жёсткое лицо, на котором время и профессиональная привычка к отсутствию эмоций вырезали бесстрастные линии.

Увидел плоские, тёмные глаза. И как тот, в ответ на его идиотскую улыбку, слегка приоткрыл рот — возможно, от удивления. В тусклом свете люстры Максиму блеснули два золотых клыка. Чёткий серп. Явственный молот.

Молчание повисло в воздухе, густое, как крем на торте в руках Максима.

— Э… — выдавил Макс, чувствуя, как ледяная волна прокатывается от копчика до затылка. — Я, кажется, не туда…

В этот момент снаружи, на подъездной дорожке, резко, с хрустом гравия, затормозили две чёрные иномарки. Хлопнули двери. Послышались грубые голоса.

Человек с золотыми коронками — взглянул на Максима. Посмотрел на его торт. На шарики в виде сердец. Мгновенная, холодная калькуляция промелькнула в его глазах. Он не знал, кто этот идиот. Но он уже был здесь. И сейчас сюда войдут другие. Не те, кого он ждал.

Он шагнул вперёд, отшвырнул дипломат под диван, и его рука, быстрая и цепкая, как стальной хват, обхватила запястье Максима.

— Молчи, — прозвучало тихо, но с такой неоспоримой силой, что Максим инстинктивно замолк. В глазах незнакомца читался простой и страшный приказ: «Не отсвечивай».

Дверь с грохотом распахнулась.

Глава 3. Невольный союз, или Держи его за клыки

В дверной проём втиснулись три фигуры в спортивных костюмах, от которых пахло дешёвым парфюмом и мокрой собачьей шерстью. Лидер, лысый, с шеей борца сумо, держал в руке не пистолет, а бейсбольную биту с наклейкой «Любимому папе». Он окинул взглядом комнату: суровый мужик в плаще, держащий за руку другого, растерянного, с тортом в виде развороченного сердца.

— Шухер? — хрипло спросил лысый, водя битой между Максимом и Зубодёром. — А где Сергей? Кто вы вообще?

Максим, чей мозг отключился на «Шухер?», действовал на чистом инстинкте выживания и многолетней привычки заполнять неловкие паузы на своих уроках йоги. Он сияюще улыбнулся, поднял торт и выдавил голосом ведущего корпоратива:

— Сюрприз! Поздравляем Сергея с… повышением! Мы из коллектива! Это брат жены, — он ткнул большим пальцем в каменное лицо Зубодёра, не отпускавшего его запястье. — Он… приехал издалека. С Севера. Торт, кстати, фирменный, «Радость моя»!

Один из громил, тощий, с лицом хорька, потянулся к торту.

— «Ниночка, 5 лет в раю», — прочёл он вслух надпись и хмыкнул. — Это какое повышение-то, в рай? Менты что-ли?

Лысый отпихнул его битой.

— Молчать. Ты брат жены? — прищурился он на Зубодёра.

Зуболом медленно повернул голову. В его глазах была пустота, в которой потонуло не мало душ. Он приоткрыл рот, будто собираясь что-то сказать, и свет снова блеснул на золотых коронках. Серп и молот.

— Он стоматолог! — выпалил Максим, чувствуя, как железная хватка на его запястье сжимается до хруста. — Золотые руки! Эти… коронки — он себе сам поставил! Демонстрация работы! Мы хотели Сергею визитку дать, у него там проблемы с премолярами, кажется…

Зубодёр наконец заговорил. Его голос прозвучал как скрип несмазанной двери в морге.

— Я здесь по частному вызову. Осмотр. Свет плохой. Анестезии нет. — Он посмотрел прямо на лысого. — У вас виден недокус и скрежет. Это приводит к дисфункции височно-нижнечелюстного сустава. И к мигреням. Хотите, проверю?

Он сделал шаг вперёд, отпустив Максима. Его рука потянулась к внутреннему карману плаща.

Лысый тип, повидавший в жизни многое, отступил на шаг. Мысль о стоматологическом осмотре здесь и сейчас, показалась ему страннее и страшнее обычной разборки. Его взгляд упал на дипломат Зубодёра, торчащий из-под дивана.

— А это что?

— Инструменты, — ровно ответил Зуболом. — Ротационные и ручные. Хотите посмотреть?

Боры, фрезы, диски..

Тут вмешался хорёк. Его внимание привлек Максим, который, пользуясь моментом, пытался незаметно просунуть руку в карман куртки, где лежал телефон.

— Эй, ты! Чел с тортом! Руки из карманов!

Макс дёрнулся. Из кармана выпал не телефон. Вылетел маленький, розовый, вибрирующий предмет. Он упал на паркет с тихим пластиковым шлепком и зажужжал, подпрыгивая. Все замерли, глядя на него.

Это была массажная ручка. В форме дельфинчика. Для снятия напряжения с шеи. С вибрацией.

В наступившей тишине жужжание дельфинчика звучало непристойно громко.

Лысый покраснел от возмущения.

— Это что за… Ты вообще кто, клоун?

— Это антистресс! — почти взвизгнул Максим, бросаясь поднимать дельфинчика. — У нас в студии… для клиентов… вы же все в напряжении!

Этой секунды неловкости хватило. Зубодёр двинулся. Не быстро, но убийственно эффективно. Его кастет (потом Максим поклянётся, что это была рукоять от стоматологического зеркала) описал короткую дугу и встретился с виском хорька. Тот сложился, как пустой костюм. Лысый взревел и замахнулся битой, но Зубодёр, пригнувшись, пнул журнальный столик ему под ноги. Тот полетел вперёд, цепляя торт. Розовый крем веером размазался по лицу и майке лысого.

Третий громила полез за пазуху, но Макс, действуя на адреналине и отчаянии, швырнул в него единственное, что было у него в свободной руке, — «Дюрсо». Игристое попало тому в солнечное сплетение, он «уфкнул» и сел. Бутылка, не разбившись, покатилась по полу.

Дантист был уже у дивана. Он выхватил дипломат, схватил за шиворот задыхающегося от крема лысого и коротко, без злобы, по-деловому, ударил его головой о косяк двери. Тот затих. Затем он взглянул на Максима.

— Бежим. Сейчас.

— Куда?! — завопил Максим, глядя на поле боя, усеянное телами, кремом и неугомонным дельфином.

— В лес. Пока не приехали остальные.

Он вытолкнул Максима в дверь, в промозглую ночь и дождь. Шипучку Зубодёр подхватил на выходе. Зубных дел мастер наступил на торт, и розовый крем с малиновым джемом назойливо поволоклись за его классическим, строгим ботинком.

Так начался их побег. Инструктор по йоге, издающий запах страха и малины, и Зубодёр из Тулы, чьи золотые «тройки» предательски поблёскивали в темноте, а на правой подошве хлюпал праздничный торт.

Глава 4. Беглецы и предчувствие Нины

Лес за коттеджным посёлком был не живописным, а казённым — ельник, посаженный ровными рядами, между которыми бежали, спотыкаясь о корни, два силуэта.

— Куда мы… куда мы бежим? — задыхался Максим. Его ноги, привыкшие к коврику для йоги, путались в промокших джинсах. — Мне… мне нужно позвонить Нине!

— Молчи и беги, — бросил Зубодёр, не оборачиваясь. Его дыхание было ровным, как тиканье метронома. Лишь подошва с прилипшим тортом издавала при каждом шаге влажное чмоканье. Он держал в одной руке дипломат, в другой — непочатую бутылку, как трофей.

— Но она же ждёт! Я сказал, что к десяти буду! — голос Максима срывался на фальцет. Его мозг, миновав стадию шока, теперь лихорадочно проигрывал грядущий разговор с женой. Это было страшнее встречи с людьми с битой. — Она будет звонить… Она подумает, что я… что я опять…

— Опять что? — спросил Зубодёр, резко останавливаясь перед ручьём. Он обернулся, и в лесной темноте его лицо было похоже на каменную глыбу. Золотые клыки навязчиво блестели.

— Опять всё просру! — выдохнул Максим с отчаянием истины. — В прошлый раз я забыл про годовщину её родителей, а потом привёз в подарок её маме тот же самый чайник, что она подарила нам на свадьбу! Месяц спал на балконе! В позе мёртвого жука, потому что диван она заняла кошкой!

Доктор смерил его долгим, непонимающим взглядом. Проблемы этого человека лежали за гранью его реальности.

— Позвонить не сможешь. Тебя уже ищут. По номеру найдут за минуту.

Максим похолодел.

— А твой телефон? Дай позвонить! Я скажу, что… что у меня сломался!

Зубодёр с отвращением, будто ему предложили пожевать дерьмо, потрогал карман с «Нокией».

— Нет. Это рабочий. Не для… этого.

— Для чего «этого»?! Это моя жена! Она волнуется! — Максим полез в свой карман, но телефон, конечно, остался в коттедже, вместе с дельфинчиком и остатками его старой бесперспективной жизни.

Вдруг в лесу, далеко, но отчётливо, завыла сирена. Одна. Потом другая. С воем, раскатывающимся между ёлками.

Зубодёр мгновенно преобразился. Вся ему неведомая доселе эмпатия, в моменте растворилась в лесном влажном воздухе. Он схватил Максима за куртку.

— Вперёд. Через ручей. Быстро.

Они перебрались, промочив ноги по колено. Зубодёр, не выпуская из рук пенистое, повёл их вглубь, в самую чащу, где ряды елей смыкались в непроглядную стену. Вскоре он нашёл то, что искал — полуразвалившийся блиндаж военных времён, засыпанный хвоей. Затолкал Максима внутрь. Пахло сыростью, грибами и тоской. Дантист достал из дипломата не инструмент, а маленький, но мощный фонарик, закрепил его на потолке из коряг. Свет выхватил из тьмы их испачканные лица.

— Сиди. Не шуми, — приказал Доктор, ставя бутылку на земляной пол. Он приоткрыл дипломат и вынул… карту Ленобласти на плотной бумаге, сложенную вчетверо, и компас. На карту он положил простой карандаш.

Максим смотрел на него, дрожа от холода и осознания всей глубины своего падения. Он не купил продукты на неделю. Он не заплатил за кружок сына. Он даже не забронировал тот правильный коттедж. И теперь он сидит в блиндаже с маньяком-стоматологом, а Нина… О, боги. Нина.

— Она подумает, что я ей изменяю, — прошептал он в тишину, словно признаваясь самому себе в самом страшном. — Она всегда говорит: «Макс, если ты опять налажаешь, лучше сразу скажи, что у тебя есть любовница. Это хоть как-то объяснит твой идиотизм». А я не изменяю ей! Я просто идиот!

Зубодрал, изучавший карту, даже не взглянул на него.

— Жена должна внушать уважение. А не страх и истерику.

— Она и внушает! — горячо возразил Максим. — Она бухгалтер! У неё всё по полочкам! И мои полочки тоже! А я… я как щенок, который знает, что нагадил в тапок, ещё до того, как она скажет! У неё взгляд такой… металлический.

Зубодёр наконец поднял глаза. Взгляд его тоже был холодный. Но другого сорта. Обчекапишься на месте. Сдашь и мочу и кровь одновременно.

— Металл требует закалки, а не скулёжа. Ты сейчас не в тапке. Ты в дерьме по уши. И твоя жена — последняя из проблем. Понял?

Максим понял. И от этого стало ещё страшнее. Потому что Нина с её «взглядом» по крайней мере была чем-то знакомым, хоть и пугающим. А то, что ждало его снаружи блиндажа и по ту сторону карты этого мрачного типа, было абсолютно неизвестно. И в этой неизвестности не было ни одной знакомой, уютной полочки.

— Что мы будем делать? — тихо спросил он.

Дантист провёл карандашом по карте, поставил точку.

— Ждать. Потом идти. И найти патефон. Это единственный способ всё прекратить. И для тебя в том числе.

— А что в патефоне?

— Звук запредельной частоты, — не моргнув, сказал Зубодёр. — Демонтирует виниры на расстоянии 100 км. Очень ценный экземпляр.

Максим ему не поверил. Но и спросить больше не посмел. Он притих, обняв колени, и слушал, как за стеной блиндажа воет ветер и далёкие сирены. И думал о том, что Ниночка сейчас наверняка ставит его любимую кружку в дальний шкаф. Навсегда…