электронная
20
печатная A5
322
18+
Троянский конь

Бесплатный фрагмент - Троянский конь

Ох уж эти женщины! Часть первая

Объем:
40 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4483-5268-3
электронная
от 20
печатная A5
от 322

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Так восклицал он, молясь, и вняла ему дочь громовержца

Члены героя сделала легкими, ноги и руки,

И, приближаясь к нему, провещала крылатые речи:

И, приближаясь к нему, провещала крылатые речи:

«Ныне дерзай, Диомед, и без страха с троянами ратуй!

В перси тебе я послала отеческий дух сей бесстрашный…»

Гомер был любимым поэтом Кошкина. Нет, не так! Других стихов он просто не читал, а эти… Эти были любимы не сами по себе, а по причине причастности их к единственной страсти этого человека — к истории. А сейчас он вспомнил строки великого поэта античного мира по какой-то изощренной аналогии. Точнее — «антианалогии». Увы, у Виктора Николаевича Кошкина персональной «дочери громовержца» не было. Никто не вложил ему бесстрашного духа ни в «перси», ни в иные члены. А уж о том, чтобы «ратовать» с супругой…

Бледный, чуть дрожащий от ужаса, а больше от унижения, Виктор Кошкин не смел оторвать взгляд от линолеумного пола коридора. Его щуплая фигурка была готова провалиться сквозь дверь на лестничную площадку — только бы не ощутить на себе силу внушительных кулаков собственной жены — дражайшей Валентины Степановны.

— Ну, Валь, ты чего? — канючил он, не смея поднять голос до привычного, учительского, — воскресенье ведь… ну, посижу пару часиков у компьютера…

— Нет! — громыхнуло над ухом, и тяжелый кулак все-таки опустился на хрупкое мужское плечо, заставив его подозрительно хрустнуть, — что ты за мужик такой?! Другие, вон — пашут, не покладая рук, не зная ни суббот, ни воскресений; хоть какую-то копейку в дом несут… а ты?! А твоя история?!!

Виктор воскликнул — про себя, конечно, кто бы дал ему высказать возмущение вслух: «Историю не трожь! Это святое!!!»? Дело было не только в том, что Виктор Николаевич работал учителем истории в самой обычной школе славного курортного городка Геленджик, но и жил ею; с ней в голове вставал по утрам, и с нею же ложился вечером. Он чувствовал, что в силах сделать великое историческое открытие, прославиться в веках. А вот его жена, Валентина, женщина крепкого телосложения, и еще более стального характера, чувствовала… нет — она знала, что муж любит этот предмет гораздо больше нее самой, и оттого в силу особенностей женского характера ненавидела историю всей душой. Но изгнать из собственной жизни, а тем более, из Витькиной души, не могла. Потому что она — история — была единственной, кто приносил деньги в двухкомнатную квартиру Кошкиных. В виде зарплаты школьного учителя, конечно.

— Лучше бы ты в бабу какую втюрился, — в сердцах выпалила она, опуская могучую длань на второе плечо мужа, — я бы ее за космы оттаскала, да успокоилась бы!

За неимением под рукой женской прически, он вцепилась в мужскую, редкую до неприличия. Не в первый раз, кстати. Виктор мужественно терпел. Обычно после такой вспышки гнева Валентина отходила — в прямом и переносном смысле. Она тяжелыми шагами удалялась в спальню, показывая выпрямленной и напряженной спиной все презрение, какое только женщина могла выразить никчемному, на ее взгляд, мужичонке. Потом она с грохотом захлопывала за собой дверь, и это служило сигналом мужу — он шустро бежал в гостиную, где его всегда ждал компьютер.

Но сегодня погрузиться в виртуальный мир, где Кошкин уже не первый год пытался отыскать несообразности в трудах великих ученых мужей прошлого, не получилось. В женской руке вдруг оказался рюкзачок. Этот весьма полезный для многих, но не для семьи Кошкиных, предмет купил пару лет назад сам Виктор на заныканную от супруги внеплановую премию. Ох, и досталось же тогда ему! Слава богу, что туристский топорик, который сейчас лежал в рюкзаке, он купил позже; как и простенький компас, фляжку, и… все. На большее денег пока не хватало. Зачем он делал эти покупки, зная наперед, что получит очередную взбучку от супруги, а главное — что в его жизни никогда не наступит момент, когда он перейдет от виртуальных изысканий к реальным путешествиям? Кошкин и сам не смог ответить на этот вопрос — когда его задала Валентина.

А момент, между тем, наступил — прямо сейчас. Валентина, злорадно улыбаясь, ткнула новеньким, ни разу не использованным рюкзаком в грудь Кошкина, добавив его многострадальному телу еще один синяк.

— На, держи… историк, — почти пропела она обманчиво сладким голосом, — иди и не возвращайся, пока не заполнишь его…

Николаич не посмел возразить; в такие мгновенья вставать на пути намерений супруги было опасно для жизни. Он лишь вздохнул, и опять невольно вспомнил бессмертное творение эллинского слепца, которое знал наизусть:

Лютую, коей порода была от богов, не от смертных;

Лев головою, задом дракон и коза серединой,

Страшно дыхала она пожирающим пламенем бурным

Грозную он поразил…

Нет! Это не он; это Валентина поразила его единственным ударом могучей руки.

— Чем?! — вскричал Виктор уже на лестничной площадке, пролетев первый пролет благодаря могучему толчку под зад, которым наградила его благоверная посредством железной двери, — чем я наполню рюкзак, без копейки денег в кармане?

Карманов, кстати, тоже не было. Ни на футболке, ни на вытянутых в коленках трениках; когда-то в прошлом синего цвета. Видели бы Кошкина сейчас коллеги и ученики, которые (он надеялся) уважали его за недюжинную память, энциклопедические знания, и талант эти знания донести до умов детей!..

— Здравствуйте, Виктор Николаевич, — пропищал кто-то за спиной.

— Здорово, Николаич! — пробасил следом Николай, сосед с четвертого, верхнего этажа, — в поход собрался?

Мелкий, его сын Сашка, сейчас остановился на три ступени выше Кошкина, и потому мог смотреть учителю истории прямо в глаза. В его серых глазах Виктор Николаевич прочел то, что хотел — достаточную долю уважения и какое-то нетерпение; словно ребенок ожидал услышать от дяди Вити очередную интересную историю. Таких историй у Кошкина было великое множество, и пацан это знал. Но сейчас учитель не успел открыть рта, застигнутый врасплох неожиданным предложением:

— А поехали с нами, Николаич. По дороги Сашке какую-нибудь хрень и расскажешь.

Кошкин на «хрень» не обиделся; он знал, когда нужно и можно обижаться. На громогласного здоровяка Николая обижаться было невозможно. Он что думал, то и говорил; как хотел, так и жил. Имея широченные плечи, пудовые кулаки и налаженный бизнес в сфере продажи подержанных иномарок, он мог себе позволить это. В отличие от Кошкина. Виктор Николаевич открыл рот, чтобы вежливо отказаться, и, неожиданно — прежде всего, для самого себя — коротко выдохнул:

— Поехали!

Теперь Николаич вспомнил Гомера осознанно; почему-то подумалось, что сегодня сроки великого поэта древности будут его сопровождать на каждом шагу:

…смелого окрест возницы искал; и не долго

Кони нуждались в правителе; скоро достойный явился

Архептолем, Ифитид бесстрашный; ему он на коней

Быстрых взойти повелел и бразды к управлению вверил.

Какой-то ураган, именуемый безудержной энергией соседа (он же Архептолем-возница), занес его в престижный внедорожник, где уже ждала худенькая и стройная Людмила — соседка; мать Санька и, соответственно, жена Николая. Виктор не стал сравнивать ее с собственной половинкой. Несмотря ни на что, Валентину он любил, и был ей верен.

— До гроба, — шептал он ей в самые интимные моменты общего сосуществования.

Хотя, надо признать, попыток покушения на его верность пока никто не предпринимал — с его внешностью, застенчивостью, и совсем не престижной зарплатой. Со спины Кошкина можно было принять за подростка лет тринадцати-четырнадцати; в лицо ему давали (даже когда он этого не просил) на десяток лет больше сорока прожитых им. В общем — живи, и радуйся.

И Виктор Николаевич действительно возрадовался, прижимая к животу тощий рюкзачок, и принюхиваясь к волшебному запаху дорогой кожи автомобиля и неземной косметики Людмилы. А потом спохватился:

— А куда мы едем, Николай Петрович?

— Да вот, — громыхнул с водительского кресла сосед, — давно обещал Сашке дольмены показать.

— И мне интересно, — добавила Люда, — расскажете нам о них, Виктор Николаевич?

Кошкина не нужно было упрашивать. Говорить о загадках истории, а чем, если не загадкой, были таинственные дольмены, он мог часами — даже не в качестве платы за подаренную возможность провести интересно выходной день, а в силу уже указанной выше его страсти.

— Дольмены, — протянул он задумчиво, — таинственные мегалиты, которые неизвестно кто, неизвестно как, а главное — неизвестно зачем соорудил…

— Что тут таинственного? — теперь уже хохотнул Николай, поворачиваясь к заднему сидению, где вольготно расположились Кошкин и его младший сосед, — четыре каменные плиты, и пятая сверху — вместо крыши. Да, еще в одной отверстие продолблена; дырка. Я такую перфоратором за полчаса продолбил бы.

— Полчаса, — позволил хмыкнуть себе Виктор, — а вручную, без электроинструмента? Кстати, тут появляется еще одна загадка — зачем надо было долбить дырки, в которую нормальный человек пролезть не сможет?

— Эт точно, — подтвердил Николай, нажимая на клаксон, явно приветствуя какого-то знакомого, которого легко обогнал, — у меня в эту дырку с трудом голова поместилась. А вот Сашка, пожалуй, пролез бы. Да и ты бы, Николаич (добавил он, посмеиваясь), смог, если поднапрягся.

И опять Кошкин не обиделся. Он радовался жизни, хорошему дню, еще более прекрасной компании, которая везла его в замечательном автомобиле к эпохальным открытиям. Это не было предчувствием; просто Виктор Николаевич всю сознательную жизнь ждал их; почему бы им не случиться именно сегодня?

Николай не стал останавливаться у первого дольмена, включенного в обычный туристический маршрут, пролетел и поворот ко второму. Потому что народу тут, несмотря на сентябрь, было полно. К третьему, самому целому из череды древних сооружений, нужно было подниматься по крутому склону. Потому, наверное, народная тропа к нему сильно подзаросла. Точнее, никакой тропы тут не было. Сам Кошкин, несмотря на высокое звание историка, этот мегалит никогда не нашел бы. Но впереди пер Николай — как бульдозер, взявший на буксир сразу три «прицепа»; он излазил тут в отрочестве все окрестности. Сосед, наконец, остановился и широким жестом пригласил всех насладиться древним чудом.

— Никаких чудес! — решительно возразила Людмила, — сначала обедать.

Николай, который в качестве довеска к «прицепам» тащил еще и корзину внушительных размеров, повиновался беспрекословно — совсем так же, как исполнял приказы Валентины сам Кошкин. А может, и быстрее — учитывая энергию, которая в его могучем теле била через край. Виктор Николаевич застенчиво застыл рядом с дольменом, который тут действительно на удивление хорошо сохранился («Муха не писала», — заранее охарактеризовал его Николай), а соседская семья, включая младшего, Сашку, стремительно накрывала «поляну». Так выразился тот же Николай.

Кошкин мучительно подбирал слова, которыми он будет отказываться от приглашения к пикнику; даже хотел шмыгнуть в заросли каких-то кустарников, в которых скрывался мегалит, но не успел свершить ни первого, ни второго. Все та же могучая сила подхватила его, и Виктор Николаевич осознал собственное присутствие в мире уже сидящим на какой-то подстилке, надежно защищавшей его ранний простатит от холодной земли, с горбушкой безумно вкусного хлеба в одной руке и стаканом в другой.

Но помедли, мой Гектор, вина я вынесу чашу

Зевсу отцу возлиять и другим божествам вековечным;

После и сам ты, когда пожелаешь испить, укрепишься;

Мужу, трудом истомленному, силы вино обновляет

Ты же, мой сын, истомился, за граждан своих подвизаясь…

Троянский герой, как помнил Кошкин, от чаши хмельного напитка отказался.

— Интересно, — успел подумать историк, — смог бы он противостоять натиску Николая?

Очередной росток протеста Виктора Николаевича — мол, я не пью — был безжалостно растоптан. Обжигающая жидкость янтарного цвета скользнула по пищеводу, совсем не заставив Кошкина поперхнуться, как это обычно бывало. Впрочем, это «бывало» бывало очень редко; в последний раз примерно с полгода назад — на день рождения Валентины. Но тот дурно пахнувший и отвратительный на вкус напиток не шел ни в какое сравнение с коньяком, который Николай еще раз щедро плеснул в его стакан. А Кошкин, удивляясь собственной храбрости и безрассудству, только кивал, глядя, как пластиковый стаканчик теперь доверху заполняется из литровой бутылки с такой ласкающей глаза этикеткой «Хеннесси». В стаканчик Людмилы алкоголь плеснулся лишь на донышко, и Николай на вскинувшиеся к нему глаза соседа с застывшим вопросом в них лишь громогласно рассмеялся. Он нагнулся над богатым «столом», роль которого исполняла древняя земля, когда-то давно истоптанная ногами неведомых строителей мегалитов, а сейчас покрытая скатертью и дотянулся до осиной талии жены.

— Нам нельзя, — могуче захохотал он, поглаживая женский животик, и все, что тот таил внутри себя.

Виктор Николаевич, несмотря на то, что в голове уже прилично шумело, догадался, что соседи ждут прибавления в семействе, и потому не мог не выпить — до дна, как предложил будущий отец — за счастье в семье Николая. Теперь в его руке был приличный кусок копченого мяса, чей безумно восхитительный вкус с трудом помещался во рту Кошкина. А там еще теснились и слова. Историк, словно в качестве платы за угощение, продолжил свой рассказ:

— «Дол» — стол, «мен» — камень — так переводится название мегалитов с кельтского, — вещал он чуть заплетающимся языком, — у нас же, на Кавказе, названий этим сооружениям — куры не клюют. Причем часто — взаимоисключающих. Так, адыги называют дольмены «испыун» — домом карлика. Мегрелы, наоборот — «мдишкузи» — дом великанов…

Сашка, которому, естественно, коньяка не налили, отхлебнул апельсинового сока, и засмеялся. Будь Виктор Николаевич сейчас потрезвее, он бы понял, почему мальчик с таким серьезным видом переводит взгляд с него на Николая и обратно. Великан и карлик — эти слова как никогда точно характеризовали разницу между соседями. А Кошкин продолжил:

— Кстати, мегрелы их называют еще «садзвале» — вместилище костей.

— Фу, какая гадость, — передернула плечами Людмила.

А Николай, напротив, расхохотался. В его желудке сейчас плескался тот самый литр «Хеннесси», за исключением микроскопических, по сравнению с его, дозами Кошкина и Люды. Этот коньяк, скорее всего, и подначил соседа:

— А что, Николаич, слабо поискать там косточки доисторических людей?

— Вообще-то, — подумал Кошкин на удивление ясной головой, — доисторическими можно назвать разве что индийские мегалиты, которым больше возьми тысяч лет. Ну, еще британский Стоунхендж. Нашим же даже полутора тысяч нет.

Это он сообщил прямо в темнеющее отверстие дольмена, из которого словно дохнуло обидой. Как он так шустро оказался метрах в пятнадцати от пиршественного «стола», Виктор Николаевич и сам не понял; его руки упирались в шершавый камень, а голова практически уже была внутри, в таинственном сумраке. А сзади еще азартнее громко шептал Николай:

— Ну, давай Николаич! Шевели ластами. Я помогу!

И действительно помог, когда расхрабрившийся Виктор Николаевич протиснулся плечами в узкое отверстие, перебирая руками по мелким камешкам, устилавшим пол древнего сооружения, и застрял в нем (в отверстии) тазом. Этой частью тела Кошкин оказался гораздо шире, чем в плечевом поясе; а ведь прежде он этого как-то не замечал. Может потому, что мимо большого зеркала в коридоре собственной квартиры всегда старался прошмыгнуть, отворачивая голову к противоположной стенке? Так что сейчас почтенный историк застрял в лазе, как Винни-Пух в домике кролика. Но худеть, как предлагалось плюшевому любимцу миллионов мальчишек и девчонок, Кошкину не пришлось.

— Я щас! — услышал он из другого мира, за пределами мегалита.

…ворота те были сплоченные крепко

Створы двойные высокие; два изнутри их запоры

Встречные туго держали, одним замыкаясь болтом

Стал он у самых ворот и, чтоб не был удар маломочен.

Ноги расширил и, сильно напрягшися, грянул в средину…

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 20
печатная A5
от 322