печатная A5
248
16+
Троллейбус М

Бесплатный фрагмент - Троллейбус М

стихи

Объем:
70 стр.
Текстовый блок:
бумага офсетная 80 г/м2, печать черно-белая
Возрастное ограничение:
16+
Формат:
145×205 мм
Обложка:
мягкая
Крепление:
клей
ISBN:
978-5-4493-1299-0

«Как если б искал свободу, а стал собой…»

Как и положено всем троллейбусам, этот — движется по кругу. Круг — не только фигура вечности, но и всего представимого для ума совершенства.

…уменьшенными аккордами —

к тому, что звучал в начале.

В процессе этого возвращения — к прошедшему, не всегда поддающемуся ментальному охвату, — происходит постижение автором книги законов бытия и своей собственной жизни, принятие сердцем. Пристальное вглядывание в явления и предметы, попытка разглядеть их сущность и своё присутствие в них. Острое ощущение хрупкости бытия, но огромная благодарность за всё, что дано — стук яблока. Запах липы, промельк крыла.

Эти «маленькие вещи» заключают в себе внутреннюю Японию: многие стихотворения, не только собственно хокку, проникнуты поэтикой и философией традиционного японского стихосложения.

С ветки на ветку слетает ворона —

так бережно, будто над нею

ниточки кукловода.

Простая картинка, однако смысл является не сразу: как это — «бережно» слетать? Но если представить кукловода — всё становится на свои места — он бережёт марионетку и рассчитывает движения. Ворона и есть себе кукловод.

В этом суть хокку — об очень важном говорится несколькими штрихами, и внешне эти штрихи изображают внешнее. В природе, в «промельках» телесных и душевных движений — отражение огромности бытия и себя в этой огромности.

Красота, её природа и смысл постигается автором через всё живое, а живое при таком взгляде — всё. Освещается скрытое или творится новое — но зримо проступают: пейзаж, интерьер, портрет. Портреты кажутся вполне импрессионистичными — на ходу схваченные линии, «шлейф» духов и туманов, здесь же — яркий акцент — «старинные перстни — созвездие Ваше».

Но разве же только Ваш профиль застывший

и руки — движения шёлк —

и есть красота, будто ангел над крышей

не удержался, сошёл?

И в этом стихотворении, и в других слово за словом формулируется простой и твёрдый ответ: красота — очевидная во внешних проявлениях беззащитность, соединённая с несокрушимой силой — духа, дара, любви. Один за другим — уникальные сами по себе, но полностью совпадающие с этим определениями выступают в книге лики красоты: гениальных поэтов, музыкантов, танцовщиц.

Ни один — ни одна из них не случайны на этих страницах: движение, слово, звук — ключевые понятия в мире автора.

«Танцующий пух я нашла у реки — он качался на ветках и слушал течение». Всё в этих стихах прислушивается ко всему — огромная редкость для реального и неотъемлемая составляющая творимого поэтом мира.

«Мелодии простой услышать бы ответ» — значит, сначала приходят слова? Даже обладая минимальным музыкальным слухом, читатель услышит, что многие из них поются. Но очень возможно, что они сами — ответ на мелодию, изначально возникшую в сердце.

…как в дом несёт журавль японский

цветные камушки и блёстки —

запомнить шёпот этих клёнов.

Цветные камушки и блёстки — обыкновенные мелочи окружающего мира, но необыкновенны моменты и обстоятельства, с которыми они связаны. Душу свою — память, жизнь и стихи — для автора естественно украшать как дом. Сотворение мира происходит через его описание и наоборот.

Что говорит тебе запад о том, что южней?

Что говорит тебе север про дальний восток?

Верно подмечено: больше всего про место скажет не оно само, а противоположно другое. Даже не про место, а про это место для тебя, про тебя в этом месте.

Как общее для всех стихов — на самом деле, очень разных — хочется отметить очевидное классическое притяжение: не только посвящения и реминисценции, но сам воздух между строк проникнут им — и золотым, и серебряным. Однако, это не мешает голосу автора звучать в свою собственную силу и с силой живой современности: как художнику-абстракционисту не может мешать классическое художественное образование.

Так «Куда же вёл ты ... мою строку, мою худую руку, пока троллейбус М ходил по кругу»? Ответом на вопрос, заданный в этой щемящей концовке, я полагаю другую — светящуюся:

Я не знаю, куда,

но проложена линия.

И сияет звезда,

и напрасно уныние.

И потому, где бы ни шёл «Троллейбус М» — я думаю, что он идёт в верном направлении.

Писатель, поэт

Лотта Гесс

Маяк

Узор

Как много жизни дерево даёт:

в картонной банке липы цвет — на осень,

на ярмарке беру в ведёрке мёд,

и яблоки постукивают оземь.


А если Бог — нечаянно простой

из жизней наших заплетал узор?

Теперь я благодарна и за то,

что тень мила мне от нагретых штор.


Но что останется в моих стихах?

Цветенья промельк или целый лик?

Листвой деревья так скрывают птах,

и время — только этот миг.

Прогулка

(мозаика из хокку)

Перила протёр проводник —

шаг на волю!

И воздух ещё не прогрет.


Невский видишь впервые

и куришь с волнением.

Я же о завтраке грежу.


Глядя через твое плечо,

на башне вокзальной хвалю циферблат.

Чемодан мой грохочет.


В подъездном пролёте

решётки на окнах витые —

солнца разводят лучи.


И снова бульвар.

Блеск витрин и путей электрических.

Ветер — близость реки.


«На площади — вечер шаров желаний!» —

такую листовку

не смять мне над первой же урной.


И бронзовый зонтик фотографа,

к деньгам затёртый,

кофейню подскажет.


Во дворик с Фонтанки

за кровельщиком — на крышу.

Котами крыльцо перекрыто.


Наш путь в Эрмитаж —

из фургона конверты

каштанов и миндаля.


Завел часовщик

под дубом лесной пьедестал,

и столпились вокруг.


Павлин золотой

хвост, кружась, распускает

и трогает сердце твоё.


Экскурсовод молодая

детям возвышенно преподносит

историю статуй античных.


Темнеет. На площади у Дворца

сотни людей — в ожидании чуда

и вместе его совершат.


Но прогрелся ли шар?

На бок ветром заносит.

И всё же — наверх его тянет.


Смотрю на улыбки людей

и в бумажную стаю

желание отпускаю.


Под сводом огней,

будто в чайной, сидим мы.

И пива тебе захотелось!

Критская лира

Прощайте, кораблики! Скалы с ежами!

Нам греки авто выдают напрокат.

В соседнем кафе блещут вилки с ножами.

Сиеста. И ветер беседует с нами,

солому качает и лодки канат —


в деревне, где маслом торгует гречанка

и фрукты деревья даруют весь год,

детей не сажали на горки и санки,

не ставили в валенки, на спину — банки,

собак не прогонят, их любит народ.


В деревне, где красят в оливковый рамы,

в коралловый — стулья и крепко, темно

заборы увиты упругим, упрямым —

еще виноградом — неведомо, что им,

изюмом оказался бы или — вино.


Мы ехали в город и снова молчали,

и домики горные плыли в окне.

О чем-то прекрасном бузуки бренчали,

и некому было признаться в печали

в изнеженной лирою этой стране.


А в городе — порт, бледно-розовый камень

и дремлют собаки на каждом шагу.

Мопед серебрится, касаюсь руками.

Сажусь. Фотография. Весело маме!

Похитили шляпу — за братом бегу.


А там, в закоулке напротив фонтана

рояль услыхала в прикрытую дверь.

Колышется тюль — на закате багряном.

Заполнена память ручного экрана.

Мелодию эту не вспомню теперь.


Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.