Бесплатный фрагмент - Триаж

Глава 1. Идеальный шов

Мир Марка Александровича был разделён на две неравные, враждующие между собой территории, и граница между ними проходила по порогу герметичного шлюза операционного блока.

Первая территория — та, что оставалась снаружи, — была огромной, шумной и безнадёжно хаотичной. Там, в большом городе, люди жили так, словно их тела были отлиты из титана, а не сотканы из хрупкой плоти и уязвимых сосудов. Они превышали скорость на мокрой от осеннего дождя трассе, глушили стресс дешёвым алкоголем, ввязывались в бессмысленные драки и годами игнорировали давящую боль в груди, надеясь, что «само пройдёт». Эту часть мира Марк презирал с холодным высокомерием профессионала. Это была зона энтропии, бесконечный генератор случайных поломок, поставляющий ему работу.

Вторая территория была его личным храмом. Тридцать квадратных метров, облицованных светло-зелёным кафелем, где время текло иначе. Здесь температура всегда держалась на отметке восемнадцать градусов, воздух проходил тройную фильтрацию, избавляясь от городской пыли, а случайности были исключены строгим протоколом.

— Давление падает, — голос анестезиолога Паши звучал глухо из-за плотной маски, но даже через слои ткани Марк уловил в нем знакомые нотки усталой обречённости. — Шестьдесят на сорок. Марк, мы его теряем. Там просто живого места нет…

Марк не ответил. Он даже не поднял головы, полностью сосредоточенный на операционном поле, залитом ярким бестеневым светом.

Перед ним на столе лежал молодой мотоциклист. Ещё час назад этот парень летел по ночному шоссе, полный жизни и адреналина, а теперь представлял собой сложнейшую задачу по гидродинамике и сопротивлению материалов. Разрыв селезёнки, множественные переломы рёбер, кровь в лёгких — всё это было плохо, но решаемо. Настоящей проблемой была сложная, рваная рана брюшной аорты. Система стремительно теряла давление, и насос — сердце — начинал работать вхолостую, перегоняя пустоту.

— Отсос, — тихо, но отчётливо скомандовал Марк, не отрывая взгляда от пульсирующей в глубине раны алой точки.

В его протянутую ладонь мгновенно, с привычной тяжестью лёг холодный металл инструмента. Ассистентка Лена знала темп шефа и предугадывала его желания за долю секунды. Она боялась его ледяного спокойствия, и этот страх делал её идеальной — собранной, быстрой, бесшумной.

В эти минуты Марк запрещал себе думать о пациенте как о человеке с судьбой, именем и планами на выходные. Он не гадал, ждет ли парня мать, виноват ли он в аварии или стал жертвой обстоятельств. Эмоции были лишним шумом, помехой в эфире. Перед ним лежал сложный биологический механизм, в котором произошел критический сбой, и его, Марка, задача заключалась в том, чтобы найти поломку и устранить её до того, как система окончательно остановится.

— Марк Александрович, — снова подал голос Паша, и теперь в нем звучала нескрываемая тревога. — Сердце сейчас встанет. Зрачки широкие, реакции нет. Может, хватит? Ткани расползаются под инструментом, там просто не к чему шить. Мы качаем труп.

Марк на секунду замер. Он поднял глаза, и его взгляд поверх очков был тяжёлым, лишенным суеты.

— Не мешай, Павел, — произнёс он ровным голосом, в котором не было ни злости, ни раздражения, только констатация факта. — Если ты хочешь сдаться — выйди в коридор, сними перчатки и скажи его родственникам, что тебе просто лень возиться. А здесь мы работаем.

Паша замолчал, лишь громко выдохнул через маску, признавая поражение в этом коротком споре.

Марк вернулся к аорте. Края разрыва действительно выглядели удручающе — истончённые, повреждённые ударом, они напоминали мокрую бумагу. Любой другой хирург, возможно, уже опустил бы руки, признав победу энтропии. Но Марк только что вернулся из отпуска, его руки отдохнули, а разум был чист и ясен, как лондонское утро после дождя. Он видел возможность там, где другие видели конец. Он знал, что если собрать этот пазл правильно, если найти точки опоры в хаосе плоти, жизнь можно удержать.

Он протянул руку, и Лена вложила в неё иглодержатель с тончайшей атравматической иглой и нитью пролена 5—0.

Его руки начали свой привычный, выверенный годами танец. Здесь не было резких рывков, только плавные, текучие движения. Прокол иглой — точный, на нужную глубину. Аккуратный стежок. Мягкое, но надёжное затягивание узла. Он не просто стягивал края раны, он, подобно архитектору, восстанавливал разрушенную структуру сосуда, создавая новый каркас для кровотока.

— Адреналин, — бросил он, не прерывая работы.

— Ввели, — отозвался Паша, глядя на монитор. — Реакции нет. Марк, это всё. Сердце стоит. Прямая линия.

Звук монитора изменился. Вместо ритмичного писка повис длинный, монотонный, противный гул, возвещающий о смерти. Этот звук мог свести с ума, если вслушиваться в него слишком долго.

— Мы его запустим, — процедил Марк сквозь зубы. — Дефибриллятор. Заряжай.

Он закончил последний стежок. Шов был ровным, герметичным, готовым принять на себя ударную волну крови. Это было маленькое произведение искусства, спрятанное глубоко внутри человеческого тела.

— Разряд.

Тело мотоциклиста дёрнулось на столе под ударом тока, словно пытаясь сбросить невидимые путы. Все взгляды метнулись к монитору. Прямая линия осталась прямой.

— Ещё разряд. Двести джоулей.

Глухой удар. Та же прямая линия.

Паша вздохнул и демонстративно посмотрел на настенные часы, собираясь зафиксировать время смерти.

— Рано, — твёрдо сказал Марк.

Он отложил инструменты и расширил доступ к грудной клетке. Его рука в стерильной перчатке скользнула внутрь, обхватив сердце. Оно было тёплым, скользким, но пугающе неподвижным. Ленивый мышечный мешок, который отказался бороться.

Марк начал прямой массаж. Он сжимал сердце ритмично, сильно, навязывая ему свой собственный темп жизни. Это был тяжёлый физический труд, но Марк не чувствовал усталости.

«Давай, — мысленно приказывал он. — Я восстановил русло. Трубы целы. Твоя очередь качать. Не смей останавливаться».

Раз. Два. Три.

Монотонный, непрерывный гул монитора заполнял собой всё пространство.

И вдруг под пальцами Марка что-то дрогнуло. Слабый, неуверенный, трепещущий толчок. Словно птица, зажатая в ладони, попыталась расправить крылья.

— Есть, — выдохнул Марк.

Ещё толчок. Сильнее. Увереннее.

Гул монитора оборвался коротким, неуверенным писком. Зелёная линия на экране дёрнулась, изогнулась в высокий зубец, упала и снова взлетела. Ритм, сбивчивый поначалу, начал выравниваться.

Паша замер, глядя на экран с нескрываемым изумлением.

— Синусовый… — прохрипел он, не веря своим глазам. — Давление… сорок… пятьдесят… растёт. Марк, это невероятно. Ты его с того света вытащил.

Марк осторожно убрал руку из грудной клетки, убеждаясь, что орган работает самостоятельно.

— Никакой мистики, Павел. Просто физиология. Если сосуды целы, а мозг жив, насос будет качать. Ему просто нужно было напомнить, как это делается.

Он внимательно осмотрел свой шов на аорте. Сосуд пульсировал, натянутый, как струна, но ни одна капля крови не просачивалась наружу. Работа была выполнена безукоризненно.

— Зашивайте, — сказал он ассистентам, отступая от стола и чувствуя, как напряжение последних часов наконец-то начинает отпускать, сменяясь свинцовой тяжестью в ногах. — Удаляйте селезёнку и зашивайте. Дальше справитесь сами.

Марк протянул руки вперёд, и подбежавшая медсестра стянула с него окровавленные перчатки. Он устало потёр переносицу.

— Он выкарабкается? — тихо спросила Лена. Глаза её сияли восхищением.

— Организм молодой, резервы есть, — ответил Марк, развязывая тесёмки маски. — Мозг мы защитили, сердце запустили. Будет жить. А как — это уже вопрос к реабилитологам.

Через десять минут он сидел в ординаторской.

Здесь было тихо и пахло дешёвым растворимым кофе. Марк откинулся на спинку потёртого кожаного дивана, вытянув ноги. Он смотрел на свои руки — длинные пальцы пианиста, которые только что переписали финал чьей-то жизни.

Дверь приоткрылась, и в ординаторскую заглянул заведующий отделением, Виктор Петрович. В руках он держал две дымящиеся чашки.

— Слышал, ты там чудеса творишь, — усмехнулся он, ставя одну чашку перед Марком. — Пашка вышел белый, как простыня, курит на крыльце, руки трясутся. Говорит, ты труп оживил.

— Пашка любит драматизировать, — Марк сделал глоток. Кофе был дрянным, но горячим, и это сейчас было главным. — Пациент — парень молодой, крепкий. Я просто дал ему шанс, который у него и так был.

Виктор Петрович сел в кресло напротив, расстегивая верхнюю пуговицу халата.

— Ну, с боевым крещением после отпуска. Как съездил, кстати? Не успели ещё поговорить толком. Как Лондон?

Марк улыбнулся. Воспоминания о поездке были свежими, объёмными и приятными. Они лежали в его памяти аккуратной стопкой ярких фотографий.

— Лондон прекрасен, Виктор Петрович. Дожди, туманы и безумные цены на такси — всё как в путеводителях. Но конференция того стоила. Доктор Смит читал лекцию по реконструкции сосудов при тяжёлых травмах. Собственно, его метод я сейчас и применил. Если бы не эта поездка, парень на столе, может, и не выжил бы.

— Полезно, — кивнул зав. — А то ты совсем заработался до этого. Вид у тебя был, честно говоря, загнанный. А сейчас — огурец. Глаз горит, спокойный как удав. Отдохнул?

— Отдохнул, — уверенно сказал Марк. — Выспался в отеле, по музеям походил. Британский музей впечатляет, конечно. Знаете, там другой ритм. Спокойнее как-то. Я многое переосмыслил. Понял, что нельзя всё пропускать через себя. Мы просто делаем свою работу.

— Золотые слова, — зевнул Виктор Петрович. — Ладно, герой. Иди домой. У тебя смена закончилась, а мне ещё работать.

Марк допил кофе, переоделся и вышел на улицу.

Вечерний город встретил его шумом, огнями витрин и сыростью. Это был обычный вечер вторника. Обычная жизнь успешного, уверенного в себе хирурга, который только что вернулся с престижной европейской стажировки и спас человека.

Марк сел в машину, бросив сумку на пассажирское сиденье. Он чувствовал себя целостным. Его прошлое было понятным и логичным: школа, институт, долгие годы практики, заслуженный отпуск в Англии. Его будущее было ясным: операции, спасённые жизни, уважение коллег.

Он включил радио — играл какой-то лёгкий джаз — и плавно выехал на проспект, вливаясь в поток машин. Мир вокруг был прочным, настоящим и справедливым. И Марк точно знал своё место в этом мире.

Глава 2. Дамир

Дежурство подходило к концу, когда город снаружи взвыл.

Сначала это был далёкий, нарастающий гул, пробивающийся сквозь шум дождя и стёкла ординаторской. Затем он распался на отдельные голоса: истеричный, захлёбывающийся визг полицейских сирен и тяжёлый, басовитый рёв скорой. Звук приближался, заставляя стёкла в рамах мелко дрожать.

Марк стоял у окна, допивая остывший, горький кофе. Внизу, во дворе клиники, расцветала тревожная иллюминация: синие и красные вспышки маячков отражались в мокром асфальте, превращая больничный двор в дискотеку ада.

— Везут, — констатировал он, бросая пустой стаканчик в урну. — И, судя по эскорту, везут кого-то, кто очень не хочет умирать в тюрьме.

Он спустился в приёмное отделение. Здесь царил хаос. Двери распахнулись от удара, впуская внутрь холодный сырой воздух, запах выхлопных газов и громкие, резкие команды.

— Назад! Всем назад! — орал кто-то басом. — Периметр держать! Гражданских убрать!

Марк вышел в холл. Картинка была впечатляющей. Двое полицейских в тяжёлых бронежилетах и шлемах, с укороченными автоматами наперевес, буквально блокировали вход, оттесняя перепуганную санитарку. За их спинами бригада «Скорой» пыталась выкатить каталку, которая застряла колесом в дверном проёме.

— Вы идиоты?! — кричала врач «Скорой», маленькая женщина с посеревшим от усталости лицом. — У него давление по нулям! Он истекает! Уберите стволы, дайте проехать!

— Не положено! — рычал спецназовец. — Инструкция! Особо опасен! Наручники не снимать!

Марк подошёл к ним. Его белый халат в этом море чёрного камуфляжа и грязных курток выглядел как флаг перемирия, но взгляд был тяжёлым.

— Я ответственный хирург, — произнёс он негромко, но так, что его услышали сквозь шум. — В моём отделении командую я, а не инструкция МВД. Отойдите от пациента.

Спецназовец повернулся к нему.

— Доктор, ты не понял. Это Дамир Рашидов. «Мясник». Он сегодня при задержании двоих наших положил. Он девочку-заложницу ножом полоснул.

Марк посмотрел на каталку.

Там, в луже собственной крови, пропитавшей простыни, лежал мужчина лет тридцати пяти. Восточное, жёсткое лицо пересекал старый шрам, белеющий сейчас на фоне серой, обескровленной кожи. Его глаза — чёрные, мутные, но всё ещё злые — бегали по потолку, пытаясь сфокусироваться. Он хрипел. На губах пузырилась розовая пена — верный признак повреждения лёгкого.

— Мне плевать, кто он, — сказал Марк, кладя руку на бортик каталки. — Пока он дышит, он мой пациент. В операционную. Первую. Готовьте кровь, плазму, всё для остановки кровотечения. Живо!

Он толкнул каталку. Колесо с визгом освободилось, и процессия двинулась к лифтам.

Тяжёлая рука в чёрной перчатке легла Марку на плечо, больно сжала.

— Стой, хирург.

Марк остановился и медленно, с брезгливостью посмотрел на руку полицейского. Потом поднял взгляд на его лицо. Это был капитан, немолодой мужчина с красным, потным лицом, от которого пахло дешёвым табаком, мокрой одеждой и ненавистью.

— Не спеши, — прошипел капитан, наклоняясь к самому уху Марка. — Ты же умный мужик. Ты всё понимаешь. Ранения тяжёлые… несовместимые с жизнью. Пусть он просто уснёт на столе. Тихо. Мы всё спишем. Никто слова не скажет. Сделаешь благое дело — землю очистишь.

Марк аккуратно, двумя пальцами, снял руку капитана со своего плеча, словно снимал грязную тряпку.

— Капитан, — его голос стал ледяным. — Моя работа — чинить людей. Ваша работа — их ловить, чтобы они не резали девочек. Судя по трупам ваших коллег, свою работу вы сделали плохо. Не мешайте мне делать мою.

— Ты пожалеешь, — в голосе полицейского прозвучала не угроза, а злое обещание. — Это зверь. Если ты его вытащишь, следующая кровь будет на твоих руках.

— На моих руках всегда кровь, — равнодушно бросил Марк. — Это специфика профессии.

В лифте они остались одни с анестезиологом и умирающим.

Дамир вдруг дёрнулся. Его рука — грязная, в татуировках — вцепилась в край халата Марка. Хватка была слабой, но отчаянной.

— Док… — булькнул он. Кровавая слюна стекала по подбородку. — Не дай ментам… меня кончить… Они добьют…

Марк перехватил его запястье, нащупывая пульс. Нитевидный. Частый.

— Заткнись и экономь кислород, — сказал он. — У тебя три дырки в теле.

Он откинул простыню. Картина была скверной. Пулевое в плечо — ерунда, кость задета по касательной. Пулевое в живот — грязно, но терпимо. А вот третье… Входное отверстие под правой ключицей. Там свистело и пузырилось.

«Подключичная артерия и вена, — мгновенно оценил мозг Марка. — Плюс верхушка лёгкого. Грудная клетка полна крови. Массивная кровопотеря. У нас минут десять, не больше».

Операционная встретила их стерильным холодом и ярким светом.

Бригада работала молча, но воздух был наэлектризован. Все слышали капитана в коридоре. Все знали, кто лежит на столе.

— Марк Александрович, — тихо сказала Лена, подавая скальпель. Её руки под латексом перчаток заметно дрожали. — Может… правда? Не торопиться? Он же… убийца.

Марк замер. Скальпель завис в воздухе.

Он посмотрел на Лену поверх маски. В его взгляде не было гнева, только холодное удивление, как если бы скальпель вдруг заговорил и отказался резать.

— Лена, — произнёс он спокойно. — Выйди.

— Что?

— Вон из операционной.

— Но Марк Александрович, я просто…

— Если ты думаешь о личности пациента, а не о топографии его сосудов, ты профнепригодна. Вон! Пусть зайдёт Ира.

Лена всхлипнула и выбежала, хлопнув дверью.

Марк вернулся к столу.

— Разрез.

Следующие три часа превратились в ад.

Пуля, как бильярдный шар, прошла по дуге, раздробила первое ребро, и костные осколки превратили сосуды в ничто. Кровь не останавливалась. Она била ключом, заливая оптику, руки, пол.

Дамир умирал дважды. Дважды монитор выходил на прямую линию. Дважды Марк запускал его сердце — адреналином, разрядом, массажем. Он работал с яростным, фанатичным упорством. Ему было плевать на «Мясника». Ему было плевать на убитых полицейских.

Для него это была инженерная задача высшего порядка.

Смерть сказала: «Система разрушена». Марк сказал: «Я пересоберу движок».

Он сшивал ткани, которые рвались под пинцетом. Он удалил верхнюю долю лёгкого.

И тут возникла проблема.

Подключичная артерия была разорвана на протяжении трёх сантиметров. Концы сосуда ушли в ткани, сократились. Стянуть их было невозможно — не хватит длины. Ставить протез — нет времени, пациент не выдержит подготовки.

— Давление сорок, — монотонно бубнил анестезиолог. — Марк, он пустой. Мы льём в него, а оно вытекает. Надо клипировать и закрывать. Пусть живёт без руки, если выживет.

Марк смотрел в рану. Клипировать — значит лишить руку кровоснабжения. Гангрена. Ампутация. Инвалидность.

И вдруг в голове всплыла картинка. Яркая, чёткая, как слайд презентации.

Лондон. Конференц-зал отеля. Доктор Смит указкой показывает на экран. «В условиях дефицита времени мы используем временное шунтирование из собственной вены пациента, взятой с голени, но с особой техникой шва…»

Он помнил этот слайд. Он помнил голос Смита. Он помнил вкус остывшего кофе в стаканчике, который держал в руке, сидя в третьем ряду.

— Скальпель, — скомандовал Марк. — Ира, бери вену с бедра. Быстро. Десять сантиметров.

— Мы не успеем подготовить протез! — возразил ассистент.

— Успеем. Я знаю технику.

Ира подала вену. Марк начал шить. Его руки двигались быстрее, чем он успевал подумать. Его пальцы вязали узлы в слепой зоне, на ощупь, с такой скоростью и точностью, словно Марк делал это сотни раз. Словно он тренировал именно этот шов годами. Вколоть. Поворот иглы. Петля. Затяжка.

Это было похоже на то, как пианист играет сложнейший пассаж, не глядя в ноты, потому что музыка живёт в его сухожилиях.

Через двадцать минут кровоток был восстановлен. Пульсация на запястье появилась — слабая, но отчётливая. Рука, которая должна была умереть, начала розоветь.

— Закончили, — выдохнул Марк, отступая от стола.

Монитор пищал ровно. 110 на 70.

Дамир был жив. Более того — он был цел.

Марк стянул перчатки и вышел в коридор. Капитан всё ещё сидел там, на пластиковом стуле, уронив голову в руки. Услышав шаги, он поднял взгляд.

— Ну?

— Жив, — сказал Марк, проходя мимо. — Руку сохранили. Лёгкое тоже. Будет бегать. Готовьте документы в суд.

Капитан медленно встал. Он смотрел в спину хирургу тяжёлым, немигающим взглядом.

— Ты дурак, доктор, — сказал он тихо, и от этого голоса по спине Марка пробежал холодок. — Ты думаешь, ты человека спас? Ты оружие починил. И перезарядил.

Марк остановился. Обернулся.

— Я не отвечаю за то, как используют оружие, капитан. Я отвечаю за то, чтобы затвор не клинил.

Он развернулся и пошёл в душ, чувствуя себя победителем. Он выиграл у Смерти всухую. Ведь он был лучшим. Он только что это доказал.

Глава 3. Ошибка выжившего

Дамир восстанавливался с пугающей, звериной скоростью.

Обычный человек после такой кровопотери и травмы грудной клетки лежал бы пластом недели две, с трудом поворачивая голову. Дамир встал на третий день. Его организм, закалённый годами лагерей, скудным пайком и уличными драками, вцепился в подаренную жизнь мёртвой хваткой. Ткани быстро срастались, формируя плотные рубцы, словно тело торопилось вернуть боеспособность, наплевав на эстетику.

Через неделю его перевели из реанимации в спецпалату отделения травматологии. Это была угловая комната в конце коридора, единственная, где на окнах стояли решётки. У двери на пластиковом стуле круглосуточно клевал носом полицейский с автоматом на коленях.

Марк зашёл к Дамиру во время утреннего обхода.

В палате пахло не лекарствами и хлоркой, как везде, а тяжёлым, густым духом мужского пота и дешёвого табака — несмотря на строжайший запрет, конвойные позволяли «подопечному» курить в открытую форточку.

Дамир не лежал. Он сидел на краю койки, свесив босые ноги, и ритмично, с пугающей методичностью сжимал и разжимал левую кисть. Правая рука была надёжно пристёгнута наручниками к металлической спинке кровати.

Увидев врача, он не прекратил упражнение.

— Доброе утро, — сухо произнёс Марк, не подходя близко. Он раскрыл историю болезни, хотя знал показатели наизусть. — Жалобы?

Дамир медленно повернул голову. За неделю к нему вернулся цвет лица, исчезла землистая серость. Теперь на Марка смотрел не умирающий, а хищник, временно запертый в клетке. Его глаза — чёрные маслины — ощупывали врача с ленивым, но цепким интересом.

— Скука, доктор, — ответил он. Голос его был хриплым, прокуренным, уверенным. — Скука — моя главная болезнь. А так… Дышится легко. Бок тянет, но это даже хорошо. Не даёт забыть, где я был.

— Лёгкие чистые, — констатировал Марк, быстро послушав его фонендоскопом. — Дренажи сняли вчера, рана сухая. Анализы крови почти пришли в норму. Вы феноменально быстро регенерируете.

Он отступил на шаг, глядя на пациента не как на человека, а как на удачный кейс.

— С такими повреждениями люди лежат месяцами.

Дамир усмехнулся, обнажив крепкие, желтоватые от курения зубы.

— У меня нет времени валяться, док. Время — это роскошь для других. Мне нужно форму держать. Заборы для того и строят, чтобы через них лазить.

Он кивнул на свою пристёгнутую руку.

— Знаешь, о чём я думал, пока тут валялся? Когда ты меня шил?

— Я полагаю, вы были под наркозом и ни о чём не думали.

— Не, док. Наркоз — это для тела. А слух… он иногда остаётся. Я слышал, как капитан тебя прессовал. «Брось его, пусть сдохнет». «Спишем на травмы». А ты упёрся.

Дамир подался вперёд, насколько позволяла цепь. Наручники звякнули — резко, неприятно.

— Почему? Денег я тебе не обещал. Родственников у меня нет, никто бы не заплакал. Зачем ты меня вытащил?

Марк снял очки, протёр их краем халата.

— Потому что вы лежали на моём столе. В этот момент вы — не преступник, не герой и не «Мясник». Вы — сложная биологическая система, в которой произошёл критический сбой. Моя задача — устранить сбой. Личность пациента меня не интересует.

Дамир рассмеялся. Смех перешёл в короткий, лающий кашель, он поморщился, прижав ладонь к свежему шраму, но в его глазах продолжали плясать весёлые искры.

— «Биологическая система» … Красиво говоришь, начальник. Но я тебе так скажу: ты меня спас, потому что ты азартный.

Марк нахмурился.

— Я профессионал. Азарт здесь ни при чём.

— Да ладно тебе. Я видел таких, как ты, за карточным столом. Ты пошёл против всех — против ментов, против правил, против смерти — просто чтобы доказать, что ты можешь. Это характер. Я таких уважаю.

Дамир вдруг стал серьёзным. Улыбка сползла с его лица.

— Ты мне Шанс подарил, док. Второй шанс. А такие вещи на дороге не валяются. Обычно дверь закрывается один раз. Бах — и всё. Темнота. А ты ногу в проём сунул и не дал захлопнуть.

Марк вздрогнул. Фраза про дверь. Про то, что она закрывается один раз. В голове вдруг вспыхнула странная, иррациональная картинка. Тяжёлая дубовая дверь. Темнота. И чувство чудовищного, давящего выбора.

Это длилось долю секунды. Дежавю.

«Я это уже слышал, — мелькнула мысль. — Где? В Лондоне? Нет…»

Он мотнул головой, отгоняя наваждение. Это просто усталость. И совпадение. Уголовная философия полна банальностей про «шансы» и «двери».

— Используйте этот шанс, чтобы подумать о своей жизни, — сухо сказал Марк, захлопывая металлическую обложку истории болезни. — У вас будет много времени. Лет двадцать, я полагаю. В колонии строгого режима.

Дамир снова откинулся на подушку, потеряв интерес к философии.

— Поживём — увидим, док. Двадцать лет — это долго. Всякое может случиться. Главное — мотор работает. Руки целы. Голова на месте. Остальное — дело техники.

— Через пару дней выписка, — бросил Марк. — Вас переведут в лазарет СИЗО.

Он развернулся, чтобы уйти.

— Док! — окликнул его Дамир.

Марк остановился в дверях.

— Спасибо, — сказал преступник. И в этот момент он не кривлялся. — Я серьёзно. Ты спец, док. Век помнить буду.

Марк вышел в коридор.

Молодой полицейский на посту посмотрел на него с немым укором.

— Зря вы его, Марк Александрович, — тихо сказал он. — Лечили бы как всех… по минимуму. А вы его как родного собрали. Зверюгу такого.

— Я врач, а не судья, — привычно, на автомате ответил Марк.

Но, идя по светлому коридору отделения, он почему-то чувствовал не гордость, а смутную тревогу. Словно он починил замок, который должен был оставаться сломанным.

Глава 4. Рецидив

Всё случилось через три дня, в пятницу вечером.

В ординаторской было уютно. За окном хлестал косой осенний ливень, превращая город в размытое акварельное пятно, но здесь, внутри, было тепло и пахло сдобой — у старшей медсестры был день рождения, и на столе громоздились остатки пирогов.

Марк сидел на диване, вытянув ноги. Смена закончилась полчаса назад, но уходить в дождь не хотелось. Он лениво листал ленту новостей в телефоне, краем уха слушая бубнёж телевизора, висящего на стене. Там шёл какой-то сериал, потом началась реклама, потом — местные новости.

— …экстренное включение, — голос ведущей, обычно профессионально спокойный, вдруг сорвался на высокую, тревожную ноту.

Марк поднял голову.

На экране, на тревожном красном фоне с надписью «РОЗЫСК», появилась фотография. Чёрно-белый снимок, лицо анфас и профиль. Жёсткий взгляд, шрам.

Дамир.

Марк медленно опустил телефон. Внутри похолодело.

— Сегодня при транспортировке из городской больницы в следственный изолятор был совершён побег, — быстро говорила ведущая. — Особо опасный рецидивист Дамир Рашидов напал на конвой.

— Господи, — прошептала медсестра Люба, прижав руку ко рту. — Это же наш… Тот, с пулевым…

— Тише, — сказал Марк. Он встал и подошёл к экрану вплотную.

— Инцидент произошёл на перекрёстке улиц Ленина и Мира. Воспользовавшись заминкой при смене караула, заключённый сумел освободиться от наручников. Он нанёс тяжёлые черепно-мозговые травмы одному конвоиру и завладел его табельным оружием.

На экране пошли кадры с видеорегистратора патрульной машины. Качество было плохим, всё дёргалось, но Марк увидел главное.

Фигура в больничной пижаме и тёплой куртке двигалась с пугающей скоростью.

Рывок. Удар.

Это был удар правой рукой. Той самой, которую Марк собирал по кусочкам. Той, где он сшивал подключичную артерию, используя «лондонскую» технику. Рука не подвела. Кровоснабжение было идеальным. Мышцы сократились мощно, без боли, без задержки.

— В перестрелке погибли двое сотрудников полиции, — продолжал голос за кадром.

Дамир на видео перекатился через капот, стреляя на ходу. Он двигался легко. Его лёгкое, из которого Марк удалил свинцовое месиво, дышало отлично, снабжая мозг кислородом для мгновенной реакции.

— К сожалению, есть жертвы среди гражданских.

Кадр сменился.

Автобусная остановка. Дождь. Блики синих маячков на мокром асфальте.

Тело, накрытое чёрным пакетом. Из-под пакета торчала женская рука в бежевом пальто. Рядом валялась хозяйственная сумка. Содержимое сумки рассыпалось по грязи. Яблоки. Батон хлеба, разбухший в луже. И пакет молока, пробитый пулей. Белая струйка вытекала из него, смешиваясь с дождевой водой и кровью, стекая в сток.

— Случайная прохожая, — прокомментировала ведущая. — Скончалась на месте.

В ординаторской повисла гробовая тишина.

Марк смотрел на пакет молока. На эту белую, невинную жидкость, текущую в грязь. Он представил эту женщину. Она просто шла домой. Может быть, к детям. Купила молока на завтрак. Она не знала Дамира. Она не знала Марка.

Но Марк знал другое.

Если бы неделю назад, в той операционной, у него дрогнула рука… Если бы он наложил шов чуть менее аккуратно… Если бы он решил «подождать» с переливанием крови… Дамир лежал бы сейчас в морге. Или, в лучшем случае, валялся бы в тюремной больнице, харкал кровью и не мог поднять руку.

А женщина пила бы чай на своей кухне.

— Марк Александрович… — тихо позвала Люба. — Вы не виноваты. Вы же не знали.

Марк посмотрел на свои руки. На свои длинные, талантливые пальцы.

Он всегда гордился ими. Он называл себя механиком, который просто чинит поломки. Он верил, что мастерство нейтрально. Что скальпель не имеет морали.

Но сейчас он увидел другое.

Он не просто починил механизм. Он отладил оружие. Он смазал затвор, он вычистил ствол, он зарядил обойму. И выпустил это оружие в город.

— Я знал, — сказал он глухо. — Я знал, кто он. Мне говорили. Капитан говорил. Но я решил поиграть в Бога.

Он сорвал с вешалки своё пальто.

— Куда вы? — испугалась Люба. — Дождь такой…

— Мне нужно… проветриться.

Он вышел из клиники в ливень. Холодная вода ударила в лицо, но ему не стало легче. Перед глазами стояла вытекающая из пакета белая струйка молока, которая смешивалась с кровью.

Марк шёл по улице, не разбирая дороги. Его идеальный, стерильный мир, выложенный кафелем и логикой, рухнул. Механика больше не работала.

Ему нужно было выпить. Не для удовольствия. Для наркоза.

Глава 5. Кризис

Марк вернулся в клинику через два дня.

Он не мог не вернуться. За пятнадцать лет хирургия стала для него не просто работой, а формой тяжёлой, неизлечимой зависимости, по сравнению с которой героин казался детской шалостью. Без холодной тяжести скальпеля в ладони, без адреналинового шторма реанимации, без резкого, бьющего в нос запаха дезинфекции он начинал задыхаться. Внешний мир был слишком непредсказуемым, слишком болезненным и хаотичным. Только здесь, в операционной, он мог контролировать хаос.

Или, по крайней мере, так он думал раньше.

Теперь, переступая порог родного отделения, он не почувствовал привычного облегчения. Стены, выкрашенные в успокаивающий бежевый цвет, казались тюремными. Шум каталок в коридоре напоминал скрежет цепей.

Марк вошёл в предоперационную. Привычный ритуал. Включить воду локтем. Взять щётку. Намылить.

Он тёр руки долго, остервенело, до красноты. Жёсткая щетина царапала кожу, но ему казалось, что этого недостаточно. Ему казалось, что под ногтями, в микроскопических складках кожи всё ещё осталась невидимая грязь — частицы вины за смерть той женщины на остановке. Он смывал мыло, намыливал снова, и снова смывал, пока кожа не стала гореть.

В зеркале над раковиной отражался незнакомец. Лицо осунулось, заострилось, словно с него срезали всё лишнее, оставив только каркас черепа. Под глазами залегли глубокие, фиолетовые тени. В уголках губ застыла жёсткая, брезгливая складка, которой раньше там не было.

— Марк Александрович? — в приоткрытую дверь осторожно заглянула операционная сестра, Марина. — Мы готовы. Пациент на столе. Экстренный.

Марк замер, глядя на стекающую по локтям воду.

— Что там? — спросил он, не оборачиваясь.

— Проникающее ножевое в живот. Повреждение печени, возможно, задет желудок. Давление скачет.

— Обстоятельства?

Марина замялась. Обычно хирурги не спрашивали про обстоятельства. Их интересовала анатомия раны, а не детективный сюжет.

— Бытовая ссора, Марк Александрович. Полиция в коридоре говорит, пьяная драка. Жена не выдержала… оборонялась.

Марк выключил воду. В наступившей тишине звук падающих капель казался неестественно громким.

— Ясно, — глухо сказал он. — Иду.

Он вошёл в операционную. Анестезиолог уже подключил аппаратуру, мониторы ритмично пищали, рисуя зелёные кривые жизни.

На столе лежал пациент.

Это был грузный, рыхлый мужчина лет сорока пяти. Его тело, ещё не накрытое стерильным бельём, вызывало отторжение даже у привыкшего ко всему врача. Кожа была серой, пористой, покрытой сальным блеском. На левом плече расплылась старая, синяя татуировка. Живот, поросший редкими волосами, судорожно вздымался.

Даже сквозь мощную систему вентиляции и запах антисептиков Марк почувствовал запах перегара, въевшегося в поры за годы запоев. Запах прокуренной одежды. Запах немытого тела. Запах беды.

Марк подошёл ближе. Он посмотрел на руки пациента, свисающие с узкого стола. Широкие, лопатообразные ладони. Костяшки пальцев были сбиты в кровь — старые и свежие ссадины.

«Он бил её, — холодно констатировал внутренний голос Марка. — Он бил эту женщину годами. Этими самыми руками. А сегодня она не выдержала и ударила в ответ. Кухонным ножом. От отчаяния».

Раньше Марк видел бы здесь только задачу: печень, сосуды, кровопотеря. Набор повреждённых деталей, требующих ремонта.

Сейчас он видел монстра.

Он представил, как этот человек, протрезвев и залечив раны, вернётся домой. Как он посмотрит на жену, которая посмела поднять на него руку. Что он сделает с ней? Убьёт? Сделает калекой?

«Кого я спасаю? — мысль билась в висках набатом. — Очередного Дамира? Только масштабом поменьше. Локального тирана, царька в грязной квартире. Если я зашью его печень, она продолжит фильтровать алкоголь, чтобы он мог пить дальше. Если я волью ему кровь, она нальёт силой эти кулаки, чтобы он мог бить снова».

Марк протянул руку. Марина вложила в неё скальпель.

Холодная сталь обожгла пальцы.

Марк занёс руку над животом пациента. Наметил линию разреза.

И замер.

Его рука, знаменитая своей твёрдостью, рука, которая могла шить сосуды тоньше человеческого волоса, вдруг отказалась подчиняться. Она зависла в воздухе, словно наткнулась на невидимое силовое поле.

Впервые за двадцать лет он испытал сомнение перед разрезом.

Зачем?

Зачем тратить ресурсы — время бригады, дорогой шовный материал, донорскую кровь, свой уникальный талант — на восстановление биомассы, которая не приносит в мир ничего, кроме боли и страха? Это противоречило законам логики. Спасая его, он, возможно, подписывал смертный приговор той женщине.

— Марк? — тихо, с тревогой позвал ассистент Сергей. — Давление падает. Мы ждём разрез.

Марк моргнул, сгоняя наваждение. Взгляды всей бригады были прикованы к нему. Они ждали чуда. Они ждали работы.

Он глубоко вздохнул, загоняя бунт внутрь, на самое дно сознания.

— Да, — прохрипел он. — Разрез.

Он рассёк кожу. Пошла кровь — тёмная, густая.

Дальше он работал как робот. Автопилот. Его руки помнили движения, мышцы делали всё сами, обгоняя мысли. Найти кровоточащий сосуд. Зажать. Перевязать. Ушить разрыв печени. Осмотреть остальные органы. Промыть брюшную полость.

Технически он был безупречен. Но душевно он отсутствовал. Он чувствовал себя механиком на конвейере по ремонту бракованных изделий, которые вообще не должны были сходить с ленты. Каждое движение иглой вызывало у него приступ тошноты. Ему хотелось бросить инструменты, сорвать маску и уйти.

«Пусть сдохнет, — шептал злой голос в голове. — Просто „не заметь“ тот маленький сосуд за селезёнкой. Пусть у него начнётся кровотечение через час. Никто не узнает. Спишем на тяжесть травмы».

Это было искушение дьявола. Искушение стать судьей.

Марк стиснул зубы так, что заболели челюсти. Он зашил всё. Идеально. На совесть.

— Закончили, — сказал он, бросая иглодержатель в лоток. — В реанимацию.

Он не стал дожидаться, пока пациента переложат на каталку. Он сорвал перчатки и вышел.

Смена закончилась, но домой он не пошёл. В пустой квартире его ждали только тишина и новости по телевизору, где снова могли показать кого-то из его «спасённых».

Он спустился в подвал, в лабораторию. Включил свет. Ему нужно было понять. Ему нужно было найти материальное подтверждение своей правоты.

Перед ним стоял мощный электронный микроскоп. На предметном стекле была капля крови того самого пациента с ножевым.

Марк прильнул к окуляру. Он крутил винты настройки, меняя увеличение.

Вот они. Эритроциты — красные диски, переносчики кислорода. Лейкоциты — стражи иммунитета. Тромбоциты. Обычная, скучная картина. Признаки воспаления, следы алкогольной интоксикации, немного повышенный сахар.

Он искал что-то другое.

Он искал маркер зла.

«Должно же быть отличие, — думал он с отчаянием, всматриваясь в пляску клеток. — Если характер — это химия мозга, если агрессия — это гормоны, то зло должно оставлять след. Генетический сбой. Лишняя, чёрная хромосома. Особый, ядовитый белок. Хоть что-то, что отличает кровь убийцы от крови ребёнка».

Ему отчаянно, до боли нужно было найти физическую причину, по которой одни люди становятся творцами, а другие — вирусами. Если бы он нашёл этот маркер, он мог бы оправдать свою работу. Он мог бы создать Триаж — медицинскую сортировку будущего.

«Берём анализ. Этот чист — в операционную, спасаем любой ценой. Этот заражён „геном насилия“ — в утиль, морфий и покой». Это было бы честно. Это было бы научно.

Но биология молчала. Природа была равнодушна. Под микроскопом кровь домашнего тирана, кровь «Мясника» Дамира и кровь святого выглядели одинаково. Красная. Живая. Жадная до жизни. Эволюция создала идеальные механизмы выживания для всех, не заботясь о морали. Клетка делилась, кровь сворачивалась, раны заживали у всех одинаково хорошо.

Марк отстранился от микроскопа. Глаза горели от напряжения.

Он понял, что сходит с ума. Он пытался найти этику в пробирке, мораль в молекулярной структуре белка.

— Нет там ничего, — сказал он громко в пустоту лаборатории. Его голос дрогнул. — Просто мясо. И я — мясник, который чинит мясо, чтобы оно могло жрать другое мясо.

Он смахнул предметное стекло со столика. Оно упало на кафель и разлетелось на мелкие осколки с жалобным звоном.

Марк выключил свет. Ему стало тесно в этих стенах. Тесно в этой профессии. Тесно в собственном теле.

Ему нужно было выпить. Не воды. Чего-то крепкого, что заглушит этот бесконечный, сводящий с ума диалог в голове. Ему нужна была анестезия, потому что операция на собственной совести проводилась без наркоза.

Он знал одно место в центре, где не задают вопросов.

Марк снял халат, бросил его на стул и вышел в ночь.

Глава 6. Нулевой километр

Бар назывался «Нулевой километр». Это было одно из тех редких мест в лабиринте старого центра, которые существуют словно вне времени и географии. Сюда нельзя было попасть случайно, просто проходя мимо: вывеска была слишком тусклой, почти незаметной на фоне кричащих неоновых витрин, а дверь — слишком тяжёлой, дубовой, похожей на вход в банковское хранилище.

Здесь не играла громкая музыка, не танцевали на столах, а бармены умели молчать на пяти языках. Здесь было темно, дорого и тихо. Сюда приходили не праздновать, а прятаться.

Марк вошёл с улицы, принеся с собой запах мокрой одежды, выхлопных газов и холодного октябрьского дождя. Он не пил ни капли уже двое суток, но его шатало. Это была не алкогольная интоксикация, а то звенящее, вибрирующее напряжение, которое накрывает хирурга после сорока часов без сна, когда веки наливаются свинцом, а нервы, наоборот, оголяются, реагируя на каждый шорох как на удар током.

В голове, как заезженная киноплёнка, крутился один и тот же кадр, врезавшийся в сетчатку: мокрый асфальт, полицейская мигалка, отражающаяся в чёрной луже, и разорванный пакет молока. Белая струйка вытекает из него, смешиваясь с грязной водой. И женская рука. Обычная, с дешёвым кольцом на пальце и обломанным ногтем.

Марк прошёл в самый дальний угол зала, туда, где тень была гуще всего. Рухнул в глубокое кожаное кресло спиной к стене. Ему нужно было выключить этот проектор в голове. Просто найти рубильник и дёрнуть его вниз.

Официант возник из полумрака бесшумно, как призрак в чёрном жилете.

— Добрый вечер. Меню?

— Водки, — хрипло бросил Марк, не поднимая глаз. Он смотрел на свои руки, лежащие на тёмном лакированном дереве стола. Руки, которые ещё пахли антисептическим мылом. — Графин. И лёд.

— Закуски?

— Нет. Просто водку.

Официант кивнул и растворился в темноте.

Марк закрыл лицо ладонями и с силой потёр глаза, пытаясь выдавить из них усталость. Под веками пульсировали красные круги.

Он был отличным врачом. Он спас человека. Технически он всё сделал безукоризненно. Он даже проверил кровь под микроскопом, чтобы убедиться в своей правоте. Почему же он чувствует себя так, словно собственноручно нажал на курок того табельного пистолета?

— Отмените водку, — раздался спокойный, бархатный голос над его головой. — Это вульгарно. И абсолютно бесполезно для человека вашего уровня. Эта анестезия не сработает, Марк Александрович.

Марк вздрогнул. По спине пробежал холодок, не имеющий отношения к сквозняку или мокрой одежде. Это был иррациональный, животный импульс страха.

Голос был незнакомым. Марк был уверен, что никогда не слышал его раньше. Но тело отреагировало так, словно услышало звук взводимого курка. Где-то в глубине подсознания, в той части мозга, что отвечает за инстинкты, вспыхнул сигнал тревоги: «Беги. Или замри».

Марк медленно убрал руки от лица. Сердце замерло, а затем забилось тяжело и гулко, отдаваясь в висках.

Перед ним стоял мужчина. Высокий, худощавый, в безупречном сером кашемировом пальто. На шее небрежно повязан шарф стального оттенка. Он смотрел на Марка сверху вниз — спокойно, с лёгким и, казалось, научным интересом. Его лицо было гладким, возраст определить было невозможно, а глаза за стёклами очков в тонкой оправе казались пугающе внимательными.

— Кто вы? — выдохнул Марк.

— Добрый вечер, Марк Александрович, — незнакомец проигнорировал вопрос. Он жестом, в котором было столько же власти, сколько вежливости, отослал замешкавшегося официанта с пустым подносом. — Принесите «Шато Марго». 1996 год. Я знаю, у вас есть бутылка в резерве. И два бокала. И дайте вину подышать. Мы не торопимся.

Он сел в кресло напротив, не спрашивая разрешения. Снял кожаные перчатки, положил их на край стола. В полумраке бара он выглядел абсолютно чужеродным элементом — слишком элегантным, слишком спокойным для этого вечера отчаяния.

Марк смотрел на него, и чувство дежавю накрыло его удушливой волной. Ему показалось, что он уже видел этот жест — как этот человек кладёт перчатки. Что он уже сидел напротив него. Но где? В Лондоне? На конференции?

Нет. Память молчала. Чистый лист.

— Мы знакомы? — спросил Марк, чувствуя, как внутри нарастает раздражение, смешанное с тревогой. — Вы из полиции? Прокуратура?

— О нет, — улыбнулся незнакомец. Улыбка коснулась только уголков губ. — Никаких казённых домов. Скажем так: я наблюдатель. Я слежу за редкими талантами.

— Я не ищу работу, — огрызнулся Марк. — И я не в настроении для загадок.

— Вы ищете выход, Марк Александрович. Вы ищете способ перестать видеть то, что видите, когда закрываете глаза.

Незнакомец чуть подался вперёд, и жёлтый свет настенной лампы отразился в его очках, скрыв выражение глаз.

— Операция Рашидова была блестящей. Я видел снимки. Шов на подключичной артерии — это искусство. Вы спасли «безнадёжного». Вы выполнили свой долг перед Гиппократом.

— Откуда у вас снимки? — напрягся Марк.

— Это не имеет значения. — отмахнулся незнакомец. — Но вот парадокс, доктор. Вы поступили по совести. Вы спасли жизнь. Вы были героем в операционной. А в сухом остатке — два мёртвых полицейских и одна мёртвая женщина на остановке. Ваша «профессиональная честность» обошлась миру слишком дорого.

— Я не виноват! — прошипел Марк. Он наклонился через стол, его глаза лихорадочно блестели. — Я не судья! Я механик! Ко мне привезли сломанное тело, я его починил! Я не отвечаю за то, что этот ублюдок сделал потом! Я чиню тормоза, а не водителей!

— Не отвечаете? — незнакомец склонил голову набок. — Тогда почему вы здесь, Доктор? Почему вы заказывали водку, чтобы залить пожар в голове? Почему вы час назад смотрели в микроскоп, пытаясь найти в эритроцитах оправдание своей профессии?

Марк похолодел. Кровь отхлынула от лица.

— Вы следили за мной?

— Я знаю про микроскоп. Я знаю про разбитое предметное стекло в лаборатории. Вы пытаетесь найти физическое отличие между добром и злом. Вы хотите верить, что биология на вашей стороне.

Подошёл сомелье. С тихим, деликатным хлопком открылась пробка. Тёмно-рубиновая жидкость, тяжёлая и густая, полилась в широкие бокалы. Аромат — сложный, терпкий, пахнущий землёй, старой лозой и чем-то неуловимо знакомым — поплыл над столом.

Незнакомец поднял бокал, любуясь цветом.

— Но биология слепа, Марк Александрович. Вирус не злой, он просто размножается. Рак не жесток, он просто растёт. А Дамир… Дамир просто убивает. Это его функция. И вы, своим скальпелем, восстановили эту функцию. Вы дали ему руку, чтобы он мог нажать на курок. Вы стали соучастником. Не юридически. Метафизически.

— Убирайтесь, — прошептал Марк. Сил кричать не было. — Оставьте меня в покое.

— Я могу уйти. Я допью вино и уйду. А женщина с пакетом молока останется. Она будет приходить к вам каждую ночь. И знаете, что она спросит?

Незнакомец выдержал паузу. Тишина в баре стала невыносимой, давящей на барабанные перепонки.

— Она спросит: «Доктор, почему вы спасли его, а не меня? Почему ваши руки, ваш талант, который вы оттачивали в лучших клиниках Лондона, работали на зверя, который меня убил?»

Марк схватил свой бокал. Рука дрожала так сильно, что вино выплеснулось на белую скатерть, оставив расплывающееся алое пятно, похожее на свежую венозную кровь. Он выпил залпом, давясь, не чувствуя букета, просто чтобы обжечь горло. Вкус вина показался ему странно знакомым. Словно он уже пил его. В другом месте. В другой жизни.

— Что вы мне предлагаете? — спросил он, со стуком ставя пустой бокал. — Найти Дамира и перерезать ему горло? Я врач, а не киллер.

— О нет. Никакого криминала. Я предлагаю вам перестать быть слепым.

Незнакомец полез во внутренний карман пиджака. Марк напрягся.

Но это была визитка. Чёрный матовый картон. Ни имени, ни логотипа. Только номер телефона, вытесненный золотом.

— Я предлагаю вам работу, Марк Александрович.

Марк тупо уставился на карточку.

— Работу?

— Мне нужен Главный врач. У меня есть частный пансионат. Особняк за городом. Там бывают… сложные ситуации. Люди ломаются — физически и душевно. Мне нужен профессионал вашего уровня. Тот, кто умеет шить на грани возможного. Но мне нужен не просто «механик».

— А кто?

— Санитар леса, — жёстко, без улыбки произнёс незнакомец. — В моём доме действуют другие законы. Там нет Минздрава, нет прокурора и нет слепой Клятвы Гиппократа, которая заставляет вас лечить палачей. Там действует Триаж.

— Сортировка? — переспросил Марк. Это слово было ему знакомо. Холодный, военный термин.

— Именно. Вы знаете этот принцип. На поле боя, когда ресурсов мало, а раненых много, врач делит их на группы. Не по званию, не по деньгам. А по целесообразности.

Незнакомец положил визитку на стол и медленно, одним пальцем, придвинул её к Марку.

— Я переношу этот принцип с тела на душу. Я предлагаю вам право, которого у вас нет здесь, в этом мире. Право решать. Право видеть, кого вы лечите. В моём доме вы будете знать историю каждого пациента. И если к вам на стол попадёт новый Дамир… у вас будет право отойти в сторону. Право не чинить зло.

Марк смотрел на чёрный прямоугольник. В голове всплыла операционная. Яркий свет ламп. Лицо Дамира: «Спасибо, док».

Если бы он знал тогда… Если бы у него было право не делать тот последний шов… Если бы он мог просто стоять и смотреть, как монитор рисует прямую линию, зная, что это справедливо… Женщина была бы жива.

— Вы предлагаете мне стать судьей, — тихо сказал Марк.

— Я предлагаю вам стать Хранителем Баланса. Перестать быть инструментом хаоса. Вы устали, Марк. Я вижу это по вашим рукам. Вы устали чинить то, что должно быть разрушено. Приходите ко мне. У нас стерильно. Во всех смыслах.

Незнакомец встал. Он застегнул пальто, поправил шарф.

— Вино оплачено. Допивайте. Оно стоит того, чтобы уделить ему время. И не заказывайте водку, Марк. Забвение — это для трусов. А вы — смелый человек. Вы просто заблудились в своих принципах.

Он развернулся и пошёл к выходу — неспешно, уверенно, растворяясь в темноте зала.

Марк остался один. Вокруг звенела тишина, звякали приборы, кто-то тихо смеялся в другом углу. Жизнь шла своим чередом.

Марк крутил в пальцах визитку. Чёрный картон был приятным на ощупь, бархатистым. Номер телефона горел золотом.

Что завтра? Завтра утром ему снова идти в клинику. Надевать халат. Идти в операционную. А что, если завтра привезут насильника? Или педофила? Или пьяного мажора, сбившего ребёнка?

Он снова будет их шить. Снова будет тратить свой талант, чтобы вернуть их в мир. Потому что так написано в инструкции. Марк вдруг понял, что больше не сможет работать «механиком». Система сломалась. В тот момент, когда Дамир нажал на курок, старая клятва Гиппократа превратилась в ложь.

Он налил себе остатки вина. Выпил медленно, чувствуя каждую ноту вкуса, который снова отозвался в памяти чем-то далёким, тревожным, как забытый сон. Потом он достал телефон. Не для того, чтобы звонить по номеру на визитке. Ещё нет. Нашёл в контактах номер «Главврач Клиники». Нажал вызов.

— Алло? — сонный, недовольный голос начальника. — Марк? Ты время видел? Что случилось?

— Я увольняюсь, — сказал Марк. Его голос был спокойным и твёрдым, как рука хирурга во время разреза. — Я больше не выйду.

— Ты пьян? — опешил главврач. — Марк, у тебя завтра плановая на сердце…

— Передайте Иванову. Или отмените. Я больше не работаю. Прощайте.

Он нажал «отбой».

Телефон мягко лёг на стол рядом с чёрной визиткой.

Мосты были сожжены. Теперь у него остался только один путь. В неизвестность.

Глава 7. Фантомные боли

Утро ударило в голову тупой, свинцовой болью, от которой Марк поморщился, ещё не открывая глаз. Реальность возвращалась не плавно, как после здорового сна, а рывками, болезненными вспышками, словно кто-то насильно вытаскивал его из спасительной темноты небытия на яркий, безжалостный свет.

Марк разлепил веки.

Он лежал в своей гостиной, на неудобном дизайнерском диване, прямо в одежде. Дорогая рубашка, которую он надевал вчера утром с чувством собственного достоинства, теперь душила его, скрутившись жгутом вокруг шеи. Брюки смялись. Одной туфли не было, вторая, сиротливо стояла у ножки журнального столика, как памятник вчерашнему безумию.

Марк попытался сглотнуть, но горло словно набили битым стеклом. Во рту стоял мерзкий, тягучий привкус металла и окислившегося вина — послевкусие того самого «Шато Марго», которое стоило целое состояние, а теперь напоминало о себе лишь тошнотой.

Первой мыслью, спасительной и трусливой, было: «Это сон».

Всё это — просто дурной, сюрреалистичный кошмар уставшего сознания. Странный человек в сером пальто, бар «Нулевой километр», разговоры о Триаже, безумный звонок главному врачу… Конечно, это бред. Мозг, перегретый стрессом и алкоголем, смешал в кучу профессиональное выгорание и страх ошибки, выдав эту галлюцинацию. Он просто перепил. Впервые за много лет он позволил себе лишнего, и вот результат. В карте пациента он написал бы «токсическая энцефалопатия», но здесь, на мятом диване, это было просто тяжёлое, унизительное похмелье.

— Воды, — прохрипел он в пустоту квартиры.

Марк сел, спустив ноги на пол. Комната качнулась, как палуба корабля. Он зажмурился, пережидая приступ головокружения, и потянулся рукой к журнальному столику, надеясь нащупать телефон, чтобы посмотреть время. Пальцы скользнули по холодному стеклу, задели ключи от машины и наткнулись на что-то ещё.

На ощупь это было похоже на бархат. Или на очень дорогую бумагу.

Марк открыл глаза и замер.

На чёрном стекле, идеально вписываясь в минималистичный интерьер его жизни, лежал чёрный прямоугольник.

Визитка. Плотный, матовый картон, поглощающий свет. Золотые цифры, выдавленные с ювелирной точностью. Никакого имени. Никакого логотипа клиники. Только номер.

Сердце забилось тяжело и гулко. Значит, не сон. Человек в сером существовал. Разговор был реальным. И предложение стать «санитаром леса» — тоже.

Марк схватил телефон. Руки сильно дрожали, и он дважды ошибся, вводя код разблокировки. Наконец экран вспыхнул. Он открыл журнал вызовов, молясь всем богам медицины, чтобы список был пуст.

Но цифры были неумолимы.

02:15. Исходящий. Контакт: «Главврач Виктор Петрович». Длительность: 18 секунд.

Восемнадцать секунд.

Всего восемнадцать секунд потребовалось ему, чтобы перечеркнуть пятнадцать лет каторжного труда, бессонных ночей, стажировок и сложнейших операций. За восемнадцать секунд он уничтожил своё будущее.

Холодный, липкий пот проступил на лбу. Марк отшвырнул телефон на диван, словно тот был ядовитой змеёй.

— Идиот, — прошептал он, закрывая лицо ладонями. — Какой же ты феерический идиот…

В нём проснулся рациональный человек. Врач. Взрослый мужчина, который привык контролировать хаос, а не создавать его. Что он натворил? Поддался гипнозу какого-то шарлатана с хорошо поставленным голосом? Решил сбежать в секту из-за нервного срыва? Уволиться по телефону, пьяным, посреди ночи — это поступок истеричного подростка, а не ведущего хирурга города.

«Надо всё исправить, — лихорадочно думал он, вскакивая с дивана и начиная мерить шагами комнату. — Срочно. Пока не стало поздно. Позвонить шефу. Прямо сейчас. Нет, сейчас рано, он ещё спит или едет на работу… Позвонить через час. Извиниться. Сказать правду: был пьян, нервный срыв, переутомление после Лондона. Виктор Петрович поймёт. Он мудрый мужик, он сам хирург, он знает, как нас накрывает. Скажу, что „пошутил“. Что перепутал номера. Он поворчит, даст отпуск на неделю, отправит в санаторий, и всё забудется».

Эта мысль была спасательным кругом. Она возвращала почву под ноги. Обычная жизнь всё ещё была здесь, рядом, стоило только протянуть руку и извиниться.

Марк зашёл в ванную. Включил кран на полную мощность. Ледяная вода ударила в ладони, обжигая холодом. Он плескал её в лицо раз за разом, смывая остатки хмеля, смывая липкий страх ночи, смывая образ человека в сером пальто.

Он вытерся мягким полотенцем и посмотрел на себя в зеркало.

Зрелище было жалким. Лицо помятое, серое, под глазами залегли глубокие тени, в белках полопались капилляры. Но это всё ещё было лицо хирурга Марка Александровича.

«Ты не поедешь ни в какой „пансионат“, — сказал он своему отражению твёрдо, с той же интонацией, с какой отдавал приказы в операционной. — Ты сейчас же примешь душ. Выпьешь двойную дозу аспирина. Выбросишь эту чёртову визитку в мусоропровод. И поедешь в клинику. Ты извинишься и вернёшься к работе».

Марк вышел из ванной, полный решимости вернуть свою старую, понятную, безопасную жизнь. Он прошёл в гостиную, подошёл к столику. Его рука потянулась к чёрному прямоугольнику, чтобы смять его, порвать, уничтожить эту единственную улику своего безумия.

Пальцы коснулись бархатистого картона.

И замерли.

Внезапно он представил себе.

Вот он порвал визитку. Вот он позвонил шефу, извинился, всё уладил. Вот он входит в клинику через час. Знакомый запах хлорки и кофе. Приветствия коллег. Он надевает свой халат. Моет руки — долго, тщательно. Надевает перчатки. Входит в операционную. Ему протягивают скальпель. А на столе лежит… кто?

В воображении всплыло лицо вчерашнего пациента с ножевым ранением. Того рыхлого, сального мужика, который годами избивал жену. Или лицо Дамира — жёсткое, хищное, с наглой ухмылкой победителя.

Марк понял страшную вещь.

Если он вернётся в операционную сегодня… он не сможет оперировать. Или, что ещё хуже, он сделает ошибку. Специально.

В нём что-то сломалось. Тот тонкий, невидимый предохранитель, который заставлял его видеть в пациенте только набор органов и тканей, сгорел дотла. Его «оптика» сбилась. Теперь, глядя на тело, он будет видеть не анатомию, а судьбу. Не повреждённую печень, а пропитую совесть. Не разорванную артерию, а руку, которая нажимала на курок.

И он будет судить.

Его рука дрогнет. Он на секунду замешкается с зажимом. Он «случайно» не заметит кровотечение. Он убьёт кого-то на столе. Не сегодня, так завтра. Дрогнувшей рукой или преступным бездействием. Потому что он больше не верит в то, что должен их спасать.

— Я опасен, — прошептал он в тишине квартиры.

Это прозвучало как медицинское заключение. Диагноз, не подлежащий лечению.

Марк медленно опустил руку, так и не смяв визитку.

Он стал профнепригоден. Не физически — его руки были всё теми же искусными руками хирурга. Он стал профнепригоден этически. Он заразился идеей справедливости, а справедливость и медицина несовместимы. Медицина слепа, как Фемида, но Марк сорвал повязку с глаз.

Если он останется здесь, в этом мире, в этой клинике, он либо сопьётся, пытаясь заглушить голос совести, либо сядет в тюрьму за врачебную халатность, которая на самом деле будет казнью.

Его старой жизни больше нет. Он разрушил её не звонком главврачу в два часа ночи. Он разрушил её неделю назад, когда спас Дамира и тем самым убил женщину с пакетом молока.

Просто он понял это только сейчас.

Марк снова посмотрел на визитку. Матовый чёрный картон казался провалом в пустоту.

Тот человек… Кажется, он назвался Куратором? Он предложил единственное место в мире, где этот дефект Марка — желание судить, а не только лечить — станет преимуществом. Профессиональным навыком. Триаж. Сортировка.

Но ехать в неизвестность, к незнакомцу? Это безумие.

«Должен быть другой выход, — лихорадочно думал Марк, отступая от столика. — Я могу просто уйти из практической хирургии. У меня есть имя, есть степени. Пойду на кафедру, буду читать лекции студентам. Тихо, спокойно, никакой крови, никакой ответственности. Или уйду консультантом в фармкомпанию, буду писать статьи о новых препаратах. Спокойная, сытая жизнь».

Это был выход. Разумный, безопасный выход. Спрятаться. Стать теоретиком. Забыть запах крови.

Марк схватил телефон, лихорадочно набрал номер с чёрной карточки.

Гудок был только один. Словно на том конце провода трубку держали в руке, ожидая именно этой секунды.

— Слушаю, Марк Александрович, — голос был спокойным и будничным. Словно они договорились созвониться ровно в девять. — Вы уже собрали вещи?

— Я не уверен, что поеду, — сказал Марк. Он старался звучать твёрдо, но голос всё же дрогнул. — Я подумал… мне не обязательно бежать к вам в «пансионат» и играть в ваши игры. Я могу просто сменить профиль. Уйти в преподавание. На кафедру.

— Разумеется, — легко согласился Куратор. — Выбор есть всегда. Это базовая настройка Вселенной, доктор, и я последний, кто станет её нарушать. Вы можете пойти на кафедру. Вы будете стоять у доски с мелом в руках, рисовать схемы большого круга кровообращения и рассказывать студентам о Великой Миссии Врача. О том, что каждая жизнь священна.

Куратор сделал паузу, и его голос стал тише, проникая, казалось, прямо в подкорку:

— Но скажите честно, Доктор: вы сможете жить без скальпеля? Вы сможете каждое утро смотреть на свои руки — уникальные, гениальные руки — и знать, что они больше никогда не коснутся живой плоти? Что они будут держать только мел и указку? Вы — хирург, Марк Александрович. Это не профессия, записанная в дипломе. Это ваша группа крови. Это ваш способ дышать. Если вы перестанете резать, вы начнёте гнить изнутри. Фантомные боли по профессии сведут вас с ума быстрее, чем совесть.

Марк посмотрел на свою правую руку. Она мелко дрожала. Не от страха. От нетерпения. От физической, почти наркотической жажды действия. Пальцы помнили тяжесть инструмента. Мышцы помнили сопротивление тканей.

Он представил себя в лекционном зале. Год за годом. Сухая теория. Чужие победы. Без риска. Без адреналина. Без права решать. Быть зрителем в театре жизни, зная, что ты — лучший актёр.

Это была не жизнь. Это была медленная, мучительная эвтаназия души.

— Вы предлагаете мне операционную? — спросил Марк. Голос прозвучал глухо.

— Я предлагаю вам Смысл, — ответил Куратор. — В городе вы — ремесленник, связанный законом и лицемерием. На кафедре вы — пенсионер, живой труп. А у меня вы станете тем, кем всегда хотели быть. Судьёй со скальпелем.

Марк молчал.

Куратор не давил, не уговаривал. Он просто положил на весы два варианта: безопасное гниение заживо или опасная, настоящая жизнь.

— Машина будет в полдень? — спросил Марк.

— Ровно в двенадцать. У вашего подъезда. Не берите ничего лишнего, Марк. Прошлое вам там не понадобится.

Марк нажал «отбой». Экран погас.

Выбор был сделан. Не потому, что бежать было некуда. А потому, что все остальные дороги вели в тупик, где он перестал бы быть собой.

Он подошёл к шкафу и достал дорожную сумку. Старую, кожаную, с которой ездил в Лондон.

Он ехал не потому, что был вынужден. Он ехал, потому что это было единственное место на земле, где его «болезнь» — жажда справедливости — считалась лекарством.

Глава 8. Дорога в туман

Сборы заняли меньше часа, но этот час показался Марку странно долгим, растянутым, словно время уже начало менять свою плотность.

Он всегда жил как на чемоданах — привычка к командировкам, ночным дежурствам и внезапным вызовам приучила его к спартанскому минимализму в быту. Он открыл шкаф. Вещи летели в спортивную сумку механически: несколько смен белья, плотные джинсы, тёплые свитеры грубой вязки. Почему-то он был абсолютно уверен, что там, куда он едет, будет промозгло. Руки сами выбирали самое тёплое, самое надёжное.

На самое дно сумки он бережно, как святыню, уложил чёрный кожаный футляр.

Марк на секунду замер, поглаживая потёртую кожу. Щёлкнул замком. Внутри, в бархатных ложементах, тускло блеснула сталь. Личный набор инструментов. Скальпели со сменными лезвиями, иглодержатели с вольфрамовыми вставками, тонкие сосудистые зажимы. Немецкая сталь, идеально сбалансированная под его руку, ставшая продолжением его пальцев. Эти инструменты знали его лучше, чем кто-либо из людей.

В полдень у подъезда бесшумно, как тень, остановился чёрный внедорожник.

На машине не было ни шашечек такси, ни логотипов фирмы, ни даже рамок на номерных знаках. Просто тяжëлая, дорогая глыба металла с глухой, непроницаемой тонировкой, больше похожая на инкассаторский броневик, чем на пассажирский транспорт.

Водитель вышел навстречу. Это был молчаливый мужчина с квадратным затылком и лицом, лишённым каких-либо запоминающихся черт. В его глазах было профессиональное безразличие. Он не поздоровался, не задал ни единого вопроса. Просто молча принял сумку из рук Марка, легко, как пушинку, бросил еë в багажник и широким жестом пригласил в салон.

Марк сел на заднее сиденье.

Дверь захлопнулась с глухим, вакуумным звуком, мгновенно отсекая шум города — гудки машин, крики детей на площадке, шум ветра. Внутри царила стерильная тишина. Пахло дорогим кондиционером, новой кожей сидений и едва уловимо — дорогим мужским парфюмом.

Машина плавно, без рывка, тронулась с места.

Первый час они ехали по оживлённым улицам, потом выбрались на трассу. Марк смотрел в окно, прижавшись виском к прохладному стеклу. Он прощался с миром. С огромными торговыми центрами, яркими заправками, билбордами, рекламирующими ипотеку и счастье. Всё это казалось ему теперь плоским, картонным, лишённым объёма и смысла. Декорацией, за которой прячется настоящий, жестокий механизм бытия, смазанный кровью, который он увидел в операционной с Дамиром.

Потом хороший асфальт сменился старой бетонкой. Город остался позади, растаял в сизой дымке выхлопов. Пейзаж начал меняться, становясь угрюмым и диким. Мрачный лес подступил к дороге вплотную. Небо опустилось ниже, наливаясь тяжëлым свинцом.

И появился туман.

Сначала это были робкие, рваные клочья в низинах, похожие на грязную вату. Но чем дальше они ехали, тем гуще, плотнее становилась белая, молочная пелена. Она ползла по земле, жадно облизывала колёса, глушила звук мотора, превращая движение в полёт сквозь облако. Скорость упала. Мир за окном исчез, осталась только серая муть.

Внедорожник свернул с трассы на узкую, разбитую дорогу.

И тут Марка накрыло.

Это началось с лëгкого головокружения, словно при резком перепаде давления в самолёте. В висках гулко застучала кровь. Желудок сжался в тошнотворный узел.

С правой стороны, сквозь разрывы тумана, проступили очертания.

Это был бетонный скелет какого-то здания — старого, недостроенного или разрушенного. Ржавая арматура торчала из плит, как рёбра из разложившегося трупа. Провалы окон смотрели чёрными глазницами.

Марк вцепился в подлокотник так, что ногти побелели.

Он знал это место.

В мозгу, поверх чёткой, логичной картинки «лондонской конференции», вдруг вспыхнул другой образ. Яркий, болезненный, как ожог от сигареты.

Ночь. Пронизывающий ветер, пробирающий до костей. Группа людей, жмущихся друг к другу под единственным мигающим фонарём у этой самой бетонной руины. Девушка в грязном свадебном платье. Парень в мятом пиджаке, трясущийся от холода. И он, Марк, стоящий у шершавой бетонной колонны, кутаясь в пальто, и оценивающий их шансы на выживание.

— Стоп, — прошептал он, закрывая глаза и хватаясь за голову.

Воспоминание было чужим. Невозможным. Откуда оно? Из кошмара? Из бреда?

«Я никогда здесь не был, — сказал он себе твёрдо, пытаясь выровнять сбившееся дыхание. — Я был в Лондоне. Я гулял по Гайд-парку, кормил белок. Я помню вкус кофе в бумажном стаканчике возле Тауэра. А это… это просто дежавю. Мозг в стрессе подсовывает архетипичные образы заброшек из фильмов ужасов».

Он попытался вызвать в памяти Лондон. Биг-Бен. Красные двухэтажные автобусы. Дождь на Пикадилли.

Но картинка «Лондона» вдруг пошла рябью. Она стала блëклой, плоской, выцветшей, как старая фотография, забытая на солнцепёке. Краски померкли. А вот бетонный скелет за окном был пугающе реальным, объëмным, насыщенным деталями. Он даже помнил, как пахло в том старом жёлтом автобусе, который (в его галлюцинации?) забрал их отсюда — смесью въевшейся пыли и старого, прокуренного велюра.

— Вам плохо? — голос водителя прозвучал глухо, словно из-под толщи воды.

Марк открыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле, мешая глотать.

— Нет. Укачало. Долго ещë?

— Почти приехали.

Машина нырнула в туман, как подводная лодка в глубину океана. Белая стена сомкнулась за задним стеклом.

Через десять минут впереди показались огни. Жëлтые, тëплые пятна света, пробивающиеся сквозь мглу, словно маяки.

Ворота. Высокие, кованые, с причудливым, сложным узором, напоминающим переплетение терновых ветвей. Они открылись автоматически, абсолютно бесшумно, приглашая внутрь. Внедорожник въехал на гравийную дорожку.

Дом выплыл из тумана огромным тëмным кораблём. Готические башни, уходящие в небо, стрельчатые окна, массивные стены из тëмного камня, увитые густым плющом. Сейчас, поздней осенью, плющ был багровым, как запёкшаяся старая кровь.

Марк смотрел на него, и чувство узнавания стало невыносимым. Оно причиняло почти физическую боль, как давление на старый шрам. Он знал этот фасад. Он знал эти ступени.

«Этого не может быть, — панически думал он, пока машина тормозила. — Я вижу это впервые. Я просто устал. Все старые усадьбы похожи друг на друга. Типовой проект девятнадцатого века».

Водитель достал его сумку из багажника, поставил на крыльцо и, не прощаясь, сел обратно в машину. Марк остался один перед массивной дубовой дверью.

Тишина здесь была звенящей, наполненной скрытой, внимательной жизнью. Дом дышал. Дом смотрел на него десятками тëмных окон.

Марк протянул руку к кнопке звонка, но рука замерла в воздухе.

«Здесь не звонят, — всплыла мысль, ясная и чёткая, перекрывая логику. — Здесь входят».

Он положил ладонь на тяжëлую фигурную бронзовую ручку.

Металл был ледяным. И этот холод был знаком его ладони. Пальцы помнили эту форму. Они помнили эту тяжесть. Помнили, как однажды уже толкали эту дверь, выходя в ночь, чтобы уехать на автобусе…

«Каком автобусе? — одëрнул он себя, чувствуя, как кружится голова. — Я приехал на джипе. Я здесь впервые. Я приехал работать».

Он нажал на ручку. Дверь подалась мягко, без скрипа, на хорошо смазанных петлях, впуская его внутрь.

Тëплый свет ударил в глаза. Запах. Воск, полированное старое дерево, дорогие духи и.. озон? Так пахнет воздух после сильной грозы. Или после стерилизации в операционной.

Холл был огромен. Высокие потолки, теряющиеся в полумраке, хрустальная люстра, отбрасывающая мириады бликов, широкая парадная лестница, уходящая вверх.

Марк сделал шаг по паркету.

И замер.

Стол. Длинный обеденный стол. Здесь стоял стол. Десять человек. Ужин. Звон вилок. И страх, висящий над тарелками.

Сейчас холл был пуст. Никакого стола. Только пушистый ковëр и кресла у стен.

— Добрый вечер, Марк Александрович.

Он вздрогнул, резко повернувшись на голос. Из бокового коридора вышла женщина. Марк никогда еë не видел. В этом он был уверен абсолютно.

Высокая, статная, в строгом тëмно-синем платье, которое сидело на ней идеально. Волосы убраны в идеальный, тугой узел. Лицо красивое, спокойное, с печатью той вежливой, непроницаемой отстранённости, которая бывает у управляющих дорогими отелями.

— Добрый вечер, — осторожно ответил Марк. Голос прозвучал хрипло в этой акустике. — Я…

— Мы ждали вас, — она улыбнулась одними уголками губ, но глаза остались серьёзными и внимательными. — Куратор предупредил о вашем прибытии. Меня зовут Инга. Я управляющая Дома.