Бесплатный фрагмент - Транзит души: на перекрестке любви и судьбы

Транзит души: На перекрестке любви и судьбы

Октябрь печалью стылою дышал,

И кофе горький был прощальным ядом.

Она в картине ласточек искала,

Что к свету рвались, позабыв про хлад.

Он взгляд её пытался уловить,

Но в глубине зрачков лишь лёд и стужа.

Ей больше глаз его не полюбить,

И боль, как зверь осенний, сердце кружит.

Она себя терзала вновь вопросом:

Как ласточка, средь сумрачных небес,

Взмывает ввысь, отринув бремя злости,

И льёт на мир мелодию надежд?

Касаясь крыльями седой вуали туч,

Забыв про страх, про горечь прошлых дней,

Летит туда, где нет ни пут, ни мук, —

Где в сердце только осень и прощальный поцелуй.

А за окном, в багряном листопаде,

Кружилась жизнь, не ведая о том,

Что здесь, в тиши прощальной серенады,

Любовь разбилась о холодный лёд души.

Он помнил взгляд, наивный и лучистый,

Когда-то им одним лишь дорог был.

Теперь же он, как путник неказистый,

Бредёт один, всю радость позабыл.

Она безмолвна, губы — тонкий шрам,

Где слов поток иссяк, осталась мгла.

Разбилась чашка, нить оборвана по швам,

И чувства мёртвы, как земля зимой бела.

И ласточка, что в сердце поселилась,

Забилась в клетке, больше не поёт.

В душе её лишь буря разразилась,

И горечи осенний ледолёт.

Прощальный кофе выпит, догорела

Последняя надежда на тепло.

И тишина зловеще прозвенела,

Когда она накинула пальто.

Ушла, как тень, исчезла в листопаде,

Оставив в сердце лишь печальный след.

И он остался в этой стылой хладе,

С прощальным криком ласточек вослед.

Вы когда нибудь задавались себе вопросом почему ласточка отбивается от своей стайки в грозу, когда властвует Перун или его супружница Додола? Она взмывает ввысь, знает, что погибнет, но в этот миг она проживает самые лучшие моменты своей жизни. Это не просто безрассудство, это древний инстинкт, зов крови, шёпот предков, нашептывающих о свободе и презрении к смерти.

Вспомните, как раскаты грома сотрясают землю, как молнии пронзают небеса, окрашивая его в багряные и фиолетовые тона. В этот момент, когда стихия торжествует в своей необузданной ярости, маленькая ласточка бросает вызов вселенной. Она покидает тепло и безопасность убежища, где её собратья, сжавшись от страха, ждут окончания бури.

Что движет ею? Не только инстинкт самосохранения, но и нечто большее, неведомое человеку. Может быть, это память о тех давних временах, когда птицы были ближе к Богам, когда они парили в небесах вместе с Перуном, наблюдая за рождением и смертью миров. Может быть, это эхо первобытного страха и восторга перед лицом непостижимой мощи.

Она летит вверх, навстречу шквальному ветру и ледяному дождю, словно вызывая Перуна на поединок. В её маленьком сердце горит пламя, которое гасит любой страх. Она знает, что шансы на выживание ничтожно малы, но это не имеет значения. Важен сам полёт, сам акт неповиновения.

В эти короткие мгновения, когда ласточка танцует со смертью в грозовом небе, она ощущает полноту жизни. Она становится частью бури, сливается с ней в единое целое. Она свободна, как никогда прежде. Она — воплощение воли и отваги, символ неукротимого духа, который живёт в каждом живом существе.

И когда молния, наконец, настигает её и обрывает её полёт, она уходит с достоинством героя. Она умирает, зная, что прожила свою жизнь не напрасно. Её жертва — это напоминание о том, что истинная свобода кроется не в безопасности и благополучии, а в способности бросить вызов судьбе и жить в полную силу, даже если это означает гибель. И, возможно, в этот самый момент Додола, супруга громовержца, оплакивает потерянную душу и принимает её в свои небесные чертоги. Ибо даже Боги чтят храбрость.

Стояло тринадцатое октября, но никакой мистики в этот вечер не ощущалось. Скорее, здесь крылась ошибка, самообман. Она это понимала, потягивая кофе, устремив взгляд на репродукцию городского художника: поле, взъярённое грозой, пляска молний. Талантливый живописец — он мастерски передал настроение стихии, атмосферу, пропитавшую даже эту комнату. Эмма болтала о пустяках, осознавая, что стоит на перекрёстке судьбы. В центре этого номера отеля она выбирала свой путь. Прекрасная, с короткой стрижкой, подчёркивающей точёные скулы, — слишком прекрасная для него.

Он сидел боком в кресле, пил кофе из чашек, купленных днём во время их прогулки по городу. Тогда она стояла в стороне, наблюдая за ним с утончённой отстранённостью, таящей в себе глубокий смысл. Кофейные пары клубились над коричневым стеклом, удобные, но не пригодные для гадания. Он — молодой, тридцати трёх лет, с глазами, как небо во время грозы, чувственными, пухлыми губами, родинкой над левой губой и слегка оттопыренными ушами — неотрывно смотрел на неё. Казалось, ему пора уходить, что он вообще здесь делает? Ей было ясно: он должен вернуться в своё гнездо, в свою стаю. Телефон звонил ему весь день, он отвечал полушёпотом в ванной, замедлял шаг на улице, словно оберегая свой реальный мир от вторжения, которое ей и не нужно. Ни этот мир, ни он сам.

Она говорила, потом замолчала, а он рассматривал её, любовался, желал. Она нравилась ему, но была чужой, так же, как и он — ей.

— Чего замолчала? Что-то беспокоит? — спросил Семён. Имя-то какое — словно насмешка судьбы… Она же домового своего с детства Сеней звала. Семён. А может, он и есть — домовой, принявший облик красивого Семёна? — Говори же, что тебя тревожит, родная моя… Почему в такую грозу ласточка нарисована так высоко, прямо под молнией?

— Какая ласточка? — переспросил Семён, недоуменно глядя на неё.

Она кивнула на репродукцию. Он встал, вгляделся. Весь день бросал взгляд на картину и, если честно, только сейчас заметил эту самую ласточку.

— Художнику виднее. Он так захотел.

— А-а-а… — протянула она и снова замолчала. Это она и есть — эта ласточка, но вслух она этого не произнесла. Зачем ему знать? Перебьётся.

Он обнял её, поднял со стула. Она ответила на объятие, на поцелуй. Не отстранилась. Знала, что эта ночь — их последний полёт, и проживала эти моменты для себя, а не для него.

Две чашки кофе, дым над ними вьётся,

О них писала я, и сердце бьётся.

Роман короткий, как полёт кометы,

Дурь, блажь, ошибка — вот его приметы.

Он был транзит её души невинной,

На перекрестке чувств, любви картины.

Не смел он жизнь с ней до конца пройти,

И карма их свела на полпути.

Она жила, свободой опьянённая,

Его отпустила, мудростью смиренная.

Прощалась с первой встречи, навсегда,

Он правил не познал, играл как никогда.

Он был транзит её души невинной,

На перекрестке чувств, любви картины.

Не смел он жизнь с ней до конца пройти,

И карма их свела на полпути.

Он в ту ворованную ночь, наивный,

Двум женщинам себя  он проиграл играя.

И боль, как эхо, в сердце отозвалась,

Любовь ушла и больше не вернулась.

Он был транзит её души невинной,

На перекрестке чувств, любви картины.

Не смел он жизнь с ней до конца пройти,

И карма их свела на полпути.

Две чашки кофе, тишина немая,

Любовь прошла, следов не оставляя.

Он — лишь транзит, и в этом суть одна,

Растаял призрак, будто изо льда.

Он отстранился. Нестерпимо захотелось курить, но пачка оказалась пуста. «Нужно спуститься, купить, — пронеслось в голове. — Я не смогу сейчас без сигареты…»

— Я не смогу, если не закурю, — вслух произнёс Семён. — Родная моя, пойдём вместе. Супермаркет за углом, пара минут — и я вернусь с сигаретами. Мне это просто необходимо.

— Пару минут… Мне нужно переодеться, — прошептала Эмма, окутывая свои слова тайной, словно нарочно приковывая к себе его взгляд.

Она надела свой дорогой брючный костюм из тончайшего кашемира, дополнив его кофтой с репродукцией Моны Лизы под сеткой на серебряном фоне — трофей из летней поездки в Стамбул. Семён смотрел на неё с каким-то затаённым восхищением. Эмма не стеснялась его, двигалась легко и естественно. Она сняла свою ночную сорочку и пеньюар из чистого хлопка цвета экрю и скользнула в тёплый кашемировый джемпер, укрывая им наготу.

Она вообще была для него женщиной другого уровня. Всё в ней было выверено, подобрано со вкусом и с качеством. В голове часто проскальзывала мысль: он это видит. И, судя по всему, у той, что обрывала телефон весь день, не было и толики этого женского шика.

Эмму это забавляло. Она словно намеренно выставляла напоказ свою безупречную косметику, улавливала его взгляд, пьянеющий от запаха дорогого парфюма — не кричащего, а манящего. Он изучал её маникюр, педикюр — с восторгом, словно впервые видел ухоженную женщину.

Поверх костюма она накинула дутую куртку, модную, лёгкую и дорогую. Кроссовки — чёрная натуральная кожа. Шарф, шапочка — смешная, но элегантная, не такая, как у всех. Перчатки же намеренно оставила в номере — пусть он греет её ладони.

Они вышли. Прошли метров двести, свернули направо — там был супермаркет. Она остановилась метрах в ста от входа, на неосвещенном участке улицы.

Позволь мне немного постоять здесь, вкусить этот осенний ночной воздух… Он же скрылся за стеклянными дверями супермаркета.

— Зачем я здесь? И зачем он мне? — вопрос вспыхнул в голове, словно зарница. — Просто постою… подумаю… Здесь — перекрёсток, зыбкое место выбора. И наши пути… они расходятся, как реки в разные моря.

— Несколько минут — и я в твоём полном распоряжении, — ответил он.

— Смешно. «В распоряжении» — это так теперь называется?

Эмма подняла взгляд к небесам. Звёзды, словно бриллиантовая пыль, рассыпались в бездонной чёрно-синей пропасти. Вопрос эхом прозвучал в её сердце: «Что я здесь делаю? Зачем мне этот вечно колеблющийся Семён, мечущийся меж двух огней? Нет, мне не нужен такой мужчина. Моя роль — не быть тенью, не стоять в унизительной очереди за его вниманием, где мной распоряжаются, словно пешкой.»

Точнее, она присвоила себе этот день и грядущую ночь. Она любила себя — безудержно, эгоистично, властно. И этот Семён… в нём таилась необъяснимая притягательность. Решено: сегодня ночью она воспарит вместе с ним в танце страсти, заставит его боготворить себя до скончания времён, впечатает своё имя в его сердце огненными буквами, чтобы ни одна мысль о другой не могла омрачить этот пылающий след.

Он вернулся и уже курил. Обнял её по-хозяйски:

— Спасла меня. Спасибо, что пошла и составила компанию.

Её улыбка дрогнула, словно отражение в зыбкой воде. Он не купил ей ничего, и не из скупости вовсе — скорее, из самовлюблённой самодостаточности. Нет, не жадность руководила им, а эгоистичная сосредоточенность на собственной персоне, глухой к чужим желаниям. Он поглощён собой, она — своей внутренней вселенной. В эту ночь они танцевали на сцене фальшивой близости, каждый — по своим собственным правилам, без намерения сплетать судьбы воедино, ведомые лишь мимолётной иллюзией момента. Эфемерная фиалка, дерзко вонзившая лепестки сквозь мёртвый панцирь асфальта, стала неожиданным проблеском живого в его серых, монотонных буднях.

— Пошли, замёрзла, — сказала она.

Он обнял её, докурил сигарету, взял её руки в свои ладони.

— Ой, совсем холодные! — и поцеловал их.

Она молчала.

— Эмма, не могу понять, чего молчишь-то? Весь день щебетала, а сейчас замолчала.

— Замёрзла.

— Ну, живо в дом, — скомандовал он.

В дом, точнее, в чужую комнату отеля. И новая сигарета, зажатая в его пальцах, была нужна не ей — ему. Он стоял на пороге, имя которому — «измена». Да, он преступал его сейчас. Эмма была свободна, даже чуть старше, самую малость. Она была лучшей… для себя, но и для него. Но в её голове уже зрел хищный план: стать той лучшей, что будет рядом с ним этой ночью, чтобы он запомнил её навсегда, как предвестие настоящей хозяйки, той, что вскоре вернёт себе власть над его жизнью и сердцем.

В номере, освободившись от куртки и кроссовок, Эмма словно вернулась к себе самой, подойдя к зеркалу. Лёгкое касание кончиками пальцев подбородка, едва заметная улыбка приподняла уголки губ. В отражении была женщина, знающая цену своей притягательности, уверенная в магии своей власти. Но в глубине этих глаз, за безупречной маской, таилась хрупкость, тщательно оберегаемая от посторонних взглядов. Эта ночь — тщательно спланированная партия, и она должна выиграть её. Словно нырнув в прохладу, Эмма исчезла в ванной комнате.

Когда она вышла, кутаясь в пеньюар, сквозь который дразняще проступали очертания соблазнительной комбинации, Семён, словно окаменев, сидел на кровати, невидящим взглядом устремлённый в окно. Тишина в комнате загустела, стала почти осязаемой. Эмма мягко опустилась рядом. Он взял её руку, поцеловал ладонь и жестким движением снял обручальное кольцо, положив его на тумбочку с циничной небрежностью. Она заметила всё, каждое движение, и сохранила внешнее спокойствие.

— О чём ты думаешь? — прозвучал его тихий вопрос.

— Ни о чём, — ответила она, но в глубине её взгляда плескалось беспокойство. Внутри неё бушевал вихрь противоречивых чувств: жгучее желание подчинить его своей воле и болезненное отвращение к самой этой мысли. Она хотела лишь одного: чтобы эта ночь врезалась в его память, чтобы она оставила неизгладимый след в его душе.

Они провели ночь вместе. Страсть вспыхнула внезапно, яростно, как лесной пожар, пожирающий всё на своем пути. Они танцевали на острие безумия, забыв о мире за стенами этой комнаты. Но под утро, когда робкие лучи солнца, словно вороватые разведчики, прокрались сквозь щели штор, Эмма, неслышно одевшись, ощутила пьянящий триумф: её дерзкий план сработал. Семён, утомлённый бурной ночью, безмятежно спал. Она посмотрела на него в последний раз, впитывая каждую черту его лица, и бесшумно вышла из номера. Чувствовала она себя великолепно, словно сбросила оковы. Весь груз проблем остался там, в душном номере, а может быть, вместе с ним. Кто знает, ведь в этом мире ничто не случайно. И если он появился в её жизни, значит, в этом есть скрытый смысл, решила Эмма и, глубоко вздохнув, вышла в прохладное октябрьское утро, навстречу новой, неизведанной главе своей судьбы. Она проскользнула к стоянке, где её ждала машина, и исчезла в предрассветной дымке. Где она живёт? В каком городе искать её следы? Пусть это навсегда останется для него тайной. Она ушла, не обернувшись, не прощаясь. Знала, что он не станет её искать. Она была лишь мимолётным видением, хрупкой фиалкой, расцветшей на миг среди серого асфальта его будней.

В огне той ночи слов не отыскать,

И лист шуршит в октябрьской тиши.

Да, женщины бывают — благодать,

Но ты для неё лишь слабость для души.

Развязку знала наперёд она,

И в миражах не захотела плыть.

Свобода — цель, желанна и видна,

Где в счастье можно, а не в драме жить.

Осенний ветер плачет за окном,

Смывая прошлых дней немую боль.

Она стоит, закутавшись в былом,

Готовая играть другую роль.

И пепел прошлого ещё хранит тепло,

Прикосновение рук, забытый взгляд.

Но сердце, что так долго обожгло,

Теперь лишь песне тихой невпопад.

Она ушла, не дрогнув, без тени сожаленья,

Две чашки кофе стынут в полумгле.

А он предал мечту, любовь, стремленья,

И ложь, что отравила на её душе.

На горизонте — новый, алый свет,

Где краски ярче, искренна любовь.

Забыть тот плен, где счастья просто нет,

И строить мир, где правит лишь добро.

Оставив прошлое на призрачном краю,

Она пойдёт дорогою своей.

И боль, и грусть, и каждую тоску

Преобразует в мудрость прежних дней.

И пусть судьба плетёт узоры странствий,

Где радость с горем делят общий кров,

Она пройдёт сквозь бури испытаний,

Святой любовью укрощая боль разлук.

И может быть, когда-нибудь нежданно,

В толпе людской их встретятся глаза.

Тогда поймёт он, поздно, слишком рано,

Какое счастье потерял он навсегда.

Судьба подкидывает лимоны? Сделай лимонад!

Эмма Станиславовна позвала Свету, попросила свой спасительный эликсир: искрящуюся газированную воду, обогащённую магнием минералку, прохладную мяту и солнечный лимон. «Светуль, живо! Совещание по квотам на носу, а там каждое решение — как шаг по минному полю». Она чувствовала этот груз, как никто другой: отказать одному — значит отодвинуть надежду, подарить шанс другому — значит вручить билет в жизнь. Эта непомерная ответственность давила на плечи, но квоты на операции ждали своей участи.

В висках пульсировало, от напряжения ли, от крепкого кофе, или от мучительного осознания последствий каждого выбора. За каждой строчкой в списке — не просто имя, а целая вселенная: семья, мечты, отчаянная надежда. И именно ей, хрупкой вершительнице судеб, суждено распределять эти крохи спасения между теми, кто умоляют о помощи. Квоты — словно безжалостный жребий, решающий, кому жить, а кому…

Пальцы заметались по клавиатуре, вызывая на экран вереницы медицинских карт, заключения консилиумов, пронзительные письма с мольбами. Она впивалась взглядом в рентгеновские снимки, пытаясь прочесть между строк вымученных фраз врачей не сухие отчёты, а живого человека, его леденящий душу страх, изматывающую боль, неутолимое желание жить.

Света неслышно поднесла долгожданный лимонад. Эмма Станиславовна жадно прильнула к стакану, ощущая, как прохладная кислинка на мгновение смывает горечь мыслей. «Спасибо, Света», — выдохнула она и снова утонула в море документов. Время поджимало, совещание — уже через час.

И вдруг, словно споткнувшись, взгляд замер на строке: Елена Звягинцева, 31 год, острый лейкоз. Шансы таяли, словно дымка на ветру, но мерцала призрачная надежда — экспериментальная терапия. Лишь два спасительных места в программе, а страждущих — целый легион отчаявшихся душ. Фотография дышала могильным холодом: сквозь мертвенную белизну лица проступали два бездонных колодца вместо глаз, а светлые пряди волос, скорее напоминавшие театральный парик, обрамляли этот жуткий портрет. И улыбка, цепляющаяся за жизнь, словно цветок, пробившийся сквозь асфальт, безмолвно вопила: «За что?».

Рука дрогнула над безжалостной кнопкой «Отказать». Но что-то внутри взбунтовалось, закричало в отчаянии. Она безоговорочно полагалась на безошибочное чутье, указывавшее единственное место спасения. Ведь именно она, своей подписью и выбором, утверждала заключения консилиума.

Она закрыла глаза, пытаясь унять бурю в душе. Перед ней — не бездушные цифры и сухие фамилии, а оборванные человеческие жизни. И от её решения зависит, сколько еще дней, месяцев или лет им будет отмерено. Эта мысль давила, словно надгробная плита, сковывала волю, лишала последних сил. Но она должна сделать этот нечеловеческий выбор. Она обязана. Она на некоторое время закрыла глаза, стараясь абстрагироваться от этого нескончаемого списка больничных карт и фотографий.

Через пять минут Эмма Станиславовна резко распахнула глаза. В их глубине застыла непоколебимая, стальная решимость. Она знала: поступит так, как велит ей сердце, внемля тихому голосу совести. И, безусловно, опираясь на заключение консилиума, ведь прежде всего именно под его решением стояла её подпись. Пусть гремит осуждение, пусть хлещут упреки в предвзятости — она выстоит. В её сердце горит неугасимый огонь, дарующий силы жить дальше, зная, что в этой битве она отдала всё до последней капли. Квоты, словно приговор, застыли в ожидании её решения. Неумолимый маятник времени отсчитывает секунды до рокового совещания, предвещающего долгие часы изнурительной борьбы. Пока это лишь предварительный набросок, робкий эскиз реальности, готовый в любой момент рассыпаться в прах под напором новых обстоятельств. Но она готова.

Света робко вошла в кабинет. «Эмма Станиславовна, прошу прощения, но в клинике произошла внештатная ситуация. Совещание по квотам, к сожалению, не состоится. Не все врачи смогут присутствовать, поэтому все планы переносятся на завтра, на час дня». Эмма Станиславовна устало взглянула на своего секретаря. Такое случалось нередко. «Ничего страшного, главное, чтобы человека спасли», — подумала она, чувствуя, как хрупко всё, что она держит в руках. Всё взвешено, словно на весах, где каждая деталь имеет значение. Придётся подождать. «Тогда я заберу ноутбук домой. Ещё раз внимательно просмотрю дела. Если кто-то будет спрашивать, скажи, что я занята подготовкой к совещанию». — «Хорошо, Эмма Станиславовна. До завтра». — «Всего доброго, Света». Эмма Станиславовна проводила взглядом молодую женщину. Доктор по образованию, она была красива, и на её счету было множество успешно проведённых операций. Она спасала людей, вытаскивая их буквально из бездны. Но вот уже почти девять месяцев она занимала должность главного врача, заместителя министра здравоохранения по квотам. Взяла своеобразный тайм-аут. Однако каждый день лелеяла надежду вернуться в операционную, к больным, которые так ждали её помощи.

Июльская духота обрушилась на Эмму Станиславовну, когда она вышла из здания, словно раскалённая стена. День выжал из неё все соки, а внутренний конфликт, подобно гадюке, продолжал терзать, сжимая сердце в ледяные тиски. На парковке, у её автомобиля, застыла мужская фигура, словно вычерченная тень отчаяния. Молодой человек, едва перешагнувший порог тридцатилетия, смотрел с такой обречённой мольбой, будто выпрашивал у судьбы последний луч милосердия.

— Эмма Станиславовна? — робко произнёс он, делая шаг вперёд. — Простите за беспокойство, но я… я муж Елены Звягинцевой.

Сердце Эммы Станиславовны болезненно оборвалось, словно перерезали натянутую струну. Вот оно — зримое воплощение трагедии, над которой она билась всего несколько часов назад. В кабинете, среди безликих дел пациентов, каждая фамилия — лишь сухая запись. А здесь, перед ней, родственник — уже не просто буква в отчёте. Она понимала это сердцем: ведь она сама была свидетелем скорбных встреч с родными после операций.

— Мы… мы прочитали в новостях об этой программе экспериментальной терапии. Это наш последний шанс. Лена… она так хочет жить. Пожалуйста, помогите.

В его голосе клубилась вселенская безысходность, обрушиваясь на Эмму Станиславовну физической болью, словно жестокий удар в солнечное сплетение. Она давно выработала броню, стараясь не впускать чужую боль в святая святых своей души, иначе работа в операционной превратилась бы в пытку. Но сейчас, и днём в кабинете, взгляд неизменно возвращался к этой пациентке, одной из тысяч, и в сердце Эммы Станиславовны шевельнулось щемящее, человеческое сочувствие к этой женщине и её отчаявшемуся мужу.

— Добрый вечер, Семён… — прошептала она, словно выдыхая последние искры надежды.

Он словно очнулся от забытья, от наваждения.

— Простите… вы Эмма Станиславовна? Эмма… Боже, Эмма, это вы… — Семён запнулся, словно поражённый молнией. Перед ним стояла она — призрак его прошлой жизни, его любовница… — Эмма Станиславовна, я… я ждал вас здесь. Не мог поверить, что это вы… та самая Эмма, что сбежала от меня октябрьским утром из отеля, оставив лишь горечь и недоумение. Я звонил… отчаянно пытался дозвониться, но вы не отвечали. Чёрт побери, что же происходит?! А теперь… теперь от тебя… простите, от вас зависит жизнь моей жены…

— Обращайтесь ко мне на «вы», — отрезала она стальным холодом в голосе.

— Д-да, конечно, на «вы», — пролепетал Семён, явно сбитый с толку.

Он протянул фотографию. На ней Елена сияла улыбкой, искрящейся жизнью и надеждой. Ни тени болезни, лишь свет и безмятежная радость.

— Этот снимок сделан год назад, — пояснил он. — Сейчас… сейчас она совсем другая. Но внутри она та же — сильная и любящая жизнь. Я умоляю вас, Эмма Станиславовна, дайте ей шанс! Я сделаю всё, что угодно.

Слёзы, словно кристально чистые капли росы, заблестели в его глазах. Он стоял перед ней, готовый пасть ниц, отдать всё — жизнь, душу, — лишь бы спасти любимую.

— Знаете, в мае она была на седьмом месяце… долгожданный ребёнок, первенец… А потом всё рухнуло. Она потеряла ребёнка, сына… а вслед за этим и этот чудовищный диагноз…

Эмма Станиславовна невольно отсчитала в уме: зачатие произошло в октябре, в ту короткую, обжигающую осень греха и измены. Ирония судьбы, злая гримаса рока, отливающая горьким смехом…

Эмма Станиславовна молча смотрела на него, чувствуя, как буря противоречивых чувств раздирает её изнутри. Она видела в нём отражение собственной души — всепоглощающую, безумную любовь и неукротимую волю к борьбе. Она знала, что этот разговор — поворотная точка, Рубикон. Рубикон — это грозный символ: условная ли черта, или вполне реальная, переступив через которую, человек бросает вызов судьбе, ибо назад пути нет, а грядущее окутано пеленой непредсказуемости. Её решение — каким бы оно ни было — предопределит их судьбы. Нельзя просто развернуться и уйти, не проронив ни слова, но и дарить пустые надежды она не имела права. Слишком многое поставлено на кон.

— Я… я понимаю ваше отчаяние, — тихо проговорила она. — Я внимательно изучу дело вашей жены. Обещать ничего не могу, это было бы безответственно, но я сделаю всё, что в моих силах. Но я не принимаю решения в одиночку, и врачебная тайна обязывает меня к молчанию. Я видела историю болезни вашей супруги сегодня. Признаться, предварительное решение было не в вашу пользу. Но решать буду не только я… Завтра… Мне пора, — отрезала Эмма Станиславовна с неприкрытым раздражением.

— Ты что, мстишь?! — вдруг выкрикнул Семён ей вслед, словно выпущенная стрела.

Она резко обернулась, словно её хлестнули по щеке.

— Я сейчас вызову охрану, — холодно процедила Эмма Станиславовна, и в её глазах плескалась неприкрытая угроза.

Но охранник уже возник рядом с её машиной, словно из ниоткуда.

— Доктор, всё в порядке? Может, вызвать наряд полиции?

— Проводите меня до машины и проследите, чтобы посторонние покинули служебную территорию. Действуйте строго по инструкции.

— Слушаюсь, доктор.

— До свидания.

— До свидания, — эхом отозвалась Эмма Станиславовна, и мотор взревел, словно зверь, выпущенный на волю.

Семён смотрел вслед удаляющемуся автомобилю, и в его глазах клубилось непроглядное отчаяние. Жизнь жены балансировала на острие ножа, и этот нож держала женщина, с которой его связала мимолётная, но опаляющая вспышка страсти. Он изменил своей жене дважды. В те первые, обманчиво ласковые дни октября, когда их взгляды встретились впервые, он промолчал о своём браке — трусость, рождённая мгновенной слабостью, за которую теперь придётся платить непомерную цену.

Вихрь событий закружил их в бешеном танце, не оставив и мгновения для откровений. Правда тонула в водовороте страсти и лжи. Он предпочёл молчать о своём браке, словно это была незначительная деталь. А потом, словно издеваясь, на втором свидании в романтичной атмосфере гостиничного номера, Семён даже не попытался снять обручальное кольцо — этот символ несвободы, эту вечную петлю. И словно в насмешку над зарождающимся чувством, телефон Семёна разрывался от настойчивых звонков жены, напоминая о том, что эта связь — лишь обманчивая иллюзия. Дома его ждала горячо любимая жена, тихая гавань после тяжёлого трудового дня. Неожиданная, как вспышка молнии, встреча с друзьями манила обещанием беззаботного веселья на целые сутки с ночёвкой, пьянящей непредсказуемостью. Долг звал разделить их радость, испить до дна чашу товарищества. К тому же, один из них, движимый широтой души, ловко подстраховал его, избавив от неминуемого бурана объяснений с супругой. Жене он сказал, что проведёт сутки с товарищами, а сам тем временем тонул в объятиях прекрасной незнакомки.

Эмма всё поняла: её новый знакомый, обольстительный impostor, оказался женатым. Её острый ум и проницательный взгляд, словно скальпель хирурга, мгновенно вскрыли эту неприглядную правду. Отвергнув гордое молчание, словно ненужную маску, она предпочла сыграть роль беззаботной спутницы. Весь день она щебетала с ним обо всём и ни о чём, искусно маскируя бурю, бушевавшую в её душе. Они непринуждённо бродили по улицам города, и Семён, словно опытный клятвопреступник, угостил её изысканным обедом в фешенебельном ресторане. Затем, совершив странный, импульсивный жест, он купил две кофейные чашки, якобы для будущего кофе в гостиничном номере. Зачем? Ведь в люксе наверняка был безупречный сервиз.

Возвратившись в номер, они отдались вихрю страсти, безумному танцу желаний и самых смелых порывов чувств, на краткий миг забыв обо всём на свете. Когда ураган стих, они приготовили кофе. Эмма кофе пила неспешно, болтала без умолку и смотрела в одну точку… Она долго и пристально рассматривала репродукцию с ласточкой, словно пытаясь разгадать тайну её полёта, тайну свободы, которая ей сейчас казалась такой недостижимой. Боже, да ведь Эмма и была этой ласточкой! И только сейчас до него это дошло. Она могла упорхнуть, заметив кольцо, услышав звонки… Но не улетела. Даже спустилась с ним, чтобы он купил сигареты. А он ей тогда ничего не подарил, и долго казнил себя за это. Но между ними случилось нечто, не поддающееся ни объяснению, ни забвению. Тот день с ней стал самым незабываемым, лучшим в его жизни. Она была другой, уже там, в номере, — иная. Ясное дело, доктор, замминистра… Они сутки напролёт предавались любви, забыв обо всём на свете, прерываясь лишь для того, чтобы перехватить две чашки обжигающего кофе и пачку крепких сигарет. Та ночь врезалась в память навечно, как раскалённое клеймо. Он даже боялся назвать жену именем Эммы, опасаясь, что его выдаст дрогнувший голос. Он рядом с женой, а перед глазами — Эмма… «Ведьма», — часто думал он, — «но какая желанная, роковая женщина…»

— Что происходит?! — закричал он во всю мощь своих лёгких, разрывая тишину надсадным криком.