Бесплатный фрагмент - Тихая гавань

Часть 1. Метаморфоза

Глава 1

Меня зовут Евгений. В подростковые годы, которые пришлись на «золотые» 70-е, я ничем не отличался от своих сверстников, даже наоборот — всегда был тихоней. От девчонок старался держаться подальше, никогда не тусовался: меня почему-то воротило от матерящихся, пьянствующих, гогочущих подростков. Их жизнь казалась мне пустой, бессмысленной, хотя вряд ли можно было бы сказать обратное обо мне самом. Я жил обычно, даже, пожалуй, слишком обычно. Почти всё время сидел дома и в основном читал книги. Любил научную фантастику и классику, особенно Достоевского. Мать у меня была строгая, хотя со стороны наши отношения выглядели вполне сносно. Она редко меня ругала, но всë-таки держала нас с сестрой в ежовых рукавицах: до восемнадцати лет моей сестре Лиле она запрещала гулять позже десяти вечера, контролировала её, знала всех её друзей и не разрешала иметь какие-либо отношения с мальчиками. Как мне кажется, несладкая у неё была жизнь, особо не разгуляешься. Со мной мать тоже была строга, хотя, думаю, не так, как с Лилей. Отец с матерью развелись, когда мне было девять, Лиле — двенадцать. Всё произошло по-тихому, мы даже не заметили, как они охладели друг к другу. Мама часто уезжала куда-то, отец вообще редко появлялся дома. Позже мы узнали, что она уезжала в суд по делу о разводе. У нас с сестрой было счастливое детство, однако в последние годы перед окончательным разрывом отец вёл себя как-то иначе, он изменился, всё меньше шутил с мамой и стал раздражительнее. Я правда благодарен родителям за безоблачное детство в полноценной семье, и если разлад между ними в то время уже происходил, то они всячески скрывали его от нас, и за это, конечно, тоже спасибо. В общем, отец как-то просто испарился, и нам, в целом, неплохо жилось без него. С ним атмосфера в доме была напряжённой, мы боялись вякнуть что-то не то, а с его уходом вздохнули свободнее, хотя денег у нас стало меньше и жили мы фактически на отцовские алименты и мамину скудную зарплату: высоких расценок у нас в селе нет и не было. Но даже несмотря на то что мы едва сводили концы с концами, одевались мы хорошо, даже, я бы сказал, стильно. Мама одевалась небогато, но со вкусом, иногда позволяла себе купить итальянские туфли или французские духи, которые тогда, в 70-е, было трудно достать, как и другие импортные товары, а нас водила в ресторан по праздникам. Для меня она тоже покупала хорошую одежду, и я одевался неброско, но придраться было не к чему: классические брюки, несколько рубашек на все случаи жизни, вязаные жилеты, свитеры и ботинки или туфли. У меня было плохое зрение, близорукость, и я носил очки. Тоже хорошего качества, с толстыми стёклами. Вообще, внешность у меня была самая что ни на есть заурядная: мягкие черты лица, квадратный подбородок, широкий нос, не тонкие, но и не пухлые губы, лоб высоковат, густые брови, волосы тёмно-каштановые, прямые. Рост выше среднего, телосложение крупное, лишнего веса — ни грамма. Я был довольно стройным, хотя спортом профессионально не занимался, только время от времени ходил в школьный спортзал. В общем — не писаный красавец, но и уродом не назовёшь. За внешность — твёрдая четвёрка. Но была у меня одна особенность, которой я всю жизнь стеснялся, потому что она сильно выделяла меня среди всех, и которую я смог полюбить только во взрослом, осознанном возрасте. Мои глаза были фиолетовыми. Я всегда считал это мутацией, даже не задумываясь о том, насколько это на самом деле красиво. Ни у кого в роду, включая мою мать, отца и сестру, не было таких глаз. Они все были обычными. Нормальными. Откуда взялась у меня эта «мутация», никто не мог мне толком объяснить. Даже врачи пожимали плечами и не говорили ничего вразумительного. Так что мне оставалось только свыкнуться с косыми взглядами и принять это.

Учился я на отлично, хотя и не знал все предметы на пять, но учителя меня «подтягивали», видя, как мне нужны хорошие оценки. С одноклассниками ладил, но в их компанию не вписывался и не стремился вписаться. Я был, что называется, заядлым «гуманитарием»: любил литературу и языки, ненавидел физику и математику. Учителя были вполне сносными, но ни к кому из них у меня не лежала душа. После девятого класса, сдав экзамены, я решил остаться в этой школе, отчасти оттого, что не был готов покидать её и это село ради переезда в большой город, отчасти оттого, что был у меня один близкий друг-одноклассник Дима. Мы учились вместе с первого класса и доверяли друг другу, любили поговорить по душам. Он был старше меня на два месяца, выше на полголовы, худой, с короткими чёрными, всегда как будто немного отросшими волосами и тоже в очках. Ничего особенного, но он был мне очень дорог за его умение поддержать в трудный момент и дать совет в противоречивой ситуации. Думаю, он меня тоже по-настоящему ценил. Он нередко рассказывал мне первому о личных проблемах, и мы вместе обсуждали самое сокровенное. Он один не обращался со мной как с диковинкой, напротив — ему очень нравился цвет моих глаз.

Сестру свою я чуть ли не боготворил. Почему, сам не знаю. Лиля была чуть выше меня, волосы точно такого же, как у меня, цвета, слегка кудрявые, до плеч. Очень стройная, складная, с миловидным личиком и сияющими светло-серыми огромными, как два Байкала, глазами. Они были самыми выразительными на её лице. Она одевалась похоже на маму, но всë-таки по-своему. У неё было чувство стиля. Она носила яркие блузки и жакеты, стильные юбочки и брюки клёш, вязаные кофточки и цветные колготки, остроносые туфли или ботинки, маленькие сумочки и бижутерию. Странно, но что бы она ни надела, это всегда смотрелось на ней гармонично, и она удивительно умела сочетать несочетаемое так, что получалось красиво и необычно. От неё всегда струился шлейф чего-то сладко-цветочного, и этот аромат заставлял прохожих на улице оборачиваться.

Лиля никогда не кричала на меня, наоборот — у нас были тёплые, близкие отношения. Мы рассказывали друг другу то, о чëм не могли рассказать больше никому. И даже по мере того как мы взрослели, мне исполнилось шестнадцать, а Лиле — девятнадцать, мы не отдалились друг от друга и всё так же проводили время вместе.

В колледж, как я уже говорил, я не пошёл, а остался в этой школе. В 1974 году три десятых класса были сформированы из пяти девятых, и в классе, в который я попал, были ученики как из моего бывшего девятого, так и из параллели. Всего было у нас человек двадцать пять, не больше. С самого первого дня, как мы стали одним классом, мы начали знакомиться, общаться, но близко я ни с кем не сходился, за исключением, конечно, Димы. Задир не было, выскочек тоже, в целом, класс нормальный. Сразу появилось несколько парочек, ходивших по школьным коридорам за ручку и влюблённо перешëптывавшихся на переменах. Меня почему-то всегда воротило от них, я буквально ненавидел эти «сладкие парочки». Окей, вы можете обниматься и целоваться, но не на глазах у половины школы, ладно? Я сам никогда не встречался с девчонками, может, потому что не было таких, кто зацепил бы меня, а может, просто не до этого было. Да я и не стремился понравиться кому-то.

В десятом классе у нас прибавилось предметов, появились новые учителя. И вот тогда-то я впервые увидел её. С этого года она вела у нас литературу. Отзывы учеников о ней были самые разные: кто-то говорил, что она очень строгая, «ваще жесть», кто-то говорил, что она очень даже добрая и «не валит», так что мы даже не знали, чего ожидать. С первой минуты, как я её увидел, она мне сразу понравилась. Первое, на что я обратил внимание — её безыскусственное обаяние. Это была женщина лет тридцати трёх, примерно одного со мной роста, стройная, но не худощавая. Мне она показалась очень красивой: не модель с обложки глянца, а что-то тяжёлое, прямо животная сила. Это не манящая нежность — это «Неизвестная» Крамского, вызов, тайное желание. Светлая кожа, лицо с привлекательными в своей неправильности чертами, слегка заострённый нос и небольшой, но властный рот. Наверное, немного дико говорить так о школьном учителе, но я сразу увидел в ней в первую очередь женщину, а не учителя. При взгляде на неё складывалось впечатление, что будь она сказочным существом, то это была бы непременно владычица тёмного царства в своём готическом замке, густо заросшем колючим кустарником, беспощадная и хладнокровная — такой энергетикой веяло от её насмешливых страстных губ, прямых тёмных, почти чёрных волос чуть ниже плеч и пронзительных подведённых глаз цвета горького шоколада, почти спрятанных за спадающими на лицо непослушными прядками и будто излучающих злодейский свет, тонких длинных пальцев, которые, казалось, вот-вот превратятся в хищные когти, готовые вонзиться в твоё сердце вместе с проникающим в самую душу взглядом, и было в ней что-то неземное, не от мира сего, что-то потустороннее, но в то же время странно манящее и томно влекущее в своей загадочности и таинственности. Звали её Эстер Филипповна, и это необычное имя ей удивительно шло.

Глава 2

У меня есть привычка засматриваться на людей. Я, витая в собственных мыслях и совершенно не думая о том, что вижу, смотрю в одну точку, и зачастую эта точка — человек передо мной. В двух шагах от меня или на расстоянии пяти метров — неважно. Просто человек, маячащий на горизонте. В общественных местах приходится, конечно, одëргивать себя — хватит пялиться, мол, мало ли что люди подумают. Ну и эта привычка в один прекрасный день сыграла со мной злую шутку. Это произошло через три месяца после того, как я впервые увидел Эстер Филипповну. Она, несмотря на то что от неё так и исходил крещенский холод и я всегда невольно робел перед ней, оказалась настоящим мастером своего дела и требовательной, но дружелюбной и всегда готовой пойти навстречу. Надо сказать, эти три месяца я помню довольно туманно: учёба, привыкание к новым учителям, новые знакомства и вращение в обществе небольшой сельской школы (что я так не люблю). Я был расположен к Эстер Филипповне, а она была расположена ко мне. Я отвечал на уроках, писал сочинения на отлично, и она поняла, что я «способный» и можно не докапываться до меня, потому что я добросовестно читаю все произведения и дурака не валяю. Тот роковой день я запомнил: третье декабря. Лёгкий снегопад на улице, мороз небольшой, утро, все сонные и засыпают на уроках. Тусклый кабинет, я за первой партой сижу один: Дима заболел, как назло. Кто знает, может, если бы он пришёл тогда в школу, ничего бы не случилось? Длинная перемена перед литературой, я сидел и от нечего делать, уставившись на сидевшую за учительским столом Эстер Филипповну, думал о своём. О чëм угодно, только не о ней. Сидел так уже минуты три-четыре, как вдруг почувствовал, как что-то всколыхнулось где-то глубоко внутри меня. Я вернулся с облаков на землю и, поняв, что смотрю на Эстер Филипповну, убедился, что мне не показалось. Это реальность? Мимолётный взгляд тёмных глаз, быстрая улыбка, адресованная не мне, поворот головы, взмах руки — я что, влюбился? Почему я раньше не замечал, как она обворожительна? Да ну. Серьёзно?

Все оставшиеся уроки я думал о ней и о том, как я умудрился влюбиться. Когда-то мне нравилось несколько девчонок из школы, среди них была моя бывшая одноклассница. Но, во-первых, это быстро проходило, а во-вторых, влюбиться впервые по-настоящему в учительницу — это не чересчур? Не слишком дико? Но, сколько ни рассуждай, факт остаётся фактом. И приходится иметь дело с последствиями.

Следующие полмесяца я провёл, не понимая, что со мной происходит: я терял контроль над своими чувствами и с каждым днём влюблялся всё сильнее. С каждым днём она будто становилась всё красивее, а я всё больше поддавался. Знаю, всё это совсем не ново, но я ощущал себя Аркадием Долгоруким перед Катериной Николаевной Ахмаковой, не иначе.

Она хорошо относилась ко мне, может быть, немного лучше, чем к другим ученикам, но любимчиков у неё не было. Слишком близко к себе она не подпускала никого. Но я довольствовался тем, что имел: без сантиментов, возможностью видеть её почти каждый день и разговаривать с ней, слышать своё имя, произносимое её устами, и улыбаться при её похвале. Этого было достаточно, чтобы питать мои мечты и сны. Она не шла у меня из головы, и в какой-то момент это стало казаться сущим адом, но я привык и к этому, как привыкают ко всему на свете.

Глава 3

Близился конец декабря. Все магазины уже были заполнены новогодними товарами, всюду яркие гирлянды, а люди тоннами скупали всякую мишуру и конфеты в праздничных коробках. Становилось морознее, снег валил хлопьями, росли белые сугробы, и по утрам в школу становилось труднее пробираться по хрустящему искрящемуся ковру, замерзая и по колено увязая в снегу.

В один из таких дней, наполненных предновогодней суетой и — в моём случае — постоянными мыслями об Эстер Филипповне, я остался после уроков, чтобы обсудить с ней домашнюю работу и задать несколько вопросов по сочинению, которое мы писали несколько дней назад (читай: взглянуть на неё ещё разок, самый-самый последний). Мы поговорили, и она похвалила моё сочинение. (Ухнуло сердце с огромной высоты.) Сказала, мысли интересные. (Оглушительный стук. Это моё сердце… А вдруг она слышит?) Сказала, слог хороший и мне надо в филологический, мол, обязательно поступлю. Она смотрела на меня своими прожигающими насквозь карими глазами и улыбалась. Она говорила что-то, ободряюще касаясь моего плеча. По всему телу разливался испепеляющий жар от её прикосновения. Я краем уха слушал её, но все мысли были заняты только ей. Боже, эти бездонные глаза! Внезапно всё оборвалось. Она замолчала и отвела взгляд. Паника: о чëм она говорила?! Мне пора уходить?

— Э-э-э, да, спасибо вам большое, — она снова подняла глаза на меня, — Спасибо! Я пойду…

— Давай, всё будет хорошо! Ты молодец. — Фух, я сделал всё правильно.

— До свидания! — Я развернулся, собираясь уходить, но против воли не мог отвернуться от неё.

— До свидания! — Значит, конец сна. Пора просыпаться.

Она повернулась к своему компьютеру. Я попятился к двери, продолжая смотреть на неё, схватил ручку двери, с болью отвёл взгляд и вышел.

Недели через две праздничная суета улеглась, пора было возвращаться в рутинные будни. Морозы немного ослабли, но всё ещё было довольно холодно и снежно. Как-то я задержался после уроков, и Эстер Филипповна спросила, что я делал на зимних каникулах. Я ответил, что в основном только читал. Это была правда: все каникулы я просидел дома с книгой, прячась от назойливых родственников и мороза. С сестрой я ни словом не обмолвился об этой любви. Молчал, хотя это становилось всё труднее по мере того, как чувство росло и крепчало. Эстер Филипповна, улыбнувшись, ответила, что тоже любит посидеть с книгой в тишине. Что ж, у нас есть что-то общее. И да, после этого разговора я понял, что нашёл в ней отражение себя, дополненное теми чертами, которые я особенно ценю и уважаю в людях. Странная штука любовь: она приходит так внезапно, тогда, когда совсем не ждёшь, а ты ещё начинаешь задумываться о причинах… Причины любви — как нелепо звучит!

Иногда мне кажется, что Эстер — только фантом, плод моего воспалëнного воображения. Где гарантия, что она не исчезнет, не испарится в следующий миг? Не останется лишь в моей памяти, как сладко-мучительное воспоминание о первой любви?

Глава 4

Четырнадцатое февраля. День Святого Валентина. День всех влюблённых. День, который я всегда ненавидел. Везде воркующие парочки, поцелуйчики, сердечки и валентинки, всё розовое и пушистое. Девчонки визжат, получив очередную анонимную (или нет) валентинку. Но то четырнадцатое февраля стало для меня по-настоящему особенным. Мы поехали в театр. С классом и с Эстер Филипповной. На литературе она сказала что-то вроде: «Все влюблённые остаются дома и празднуют, а мы, как интеллигентные люди, едем в театр.» Сколько мыслей пронеслось у меня в голове тогда! Всë-таки есть нечто пробирающее до дрожи в мысли о том, что она говорит это в шутку, не задумываясь, и я вот сижу перед ней и как дурак пялюсь на неё влюблёнными глазами, а ей нет дела до меня. Конечно, иначе быть не могло, но вся эта ситуация до ужаса романтична.

Часа четыре спустя мы с Димой шли, закутанные в свитеры, пуховики, шапки и шарфы, ëжась от холода, с покрасневшими носами, но счастливые до чёртиков выбраться из скучного села в город, да ещё не абы куда — в театр! — в двадцатиградусный русский мороз, увязая в сугробах, по нечищеной дороге, ведущей к железнодорожной станции. И сейчас, много лет спустя, когда я иду по этой дороге, то невольно вспоминаю тот день, и меня наполняет грустно-приятная тоска, как будто нахлынули воспоминания о чём-то тëплом, прекрасном, уютном, но давно ушедшем, о том, что невозможно вернуть и что никогда больше не повторится…

Два часа мы тряслись, отогреваясь, смеясь, глазея на заснеженные вечерние пейзажи за окном в электричке, рядом с Эстер Филипповной, одетой в великолепную меховую шубу, красивой как никогда и такой бесконечно далёкой. Потом мы шли по освещённой тысячами огней вечерней Москве, а с неба сыпал и сыпал снег. В театре — наконец-то тепло! — мы сдали всю нашу тяжёлую зимнюю одежду в гардероб. Весь класс нарядный, особенно девчонки — в вечерних платьях, с аккуратными причёсками и макияжами. Но в моих глазах затмила всех она — Эстер: в полностью чёрном, почти деловом костюме с широкими брюками, на каблуках, с сияющими глазами и тёмной помадой на губах она была совершенно неотразима, будто серовская княгиня Орлова.

Места у нас в бельэтаже, у неё — в партере. Мы расселись по местам и стали осматриваться. Огромный сверкающий зал, всюду позолота и алые, как кровь, ткани и бархат, хрустальная люстра под высоким, с лепниной, потолком цвета слоновой кости. Мы рассматривали каждую деталь этого сказочного зала, но вот уже гаснет свет и открывается занавес. Как во сне, с прикованными к сцене глазами мы погрузились в спектакль. Время пролетело незаметно, и мы не успели опомниться, как всё закончилось и сотни людей бурно зааплодировали. Мы начали потихоньку выходить из зала, я еле-еле шёл, с трудом передвигая ватные ноги, а перед глазами у меня всё ещё стояла разворачивавшаяся на сцене драма. По лицам одноклассников я понял, что они тоже под впечатлением. Я начал понемногу возвращаться в реальность и, оглянувшись, увидел Диму. Выражение его лица напоминало моё: он, как и я, любил театр и очень редко в нём бывал, поэтому этот день, как он мне потом сказал, тоже стал для него настоящим праздником. В фойе мы все собрались, и я увидел Эстер. Она улыбалась и, подойдя к нам, спросила, как нам спектакль. Самые активные и инициативные в классе — неизменно щеголяющая на высоченных каблуках и в шмотках по последней моде блондинка Катя и рядом с ней Никита, «самый крутой пацан в классе» — быстро обменялись впечатлениями, а мы с Димой молча стояли в стороне и смотрели на них. Мы с недоверием относились к этим «крутым ребятам», чувствуя себя не в своей тарелке рядом с ними. Я снова ощутил, что не в силах отвести взгляд от Эстер, так она была прекрасна — с горящими глазами, обезоруживающей улыбкой и вся такая сдержанно-роскошная, холодная и недоступная.

Мы все вместе вышли из театра и, прихватив в ближайшей кофейне по стаканчику горячего чая или кофе, отправились на станцию. Было уже одиннадцать вечера, но Москва жила, дышала, светилась, а с неба всё ещё валил снег. Мы опять стали ëжиться от холода, но, отхлебнув горячего ягодного чая, я мигом согрелся, ощущая не столько жар напитка, сколько тепло присутствия Эстер.

Тот день я запомнил навсегда, и, пожалуй, он — одно из лучших воспоминаний тех дней. Отчасти, конечно, потому, что лучшего способа провести четырнадцатое февраля и придумать нельзя.

Часть 2. Отчуждённая

Глава 1

Шестилетняя девочка с копной тёмных, как горький шоколад, густых волос, доходивших ей до талии, с огромными, бездонными и такими же тёмными глазами проснулась. В окно проскальзывали лучи тусклого январского солнца 1946 года, слабо освещая небольшую чистую комнатку, в которой, кроме неё, жила ещё одна шестилетняя девочка, Инта. Сейчас она мирно посапывала справа, тоже в удобной постели. Лёжа под мягким одеялом, девочка, повернув голову, взглянула на маленькие часы на прикроватном столике. Двадцать минут восьмого — ещё совсем рано. Но девочка, несмотря на то что была так юна, любила просыпаться рано. Она любила открыть утром глаза, когда вокруг так тихо и все спят, кроме, может быть, некоторых воспитательниц и учительниц, но они не заходят на спальный этаж детей до девяти утра. Девочка часто просыпалась рано и подолгу лежала, иногда садилась на кровати и смотрела в окно, за которым видела участок, принадлежащий «дому», много деревьев и лужайки на нём. Сейчас всё было занесено снегом и казалось девочке картинкой из волшебной сказки, особенно в лучах зимнего солнца. Вдали пейзаж было совершенно плоским: в городке не было домов выше трёх этажей. Немногочисленное население жило преимущественно в аккуратных деревенских домах, похожих на «дом», но не таких высоких, просторных и красиво оформленных. Она уже давно выучила почти наизусть расположение каждого кустика и каждого камушка на участке у «дома», поэтому обычно просто лежала с открытыми глазами и думала. Она думала о своих родителях, которых никогда не видела. Лаума Янсоне, одна из воспитательниц, которая была особенно близка с девочкой, не рассказала ей почти ничего о них: она узнает о них больше, когда достаточно подрастёт. Сейчас она знала только, что её мать латвийка, а отец русский, но они были не в состоянии позаботиться о ребёнке и отдали её в детский дом. Девочка верила, что её родители — хорошие люди, просто тяжёлая жизнь вынудила их… бросить её. Может, они не хотели отдавать её сюда! За такими размышлениями девочка проводила несколько часов с рассветом, лёжа в тёплой кровати.

Девочка перевела взгляд с освещённого солнцем подоконника на облако небесно-голубого одеяла и русый затылок Инты, выглядывавший из-под него. Её поселили в эту комнату именно с Интой, чтобы они подружились. Девочка однажды услышала, как Марта Целминьш, другая воспитательница, говорила, что детям, особенно в таком нежном возрасте, необходима «социализация». Что значит это странное слово, девочка не знала, но запомнила его. Она вообще слышала и запоминала много разных вещей, непонятных ей и явно не предназначенных для детских ушей. Например, она узнала, что почти год назад кончилась война. Девочка плохо представляла себе, что такое «война». Наверное, что-то плохое, раз взрослые так рады, что она кончилась. В любом случае, девочка сразу отмела мысли о зловещем слове «война», потому что на её жизнь и жизнь Инты война никак не повлияла. Девочка даже и не заподозрила бы, что была война, если бы случайно не услышала это слово от взрослых. Она догадывалась, что взрослые намеренно оберегают детей «дома» от плохого, но она не могла знать, что сотрудники детского дома, который они называли при детях просто «домом» (ибо для одиннадцати детей, живших там, это место действительно стало домом, которого у них никогда не было, а воспитатели и учителя — родными и близкими), старательно создают все условия для беззаботного детства своих подопечных, не омрачённого ужасами боевых действий на территории страны, причём часто, слишком часто ценой собственного комфорта и неимоверных жертв ради того, чтобы каждое чадо было окружено теплом и заботой, укрывалось овчинным одеялом холодными латвийскими ночами и ело овсянку на коровьем молоке со свежим хлебом, намазанным сливочным маслом, на завтрак. Девочка всего этого не знала.

Очнувшись от своих мыслей, девочка поняла, что за окном окончательно рассвело и уже не так тихо: «дом» начинал пробуждаться. В дверь постучали. Инта, повернувшись на кровати, проснулась. У неё были восхитительные серо-голубые глаза и светлая кожа персикового оттенка, выглядела она очень здоровой, в отличие от девочки с тёмными волосами, у которой кожа была очень бледной и будто отливала каким-то мерцанием. Она была довольно худенькой, почти на грани, но, казалось, это не доставляло ей неудобств. Она просто не любила много есть: ей хватало совсем маленьких порций.

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула девушка лет двадцати восьми со светло-русыми волосами, собранными в тугой хвост, в сером платье до колен из грубого сукна. Девочка улыбнулась: это была Лаума Янсоне, которая нравилась ей больше остальных.

— Доброе утро! — тоже улыбнувшись, произнесла Лаума.

— Доброе утро! — откликнулась Инта, потягиваясь.

Девочкам пора было вставать, одеваться и спускаться к завтраку. Потом их ждали утренние занятия и игры, а вечером они могли заниматься чем-то своим. Инта оделась быстро и, бросив, что будет ждать подружку внизу, упорхнула, закрыв за собой дверь. Девочка осталась одна в комнате. Она не любила торопиться. Неспешно натянула гольфы и кофту с брючками и вспомнила, что её вязаная жилетка, которую она хотела надеть, лежала на самой высокой полке в шкафу, до которой девочка не могла дотянуться. Подойдя к шкафу, открыла дверцу и посмотрела вверх. Да, вон эта полка, почти под самым потолком. Но девочке очень хотелось надеть ту жилетку, потому что было холодно: окно снаружи даже покрылось инеем. Она устремила взгляд на полку, и с неё упала жилетка, словно кто-то столкнул её оттуда. Девочка удовлетворённо кивнула, натянула любимую жилетку и вышла из комнаты.

Комната девочек, наряду с комнатами других детей, располагалась на последнем, третьем этаже добротного и крепкого дома, построенного в 1937 году в маленьком тихом городке Айнажи на восточном берегу Рижского залива. Просторный уютный трёхэтажный дом был очень красивым, в коттеджном стиле, и ужасы войны его не тронули. В этом со вкусом построенном доме были большие резные окна и много лепнины как снаружи, так и внутри. Третий этаж имел более высокие потолки, чем два других, и на нём находились детские спальни и игровые комнаты. На втором этаже располагались столовая и несколько учебных классов, на первом — оставшиеся классы и комнаты пяти воспитательниц. Самая опытная из них, которой было пятьдесят семь лет, занималась детьми постарше. Самому старшему ребёнку в доме было шестнадцать. Остальные воспитательницы были моложе и занимались младшими, которым было от трёх до десяти. Жизнь в доме текла спокойно и умеренно, и у случайно забредшего сюда человека ни в коем случае не сложилось бы впечатление детского дома в привычном его понимании. Отношения детей и воспитательниц в их маленьком мирке в стенах коттеджного дома в маленьком приморском городке Айнажи были тёплыми и дружественными, хотя всë же там было несколько непослушных детей — мальчиков, иногда проявлявших себя задирами, и воспитательницы прикладывали все усилия, чтобы отучить их от этого. Все одиннадцать детей самых разных возрастов были сиротами, или же по какой-то причине родители, будучи не в состоянии позаботиться о них, отдали их сюда. Здесь они обрели близких, можно сказать, семью, которой у них никогда по-настоящему не было. Шестилетняя Инта попала в «дом», когда ей было четыре, а её соседка по комнате — почти сразу после рождения, когда ей не было даже года, но это было исключением из правил. Эту девочку, не возьми её добрые воспитательницы к себе, ждала бы сложная, тернистая жизнь; она даже могла не выжить. Они спасли её, и девочка знала об этом, но не знала, от чего. Кто её родители? Почему воспитательницы взяли её четырёхмесячным ребёнком, если никогда такого не делали? Ей расскажут. Обязательно расскажут, когда она достаточно подрастёт.

После завтрака у девочки вместе с Интой и другими детьми были занятия с воспитательницами, каждая из которых имела педагогическое образование, и большинство когда-то даже работали учительницами. Детей разделили на группы по возрасту и распределили по классам. В группе Инты и её соседки по комнате было ещё трое детей: две девочки и мальчик. Девочка с тёмными волосами была достаточно умной для своего возраста — это замечали сами воспитательницы. Она с лёгкостью усваивала новое, и, в то время как другие дети её возраста проводили свободное от занятий время за игрой, она читала детские книжки, которые просила у Лаумы, и та охотно ей их давала, радуясь её любознательности. Лаума любила всех детей, но эта тихая, задумчивая девочка была её любимицей. Лаума чувствовала в ней какую-то странность, но не могла объяснить, что кажется ей необычным. Просто эта девочка отличается от других. Лаума была единственной из воспитательниц, кто знал всё о родителях девочки — остальные знали совсем мало. Именно она в 1940 году собирала информацию о них и настояла на том, чтобы «дом» взял девочку, которой не было ещё и года. Эта странная парочка интересовала её: многие дети были из неблагополучных семей, но всë-таки не каждый день приходится встречаться с настолько неординарной парой. О родителях девочки Лаума благодаря своей природной сообразительности, упорству и умению отыскивать нужную информацию узнала всё, что только можно было узнать. Она даже завела «досье», как она его назвала, папка с которым лежала в запертом отсеке её письменного стола. Иногда, поздно ночью, когда все дети и взрослые в доме спали, Лаума открывала этот отсек, доставала увесистую папку и просматривала бумаги, текст которых знала почти наизусть. В этих документах она стремилась найти ключ к поведению девочки — её отчуждённости и непохожести на других детей.

Было семь часов вечера. В комнате, тускло освещённой керосиновой лампой, сидели две девочки и разговаривали.

— Я бы так хотела встретиться со своей мамой! Последний раз я видела её два с половиной года назад, и я почти не помню её… — говорила Инта, сидя на своей кровати и теребя в пальцах уголок одеяла. — Лаума сказала, что моя мама больна, поэтому отдала меня сюда: она не могла заботиться обо мне. Я так хочу, чтобы сейчас она была здорова! Надеюсь, когда-нибудь я увижу её… А ты? Ты помнишь свою маму?

— Нет, — покачала головой девочка с тёмными волосами, устроившись рядом с Интой, — я никогда её не видела. И папу тоже. Меня забрали почти сразу, как я родилась. Я даже не знаю, кто мои родители, но так хотела бы узнать! Лаума обещала мне рассказать, когда я подрасту. Она знает о них!

— А как ты думаешь, у кого из воспитательниц может храниться информация о твоих родителях? Ведь это странно, что Лаума не рассказала тебе ничего о них. Послушай, тут точно какая-то тайна! — восторженно заключила Инта, глядя на собеседницу.

— Ты думаешь? Не знаю… Может, и нет никакой тайны, просто… Лаума не хочет рассказывать. Может, она не хочет меня огорчить? — Девочка не поверила Инте, но задумалась над её словами. Действительно, все дети в «доме» знают хотя бы что-то о своих родителях, а она — ничего. Живы они или нет? Где они сейчас? В шесть лет она решила во что бы то ни стало узнать правду о них. Всю правду, какой бы страшной она ни была. Она готова узнать её. — Знаешь, я думаю, что если бы другие воспитательницы выбирали, кому доверить важные документы и где их хранить, то они обратились бы…

— К госпоже Зелтс? — предположила Инта.

— К Лауме. Хотя госпожа Зелтс самая старшая и они, безусловно, уважают её, они доверяют Лауме как «своей», понимаешь? Она очень добрая, всегда отзывчивая, дружелюбная и готовая помочь. Её все любят, и неспроста. Поэтому они доверяют ей. Они ближе к ней, чем к госпоже Зелтс, и именно она скорее поймёт их, чем госпожа Зелтс. — Девочка рассуждала вслух, воскрешая в памяти все незначительные моменты, показывавшие Лауму с лучшей стороны: вот она говорит Марте идти отдохнуть и сменяет её у постели больного ребёнка, неустанно ухаживая за ним всю ночь; вот маленькая Паула поскользнулась и ушибла коленку, а к ней, не на шутку испугавшись, бежит Лаума и успокаивает плачущего ребёнка. Марта и другие воспитательницы — Эллен, Рита, и даже иногда сама госпожа Зелтс — неоднократно обращались к Лауме за советом и высоко ценили её мнение. Да, у Лаумы был неоспоримый авторитет, и её все уважали и прислушивались к ней.

— Да, теперь я тоже подумала, что это могла бы быть Лаума, — согласилась Инта. — Тебе нужно спрашивать у неё, я уверена.

Но у девочки с тёмными волосами были свои мысли на этот счёт. В её маленькой головке зарождались логичные и последовательные идеи, которые она с несвойственной шестилетнему ребёнку точностью выстраивала по порядку, тщательно обдумывая каждую деталь, отметая неподходящие варианты и ища им замену. Она больше не чувствовала себя одинокой; впервые у неё появилась конкретная цель… и надежда.

Глава 2

Осуществиться планам девочки было суждено только спустя год, когда ей исполнилось семь. Весь сорок шестой она тщательным образом строила планы и наконец пришла к окончательному варианту. Но воплощение плана в жизнь отложилось на год, потому что для того, чтобы это сделать, девочка ждала, когда Лаумы не будет в «доме», и ждать ей пришлось долго. В июне сорок седьмого Лаума собралась съездить к родным в Ригу. Она, смущаясь, спросила у Марты, сможет ли та присмотреть за девочками пару недель вместо неё. Все дружно решили дать Лауме заслуженный отдых и с готовностью взяли на себя её ответственность. Таким образом, двадцать первого июня Лаума с большой сумкой, рассыпаясь в благодарностях четырём воспитательницам, отбыла на поезде в Ригу, а девочке представилась возможность беспрепятственно осуществить свой замысел.

Девочка знала, где находится кабинет Лаумы, но не знала, где та хранит документы. Она могла и забрать их с собой, и тогда планы бы рухнули. С другой стороны, размышляла девочка, зачем ей брать их? Здесь, в «доме», все свои, опасаться кражи тоже бессмысленно. Кому может понадобиться информация о детях-сиротах, которых бросили непутёвые родители? Поэтому девочка надеялась, что ей удастся найти что-нибудь в кабинете Лаумы.

В час ночи двадцать третьего июня, когда весь дом крепко спал, а из приоткрытых окон сквозил приятный летний ветерок, донося запахи цветущих в саду деревьев, девочка с тёмными волосами, не сомкнувшая глаз в эту ночь, выбралась из-под лёгкого покрывала, под которым она спала летом, и босиком, в одной ночной рубашке, тихо, как мышка, выскользнула за дверь, захватив с собой керосиновую лампу. Девочка не боялась темноты, подобно другим детям. В свои семь лет она боялась только одного: никогда не узнать правды о своих родителях.

Девочка медленно шла, держа перед собой зажжённую лампу, по коридору мимо комнат, в которых безмятежно спали дети. Дети, которые знали, кто они и как здесь оказались. Миновав коридор, девочка свернула вправо, на лестницу, и осторожно спустилась на второй этаж. Теперь можно было передвигаться свободнее: там не было жилых комнат. Девочка знала дом как свои пять пальцев, по крайней мере те его части, которые были ей нужны, поэтому она без труда нашла кабинет Лаумы — единственный кабинет на втором этаже. Осторожно подёргав ручку, она поняла, что дверь заперта на ключ. Но она была готова к этому и одной рукой сняла с волос шпильку, вставила её в замок и несколько раз повернула. Выкрасть у Лаумы ключ она не осмелилась: это было бы предательством. Дверь, на удивление, поддалась после нескольких попыток. Девочка вошла в кабинет. Он оказался небольшим. Лунный свет, падая из окна, высвечивал очертания письменного стола с аккуратными стопками бумаг и книг, стул, большой книжный шкаф слева и несколько картин в рамках на стене справа. Девочка приблизилась к шкафу и оглядела его. Он был полон плотно стоящих книг, и никаких папок, в которых могли бы быть документы, она не усмотрела. Не отчаиваясь, она повернулась к столу. Под столом были четыре выдвижных ящика. Она потянула за ручки — ни один не открылся. Все заперты. Она взялась за шпильку. На этот раз шпилька оказалась бесполезной. Девочка поставила лампу на стол, закрыла глаза и представила замок, как он устроен изнутри: рычаг, засов-защёлка. Затем снова открыла глаза и сосредоточенно впилась взглядом в замочную скважину верхнего ящика. Вытянув руку и направив её на ящик, она начала медленно сжимать пальцы и поворачивать руку по часовой, как если бы у неё в руках была отмычка. В замке что-то щёлкнуло. Расслабившись, девочка потянула за ручку. Ящик открылся. Заглянув внутрь, она не обнаружила ничего, кроме карандашей, ластиков и прочей канцелярии. Пусто. Девочка принялась за второй ящик: так же сосредоточилась и повернула невидимый ключ. Щелчок. Она открыла ящик и увидела одну-единственную толстую папку, на которой рукой Лаумы (девочка знала этот почерк) было написано: «досье». Она едва подавила ликующий возглас, поскорее достала папку и села за стол. Девочка не знала, что не просто так от неё скрывали всё о её родителях. Она не знала, что правда разобьёт ей сердце, рассеяв в прах её мечты встретиться с родителями, и девочка никогда не будет прежней, узнав правду. Она поставила себе цель и шла к ней напролом. И вот она глубокой ночью сидит во взломанном кабинете своей любимой воспитательницы и открывает судьбоносную папку. Сердце её забилось в предвкушении. Наконец-то! Девочка погрузилась в чтение при тусклом свете керосиновой лампы.

1-й документ (вырезка из газеты):

Пропал человек

Имя: Филипп

Отчество: Максимович

Фамилия: Орлов

Должность: профессор математики

Приметы: высокий рост (около 180 см), стройное телосложение, возраст — 28 лет, короткие тёмные волосы, очки в толстой оправе, последний раз видели в классическом пиджаке и брюках серого цвета

Последний раз видели: 16 марта 1941 г. в гостях у друга и коллеги, Александра Николаевича Ильина, в Москве

Если Вы видели этого человека, пожалуйста, позвоните по указанному номеру.

2-й документ: (рукописный, почерк Лаумы)

Филипп Максимович Орлов родился в 1913 г. в Екатеринбурге, где и провёл детство до восьми лет. В очень раннем возрасте родители обнаружили у него необыкновенные способности в математике: в шесть лет он выучил таблицу умножения, в семь без труда складывал в уме пятизначные числа трёхэтажными столбцами. В первом классе он за первые три месяца учёбы самостоятельно проштудировал весь учебник арифметики от корки до корки, и родители поняли, что в обычной школе ему делать нечего. В 1921 г. мальчика отправили учиться в гимназию в Москве, где он добился небывалых успехов, окончил гимназию в четырнадцать лет, опережая всех сверстников, и в 1927 г. поступил в МГУ на механико-математический факультет, с лёгкостью сдав экзамены и пройдя вступительные испытания. Наконец он попал в свою среду, где нашёл достойных конкурентов. Он быстро снискал высшую похвалу профессоров и тайную зависть однокурсников. Решение, над которым они думали пять минут, Филипп находил в считанные секунды. Он начал участвовать во всевозможных научных исследованиях, международных конкурсах, всюду выходил первым и победителем. Ему стали выплачивать огромные гонорары за статьи и исследования, его имя засветилось в газетах и научных журналах, ему прочили великое будущее. Но «идеальный мальчик», каким его видел свет, не был таким уж безупречным. Он тайно, под покровом ночи, предавался разврату, не отличаясь разборчивостью в связях. Никто об этом и не узнал бы, если бы не скомпроментированная девушка, забеременевшая от него. Девушка была латвийкой, на тот момент ей было двадцать три, и она была заядлой наркоманкой. С Филиппом она встретилась в каком-то баре в Москве: девушка тогда была в качестве туриста в Советском Союзе. Всё по классике: мимолётная интрижка, нежелательная беременность, отказ девушки делать аборт — и вуаля. Это в совокупности с её беременностью и тем, что она трубила об этом на каждом углу, обвиняя Филиппа и проклиная его на чëм свет стоит, привело к одному из крупнейших скандалов конца 30-х годов. Франческа Петерсоне — так её звали — начала употреблять в восемнадцать: сначала экстази, потом героин. Какое-то время она находилась в реабилитации. После этого около полугода продержалась. В двадцать три забеременела и в то же время сорвалась: первые пару месяцев — ЛСД. Удивительно, как она вообще не потеряла ребёнка при таком образе жизни. Вероятно, крепкое здоровье. И как ребёнок, девочка, не родился инвалидом — тоже чудо. Возможно, не последнюю роль сыграли гены отца. Примерно в восьмидесяти пяти процентах случаев феноменальные умственные способности не передаются генетически, но этот ребёнок, похоже, попал в пятнадцать процентов исключений, и гены отца компенсировали пагубную привычку матери. Франческа заявила, что будет рожать на родине, в Латвии, и, закатив истерику, села на первый попавшийся поезд в Ригу. Девочка родилась в рижском госпитале абсолютно здоровой. Внешне с ней всё было в порядке: вес, рост и так далее. Франческа вполне хорошо перенесла роды, что не может не удивлять. Четыре месяца девочка провела с матерью в госпитале: врачи присматривали за нестабильным состоянием матери и ухаживали за ребёнком. Они постоянно наблюдали за матерью, отсекая ей доступ к психотропным веществам, так как они могли сказаться на молоке матери. Врачи сразу оформили все необходимые бумаги, чтобы отдать девочку в детдом, потому что с такой невменяемой, полностью зависимой матерью оставлять новорождённого младенца просто опасно: она даже не сможет прокормить его, а если сможет, молоко будет буквально отравлено; но они не хотели отрывать ребёнка от матери так рано: всё-таки это неправильно. Поэтому врачи спустя четыре месяца после рождения девочки нашли надёжный детский дом в тихом приморском городке со всеми природными условиями для благоприятного и здорового роста ребёнка и послали туда телеграмму с просьбой забрать его на воспитание. В Ригу отправили госпожу Зелтс, которой по прибытии врачи объяснили всю ситуацию, и та не колеблясь согласилась взять девочку. Через пару дней всё было готово к отъезду, и женщина с маленьким комочком, завёрнутым во всю тёплую одежду, какую только удалось найти — тогда, в январе, стояли двадцатиградусные морозы, — села на поезд, идущий в Айнажи. Франческа умерла от передозировки в июле сорок первого. Предположительно, покончила с собой вследствие неустойчивости психики.

Девочку растили как собственную дочь. Я, Лаума Янсоне, лично воспитывала её первые три года, но сейчас это почти стёрлось из её памяти. Я не отходила от неё ни на шаг, была очень привязана к девочке: у нас в «доме» не было таких маленьких детей, да и у меня самой детей никогда не было. Я была первой и единственной, кто заметил особый дар девочки: она обладает тем, что в науке называют телекинезом. Я раньше не сталкивалась с таким и вообще не верила, что он существует. Поначалу я списывала странные явления на технические неполадки: неисправность ламп и прочих предметов, но явления стали повторяться слишком часто для простой случайности… и как бы с определённой закономерностью. Это меня насторожило, и я стала внимательно наблюдать. Стоило мне задержать кормление девочки, как керосиновая лампа начинала мигать, а потом и вовсе гасла, а малышка в это время заливалась криком. Однажды, когда она немного подросла, сломалась одна из её любимых игрушек, она заплакала, и само по себе распахнулось плотно закрытое окно. Я заметила, что, когда девочка хотела взять ту или иную вещь, она не ползла за ней, а притягивала к себе силой мысли. Это я уже никак объяснить не могла. Я старалась скрывать способности девочки от других — это могло вызвать ненужные разговоры и навсегда отгородило бы её от остальных детей, а я не хотела, чтобы она чувствовала себя неполноценной. Когда ей было три с половиной, я начала учить её сдерживать свою силу и не давать воли эмоциям. Это сработало, и она больше не проявляла её так часто, действительно стараясь сдерживаться. Думаю, я смогла отучить её выплёскивать негативные эмоции таким способом — швыряя предметы, гася лампы и свечи и распахивая окна, не касаясь их. Девочка сумела обуздать свою силу, и она большая молодец. Последние два года я ни разу не видела, чтобы она проявляла свои способности. Смею предположить, что её дар ушёл совсем — это был бы идеальный исход дела, который избавит её от проблем в будущем.

Приписка чернилами другого оттенка: Ещё большим скандалом, уже в начале сороковых, стало загадочное исчезновение Филиппа Орлова, видного профессора математики. (Несмотря на то что его репутации изрядно «повредила» внебрачная дочь, он публично заявил, что не имеет никакого к ней отношения и что обеспечивать её и Франческу не будет. Тест ДНК, сделанный в феврале 41-го, показал 98% вероятности его отцовства.) Последним, кто видел Филиппа, был его друг и коллега Александр Николаевич Ильин. Филипп приходил к нему домой 16-го марта 1941, провёл там около семи (!) часов, а на следующий день исчез. Содержания их разговора Ильин не раскрывает, говоря, что это их личное дело. Домой Филипп в тот день не вернулся. Многочисленные поисковые отряды, специально снаряжëнные, не дали ровным счётом никаких результатов, и в конце концов профессора математики объявили пропавшим без вести.

На этом записи обрывались. В папке было ещё много бумаг, каких-то документов, но девочке хватило этого листа. Дрожащими пальцами она положила всё обратно в ящик. Её колотило. Как во сне она встала и, заставив себя сосредоточиться, заперла все замки. Она не знала, сколько времени прошло, но поняла, почему Лаума скрывала от неё всё это. Такую правду дети не должны узнавать в семь лет. Лаума — очень умная девушка.

Девочка вышла из кабинета, заперла дверь взглядом — она не смогла удержать в пальцах непослушную шпильку, к горлу подкатил комок — и шатающейся походкой, цепляясь пальцами за стены и перила, чтобы не упасть, отправилась в обратный путь. Вернувшись в спальню, закрыв за собой дверь и потушив лампу, она без сил упала на кровать и, зарывшись лицом в подушку, дала волю слезам.

После ночной вылазки в кабинет Лаумы девочка всё больше увязала в злости и бессильной ярости. На своих родителей, не думавших о последствиях, на Лауму, которую она винила в том, что та вынудила её пойти на такой отчаянный шаг и всё испортить, и, наконец, на саму себя за собственные любопытство и нетерпеливость. Её аппетит пропал, она почти перестала есть. Вскоре вернулась Лаума и заметила ещё больше осунувшуюся девочку и её впавшие щеки. Она не понимала, что происходит, старалась быть к ней теплее и мягче, чем обычно, спрашивала, что не так, но та отмалчивалась, говоря, что нехорошо себя чувствует. Лаума поддакивала, но в душе не верила и догадывалась, что нечто произошло в её отсутствие. Но катастрофа, которую обитатели «дома» запомнили на всю жизнь, разразилась гораздо позже, в апреле сорок восьмого, когда девочке исполнилось восемь.

Она прятала все эмоции внутри, не проявляя их, как и учила её Лаума, и злость скапливалась в её душе мёртвым океаном. Двадцать шестого июня сорок восьмого девочка, одетая в графитно-серые хлопковые брюки, свободную белую льняную рубашку и коричневые туфельки, после утренних занятий шла по коридору. Её красивые волосы были подстрижены до плеч, отросшая чёлка, красиво лежавшая, спадала на лицо, погружая огромные, почти чёрные глаза в полутень и делая её внешность ещё более загадочной. Во взгляде её пронзительных тёмных глаз затаилась бесовская искорка, которую неуловимо чувствовали другие и старались держаться от неё подальше. В коридоре ходили дети, кто с занятий, кто — на них. Один мальчик лет десяти, один из тех задир, на чьё перевоспитание тратилось больше всего усилий, набравшись смелости, подбежал сзади, подставил подножку девочке с тёмными волосами, и она упала. Мальчик рассмеялся и отбежал, но его никто не поддержал. Девочка села, стиснула зубы и промолчала, метнув исподлобья уничтожающий взгляд на мальчика, который уже отошёл довольно далеко. Она мотнула головой вправо, и в ту же секунду он упал как подкошенный. Дети, наблюдавшие эту сцену, натянуто рассмеялись. Девочка же, медленно поднявшись, встала и подняла правую руку, направив её на мальчика. Дети перестали смеяться. Девочка напрягла руку, и мальчик поднялся в воздух над полом. Он поднимался вверх, и параллельно поднималась рука девочки, пока мальчик не завис в трёх метрах над полом, испуганно глядя на девочку и уже сто раз пожалев о содеянном. Девочка подняла взгляд, и голова мальчика запрокинулась против его воли. Девочка дико закричала и изо всей силы швырнула его о противоположную стену: он рухнул вниз. Девочка, всё ещё стоя на месте, взметнула обе руки и, неистово крича, разбила громко лопнувшие окна, рассыпавшиеся в множестве осколков, заставив детей, страшно смотревших на девочку, отпрянуть от окон и побежать к лестнице. Девочка сбросила немногочисленные картины со стен, настежь распахнула все двери и направилась к лестнице. Внезапно возникшая наверху Лаума с широко раскрытыми глазами крикнула: «Опомнись, Эстер! Остановись!!!» Но девочка уже не могла остановиться. Она мстила за себя, за своих родителей, за Лауму, за Инту. Она мстила не конкретным людям, а миру в целом, за то, что он такой жестокий и безжалостный. Она не задумывалась над тем, что «дом», в общем-то, не виноват в её горестях. Девочка остановилась на лестничном пролёте второго этажа с разметавшимися волосами и неумолимо пылающим огнём в глазах и свалила перила — они с грохотом рухнули на первый этаж. Она подняла длинный старинный ковёр с лестницы и тоже швырнула вниз. Затем начала крушить лестницу, хотя это было трудно, и она закричала громче и страшнее, разламывая ступеньку за ступенькой, и те летели вниз. Разнеся половину лестницы, она обессилела и прекратила разрушать. Её выжатый как лимон мозг лихорадочно соображал. И она приняла решение. Она сорвалась с места и побежала вниз, распахнула взглядом дверь, выбежала на улицу и помчалась что есть мочи на железнодорожную станцию. Девочка знала, где она находится: она вместе со взрослыми и несколькими другими детьми ходила встречать Лауму из Риги. Обернувшись, она мельком увидела Лауму, выбежавшую из дома и моляще смотревшую ей вслед. Её никто не останавливал. Она добежала до станции. Там стоял поезд с раскрытыми дверями: шла посадка. Не думая, девочка забежала туда и перешла на шаг. Она прошмыгнула в вагон, в первое попавшееся купе, и отдышалась после бешеной гонки. Придя в себя, она подняла голову и увидела вопросительно смотревшую на неё пожилую даму, полную, с седыми волосами, в тёмном дорожном платье и с саквояжем в руках.

— Здравствуйте, простите… Простите, пожалуйста. Позвольте мне доехать с вами до Риги! Умоляю, это… жизненно важно. Этот поезд идёт в Ригу?

— Да, в Ригу. Девочка, ты уверена, что не хочешь вернуться, откуда сбежала? — старая дама, похоже, попалась сговорчивая. «Чëрт бы её побрал», пронеслось в голове девочки.

— Нет. — Она гордо подняла голову и расправила худенькие плечики. — Нет, я не вернусь.

— Хорошо, оставайся. Только спрячься… Туда, на верхнюю койку, и накройся одеялом. У тебя, конечно, билета нет, и тебя могут высадить.

Девочка поспешила воспользоваться добротой женщины и забралась наверх. Накрывшись с головой, она отвернулась к стене, и последней мыслью в её истерзанном засыпающем мозгу было: «Я свободна… Свободна.»

Глава 3

Когда пожилая дама разбудила Эстер, солнце клонилось к закату.

— Приехали! — сообщила дама девочке.

— Хорошо… Спасибо, — сонно поблагодарила девочка. Она проспала мёртвым сном всю дорогу.

Выйдя из вагона, девочка огляделась. Перрон, уходящий вдаль, и крыша над ним тонули в золоте лучей закатного солнца. Девочка и дама вошли в здание вокзала.

— Теперь прощай. Дальше иди сама, куда тебе нужно. Мне в другую сторону, — сказала дама.

— Спасибо вам большое! Я вас не забуду. — Девочка искренне улыбнулась. Дама улыбнулась в ответ и скрылась в толпе. Девочка пошла за всеми и оказалась в зале ожидания. Она вздохнула и двинулась дальше. Она будет очень скучать по Лауме, Инте и спокойному, такому родному распорядку дня «дома». Она раздумывала, где ей взять денег и как купить билет, не вызвав подозрений. Первым делом она направилась в туалет. Там она осмотрела себя в зеркало. Глаза потухли, огонь в них угас, и она выглядела просто очень уставшей. Ей бы не помешали двенадцать часов сна в мягкой кровати. Но… когда ещё ей удастся безмятежно поспать?

Растрёпанные волосы девочка пригладила ладонями и расчесала пальцами, придав им более-менее человеческий вид. Поправила расстёгнутую рубашку, попыталась пригладить её руками. Теперь она выглядит немного лучше. Худая только слишком, щеки ввалились, но что ж поделать. Она вышла из туалета и, притворяясь, что никуда не спешит, села на лавочку в зале ожидания и оглядела зал. Людей было мало, и у дальней стены она приметила телефонные аппараты и — чуть левее — игровые автоматы. Она встала и пошла туда. Зашла в телефонную будку, сняла трубку и сделала вид, что с кем-то разговаривает, а сама начала примагничивать рукой монеты из аппарата, вытаскивая их одну за другой, рассовывая по карманам и стараясь вместить как можно больше. Раньше она никогда не воровала, но сейчас настали отчаянные времена. Иначе ей не выжить. Сдаваться она не собиралась. К тому же очень хотелось есть. Когда она в последний раз ела?

Когда карманы были полны, она вышла из будки. Монет много, но сколько там денег? Девочка подошла к игровым автоматам и притворилась, что рассматривает их. Убедившись, что поблизости никого нет и никто не смотрит в её сторону, она выудила деньги и из автоматов и положила в карманы. Когда они стали набиты до отказа, она снова медленной походкой направилась к туалету. Нужно пересчитать деньги.

Два лата. Этого должно хватить. Собравшись с духом, девочка пошла к кассам. Подойдя к одному из окошек, она обратилась к женщине лет сорока, сидевшей там, стараясь придать голосу как можно более непринуждённый тон.

— Здравствуйте, мне нужен билет на поезд Рига-Москва, — она глянула на табло, — в девять тридцать. — Кассирша недоверчиво оглядела девочку.

— А где твои родители? — осведомилась она.

— Мои родители сказали мне самой купить билет и доехать до Москвы, там меня встретят родственники. У родителей работа здесь, они не могут поехать со мной, а я уже несколько раз ездила одна, — не растерялась девочка.

— Хм-м-м, — только и вымолвила девушка. — Ладно. Имя и фамилия?

— Аните Берзиня.

— Сколько лет?

— Десять, — соврала девочка.

— Хорошо. Маршрут номер 32 Рига-Москва, отправление в девять тридцать вечера. Прибытие — в десять тридцать утра двадцать седьмого июня. К оплате — два лата.

Девочка выложила всю мелочь из карманов, что, наверное, снова вызвало подозрение кассирши, но та промолчала. Пересчитав монеты, она кивнула и протянула билет через окошко. Девочка взяла его, поблагодарила и испарилась. Посадка начиналась через полчаса, и девочка не знала, как скоротать время. Денег не осталось. Она решила попробовать вытянуть ещё денег из телефонной будки. Повторила то же, что делала в первый раз, и на этот раз собрала пол-лата. Этого должно было хватить на какой-нибудь перекус. Она осмотрела автомат с едой и решила взять сэндвич. Недолго думая, она засунула все деньги в отверстие для мелочи и услышала шорох внутри автомата. Наклонившись, она схватила сэндвич в бумажной упаковке, выпавший в специальный отсек, и быстро развернула его. Боже, как давно она не ела! Такое счастье… Покончив с едой, она вышла на перрон, уселась на скамейку и стала ждать.

В девять тридцать прозвучал женский голос в динамиках, возвещавший о начале посадки на поезд. Девочка слилась с толпой и вскоре оказалась в тесном вагоне плацкарта. Найдя своё место — верхнюю койку, — она забралась туда и, уютно устроившись, мгновенно уснула. Её разбудила контроллёрша, попросив предъявить билет, что девочка и сделала. Это удовлетворило контроллёршу, и она ушла. Девочка, снова проваливаясь в сон, подумала о том, что она, восьмилетний ребёнок, ни у кого не вызвала подозрений. Что ж, оно и к лучшему. Ей не на что жаловаться.

Ровно через сутки — в девять тридцать вечера двадцать седьмого июня — поезд из Риги прибыл на Рижский вокзал в Москве. Период для страны был непростым, но Москва цвела: яркая, неповторимая, свежая, чистая, она утопала в летней зелени, особенно Кремль.

Девочка с тёмными волосами, с виду немного потрёпанная, будто она находилась в бегах (что казалось абсурдом: зачем маленькой девочке убегать от кого-то?), вышла из четвёртого вагона. В руках у неё не было ни чемодана, ни даже сумки. Остальные пассажиры не обращали на неё внимания: они были заняты своими мыслями и сосредоточены на маршруте своего путешествия. Девочка уверенно прошагала по перрону к зданию вокзала. Казалось, она знает, куда идёт, но никто не догадывался о том, что на самом деле она оказалась в совсем чужой стране — родине своего пропавшего без вести отца — и ей некуда было идти. Она пробиралась наощупь и плыла по течению. Она не знала, куда её забросит судьба в следующий раз. Поначалу она была растеряна и совершенно опустошена, но потом она отдохнула, пришла в себя и решила, что зацикленность на прошлом ничего ей не даст, только испортит жизнь, а ей необходимо двигаться дальше, пробираться в одиночку и выживать. Мир её прошлого, который она знала и любила, в котором она спокойно жила как в коконе, рухнул. Развалился в один день, причём по её вине. И она дала себе клятву, что не сдастся, чего бы ей это ни стоило. Поэтому она уверенно вошла в здание Рижского вокзала и вышла в город. Москва! Такая красивая, с разнообразной исторической архитектурой, изящного вида автомобилями и яркими автобусами, троллейбусами и трамваями, снующими по широким дорогам. Стояла сильная жара, и днём асфальт плавился под лучами летнего солнца, но сейчас город поглотила долгожданная спасительная прохлада вечера.

Девочка не знала в этом городе никого, кто мог бы ей помочь, кроме одного человека. Знает ли он о её существовании? Есть только один способ выяснить это. Она решила отправиться в нужное место завтра с утра. Но до утра ещё много часов, а ночевать ей негде. Девочка, отойдя на приличное расстояние от вокзала, начала изучать окрестности. Наткнувшись на густо заросший деревьями и кустами парк, она зашла в него и отыскала скамейку в самом отдалённом углу парка. Ночь была совсем не холодной, ещё сохранялось тепло дня. Девочка забралась на скамейку. Было жёстко и неудобно, но выбирать не приходилось. Она подложила руку под голову и, несмотря на отсутствие всяких условий для сна, мгновенно уснула. В последнее время она вообще много спала: сказывалась истощённость организма после мощного выплеска энергии там, в «доме», и усталость после пребывания в бегах, пусть и недолгого.

Проснувшись на следующий день, девочка долго не могла прийти в себя. Постепенно она вспоминала всё. Она в чужой стране, в чужом огромном городе, в чужом парке… Но уже совсем рассвело, и солнечные лучи пробивались сквозь крону деревьев. День разогревался. Сколько времени? Девочка слезла с лавочки. От неудобного сна всё тело неприятно ломило, поэтому она немного размялась, потянулась и направилась к ближайшей остановке. У случайного прохожего — молодого человека в клетчатом костюме с портфелем в руке — она осведомилась, который час. Без пяти десять. Вот это она поспала! Причём крепко и без сновидений.

Около десяти пришёл белый с широкой алой полосой троллейбус. Проскользнув внутрь и сумев не привлечь к себе внимание водителя, девочка съёжилась и затаилась в самом дальнем конце троллейбуса, больше всего опасаясь, что её заметят и выкинут отсюда ко всем чертям. Но её, к счастью, не заметили или не обратили на неё внимания, и через два часа она приехала в нужное место. Выйдя из троллейбуса, она увидела раскинувшуюся перед ней величественную картину: здание МГУ на Ленинских горах, богатое архитектурой с завитками и лепниной, а вокруг — просторная площадь и — вдали — зелень парка, окружавшего территорию университета. Несколько припаркованных троллейбусов и автобусов и почти ни одного человека: полуденная жара заставляла всех прятаться в тени деревьев парка или вообще не выходить из здания. Само здание представляло собой строение в советском классическом стиле с элементами сталинского ампира и выделялось симметрией с монументальными пропорциями. Фасад был украшен скульптурными барельефами и рельефами с изображениями символов знания и прогресса. В центре находился массивный вход с широкими ступенями, колоннами и дверью, над входом — герб. Девочка вошла в здание университета. Входной тамбур оказался просторным, с высокими потолками, мраморным полом и высокими деревянными панелями. На стенах девочка разглядела портреты великих учёных и учеников и памятные доски. Просторный коридор вёл к лестнице, поднимавшейся к аудиториям, лабораториям и административным офисам. Дворец науки — вот какое впечатление производило здание МГУ. На охране сидела женщина средних лет в форме.

— Здравствуйте! Я бы хотела найти одного человека, если он у вас всё ещё работает. Его имя Александр Николаевич Ильин, — обратилась девочка к охраннице.

— Да, он здесь, а зачем он тебе? Это твой папа? — ошеломлённо поинтересовалась женщина.

— Да, — снова соврала девочка, понимая, что иначе ей просто не выкрутиться.

— Хорошо, посиди вон там, он сейчас спустится. — Охранница указала на большой коричневый диван в углу зала. Девочка послушно села и сложила руки на коленях. Женщина сняла трубку и набрала номер, сказала пару слов, и через три минуты в холле появился невысокий мужчина лет сорока. В его неприметной наружности бросалась в глаза какая-то тяжёлая усталость, будто этот человек состарился раньше времени. Ни толстое, ни худое телосложение, слегка сутулые плечи, когда-то, похоже, густая шевелюра теперь значительно поредела и поседела, но приличный, чистый, аккуратный костюм говорил о достойном положении в обществе и достатке. Лицо внушало доверие, оно было открытым и добрым, и только серо-зелёные глаза выдавали напряжённость и долгие часы умственного труда. Девочка, взглянув на мужчину, подумала, как было бы здорово, если бы у неё был такой папа: добрый, умный и хороший.

— Итак, где моя доченька? — подмигнув, добродушно спросил Александр Николаевич с улыбкой на пол-лица.

— Привет, папа! — мгновенно вошла в роль девочка. — Мы можем поговорить?

— Конечно, давай выйдем на улицу, — поддержал её Ильин и сделал приглашающее движение рукой. Девочка последовала за ним. Он провёл её через двери здания к парку на территории университета. В просторном и живописном парке профессора и студенты, особенно в жаркие летние дни, прятались в приятной тени высоких деревьев и кустарников, но сейчас, в учебные часы, парк пустовал.

— Сюда, — кратко изрёк он и указал на изящную деревянную скамейку под раскинувшимся деревом сирени. — Ну, а теперь я бы хотел узнать, откуда у меня взялась новоиспеченная дочь! — лукаво улыбнулся Ильин.

— Простите меня, пожалуйста, мне пришлось так сказать, потому что иначе охранница не поверила бы мне, а вы единственный человек во всём мире, который может мне помочь! — с неподдельной мольбой во взгляде воскликнула девочка.

— Вот как, — удивился Ильин. — Что ж, я весь внимание.

— Мой отец — Филипп Максимович Орлов, профессор математики. — У Ильина в буквальном смысле отвисла челюсть и глаза вылезли из орбит при этих словах девочки. — Я приехала из Риги, сбежав из маленького городка Айнажи, где с рождения жила в детском доме. Я узнала правду о своих родителях и о себе, которую от меня тщательно скрывали, и… Словом, я разнесла их дом в щепки и сразу сбежала. На поезде зайцем доехала до Риги, а оттуда — в Москву. Я вчера приехала и на следующий день сразу к вам. Мне больше некуда идти. Вы знали моего отца, он рассказал вам что-то, перед тем как исчезнуть, я знаю! Вы — последний, кто видел его. Я узнала это из документов, которые прочла… взломав кабинет своей воспитательницы. Я хочу, чтобы вы рассказали мне всё, что знаете, и ещё… Мне негде жить, я никого не знаю здесь… А моя мама умерла. — Последние слова девочка произнесла, смущённо опустив глаза. Видно было, что ей это даётся с трудом и задевает её гордость. Но у неё не было выхода, вот в чём дело!

Ильин, нахмурившись, молчал и после небольшой паузы наконец произнёс:

— Я помогу тебе. Но для начала… Ты будешь жить у меня. Не бойся, твой отец был по-своему дорог мне, и я думаю, он был бы не против, чтобы я взял тебя к себе. Я же не могу бросить тебя на произвол судьбы! Я помогу тебе, чем смогу. Я все эти годы размышлял над тем, что Филипп рассказал мне, а также над тем, что ты, может быть, необычный ребёнок… Это только мои догадки. Но, признаться, я полагал, что ты давно умерла, ещё при рождении… Выжить такому ребёнку, как ты, было крайне трудно, но ты, как я вижу, справилась. — Он мягко улыбнулся и потрепал девочку по голове. — Это усложняет всё. Ты в опасности… Впрочем, я забегаю вперёд. Сейчас я отпрошусь с оставшихся пар, чтобы позаботиться о тебе. Мне разрешат: у меня ни одного пропуска за последние полгода, так что это не вызовет проблем.

— Александр Николаевич, я не знаю, как мне благодарить вас… — прошептала девочка.

— Не стоит. Это мой долг. Кстати, как тебя зовут?

— Эстер.

— Очень красивое имя. Тебе идёт. — Девочка зарделась. Она и не подозревала, что совершенно чужой человек может так хорошо относиться к ней, беспрекословно поверив ей.

Ильин зашёл в университет, пока девочка снова подождала его в холле, и вскоре невысокий добрый мужчина шёл по жаркой Москве, накалявшейся по мере приближения полудня, а рядом с ним, по-настоящему счастливая найти человека, которому она небезралична, шагала совсем не обычная восьмилетняя девочка.

Ильин привёл девочку в квартиру, расположенную в доме, построенном ещё в дореволюционное время.

— Добро пожаловать! Надеюсь, тебе понравится, — торжественно продекламировал Ильин.

Девочка осмотрелась. Квартира была небольшой, но уютной. Скромный интерьер, преимущественно деревянные, металлические и столярные изделия, окрашенные или обитые простыми материалами. Несколько газовых светильников, маленькая кухонька, кровать, стол и шкаф — вот и вся обстановка. Ильин обошёл комнаты, закрыл все окна и зашторил их, полностью изолировав себя и девочку от лишних ушей.

— Теперь можем начинать. — Ильин прошёл в гостиную и, жестом пригласив девочку сесть на диван, опустился в кресло, выудил сигарету из портсигара и закурил. — Не возражаешь? — Девочка отрицательно покачала головой. — Итак, шестнадцатого марта сорок первого твой отец, Филипп Максимович, заявился ко мне, в эту самую квартиру, со своим безумным рассказом, который я принял бы за бред сбежавшего из психбольницы, если бы не знал твоего отца достаточно хорошо. В тот день он был не просто не в себе от страха, он был напуган до смерти, говорил сбивчиво и вывалил на меня всю эту историю не раздумывая и так быстро, словно боялся не успеть. Но я понял, что он очень долго не решался на это, и то, что произошло тогда, было всерьёз обдуманным решением, которое далось ему нелегко. Он знал, на что обрекает себя, рассказывая мне обо всём, но… Он хотел предупредить, хотел, чтобы закончился ад, в который превратилась его жизнь. Но, по-видимому, ад закончился, когда закончилась его жизнь. Избавление пришло только со смертью. Я не собираюсь оправдывать его: он был не очень хорошим человеком, предавался порокам и, как мне кажется, не слишком заботился о своей репутации. Но даже несмотря на это, такого кошмара, в который… его погрузили, не заслуживают даже отъявленные негодяи. Люди не должны терпеть такую боль. — Ильин будто впал в транс, начав свой рассказ, но вдруг опомнился. — Ох, Эстер, извини, ты ведь ничего не знаешь. В общем, вот что рассказал мне твой отец. Он поведал мне о секте. О сатанинской секте, которая именует себя Орденом Огненного Храма. Члены Ордена — не просто сатанисты, совершающие сомнительные обряды и ритуальные убийства. Тот, которого они вызывают, существует в реальности и является злом во плоти. Если быть точнее, они сами создали его. Он безжалостен, он карает каждого, кто не угодил ему или представляет угрозу для существования Ордена, и является, так сказать, покровителем секты, которая нужна ему для одной цели — выбраться из «заточения» того, другого мира и попасть в наш мир. Переступить границу. Разрушить всё, подчинить себе людей, превратив их в жалкое подобие рабов, и воздвигнуть собственное царство зла, новый мир на руинах старого. Он никогда не появляется здесь, в нашем мире, в своём истинном обличье, потому что он навеки заточён в другом измерении, и никто не знает, как он выглядит, но это не умаляет его силы. Страшной силы, ибо он подвергает людей невидимым, но не менее ужасающим мукам. Мы не видим Демона, но он здесь, только в другом измерении, не имея возможности переступить границу между мирами, наблюдает за всеми нашими поступками, может читать мысли и всегда начеку. Чтобы читать мысли, ему нужно больше сил, чем обычно, а он предпочитает не тратить их попусту, поэтому он редко делает это и довольствуется тем, что люди произносят роковые слова вслух, а затем наносит удар. Его жертвы не видят Демона и не могут видеть, но они чувствует то, что он делает с ними, и слышат его голос, как если бы он находился прямо перед ними. Он затыкает им рот очень хитро и эффективно: своими руками. Я знаю об этом понаслышке и не знаю, как именно это происходит, но… твой отец испытал это на себе. Демон касается обеими ладонями тела жертвы и посылает всю свою ненависть и силу, направляющую эту ненависть, в свои ладони, и жертва чувствует адскую, непереносимую боль. Со стороны это выглядит как припадок эпилепсии, конвульсии, судороги, поэтому окружающие не могут ничего заподозрить: они даже не догадываются о присутствии сверхъестественного существа. При этом причиняемая жертве боль не травмирует внутренние или внешние органы, так что диагностировать что-либо научным путём невозможно. Таким образом Демон запугивает жертв до смерти и заставляет их делать то, что нужно ему: подчиняет себе их волю, внушая страх. Филипп испытывал на себе эту боль. Демон мучил его, и не один раз. Люди не могли не заметить это, но общество знает только, что здоровье известного профессора математики оставляет желать лучшего. Его нервы просто сдали, он рассказал мне всё, а на следующий день исчез. Демон тратит свою энергию, а потом восполняет её благодаря членам Ордена. Он обещал им место в своём новом царстве, которое собирается воздвигнуть с их помощью. Никто не представляет, что может остановить Демона и какой должна быть сила, способная противостоять ему, и никто не подозревает, что она существует. В форте «Император Александр I», или, по-другому, «Чумной», который расположен в водах Финского залива на небольшом искусственном островке к югу от острова Котлин и ныне является штаб-квартирой секты, с 1897 года находилась Особая лаборатория Императорского Института экспериментальной медицины, занимавшаяся исследованием и изготовлением противочумных лекарственных препаратов вплоть до января 1918 года. Шестьдесят сотрудников рисковали здесь своими жизнями во имя создания противочумной вакцины. Они ставили эксперименты и, вопреки ожиданиям, в итоге превратили форт в очаг распространения чумы. Форт находится на воде и поэтому фактически изолирован от внешнего мира, так что дальше форта чума не распространялась: она уничтожила всех сотрудников, кроме двух, убивала всех прибывавших на форт и к 1918 году унесла жизни шестидесяти шести людей. Те двое наконец осознали, что, вместо того чтобы бороться с чумой, они словно заново создали её, и перестали работать над вакциной. В тот момент, когда они сжигали трупы в огромных ядрокалильных печах, из пламени горящих чумных тел возник облик бесформенного существа, протянувшего огненные щупальца к одному из двоих выживших и охватившего его, объятого ужасом, дьявольским огнём. Казалось, он мгновенно сгорел заживо, но второй успел различить почерневшую трескающуюся кожу и будто огненные прожилки под ней, вытянувшиеся и заострившиеся пальцы рук, а также широко раскрытые красные, без белков, глаза. Последним, что он запомнил, перед тем как потерять сознание, был нечеловеческий вопль, вырвавшийся из груди сожжëного, но не умершего товарища. Очнувшись, он не увидел ни огня в потухшей печи, ни даже пепла, ни своего друга. Он остался один во всем форте. Он услышал голос Демона, сказавшего ему, что шестьдесят шесть сотрудников лаборатории были убиты чумой в качестве жертв духу чумы, который, соприкоснувшись с огнём, воплотил Демона. Чума перестала распространяться по форту, но оставшийся в живых сотрудник стал орудием Демона. Так лаборатория превратилась в штаб-квартиру тоталитарной секты под красивым названием «Орден Огненного Храма». Демон говорил ему, что делать с новоприбывающими сотрудниками, а если тот не повиновался, он просто мучил его болью. Число членов секты росло. Постепенно она стала тотально изолированным от мира островком сатанизма и жестокости. Самые осторожные держались от злополучного форта подальше, а незадачливые путники, забредшие в этот Бермудский треугольник, исчезали в стенах «Чумного» навсегда. Каждый попавший туда становился исполнителем воли Демона. Со временем даже самые здоровые люди по всему миру начинали вдруг ни с того ни с сего корчиться в конвульсиях, а потом становились отшельниками и зачастую покидали родные места и стекались в форт. Имён пропавших десятки и сотни, и я мог бы назвать несколько имён с датами, в которые исчезли эти люди, но это слишком утомительно. Я изучал это всё, искал информацию, хоть это и очень трудно — почти невозможно! — но мне нужно было докопаться до истины. Все исчезновения тщательно скрываются и маскируются, потому что иначе это может вызвать вспышки возмущения в обществе. Исчезновения всё-таки интересуют научных представителей, но они пока не подобрались к истине даже близко. Форт — штаб-квартира Ордена, самое сердце паутины — только кажется небольшой крепостью, а на самом деле то, что мы видим, — это лишь треть здания. Остальная часть находится под водой, и там, поверь мне, происходят вещи гораздо более страшные, чем в надземной части, которая является «прикрытием»: в ней расположены ядрокалильные печи и места поклонения Демону, жилые помещения сектантов, погреба и техническое оснащение крепости. На втором, подводном, ярусе Демон удерживает своих жертв в подчинении, и там же они «увеличивают» его силу своими ритуалами. На третьем и последнем ярусе, по слухам, происходят ритуальные убийства и пытки — жертвоприношения Демону. Трупы и тела иногда ещё живых, но истерзанных людей якобы поднимают наверх на специальных лифтах и сжигают в тех самых печах, в которых родился Демон. Эти печи и являются, можно сказать, артефактом, поддерживающим силу Демона и увеличивающим его мощь. Сектой управляет Демон, но без секты Демон бессилен. Такой вот парадокс. Филипп попал в эту секту в возрасте четырнадцати лет. Вернее, именно в этом возрасте с ним впервые произошло то, что врачи назвали припадком и молча развели руки. Он нужен был Демону, в частности из-за его способностей в математике. Ведь цель Демона — выловить талантливых, но изолированных людей, а потом использовать их в своих целях. Филипп стал рабом Демона, но он остался человеком: по-видимому, его сознание обработать было сложнее, чем других. Потому Филипп и рассказал мне обо всём. Возможно, семнадцатого марта Филипп добровольно отбыл в форт, зная, что кара неминуема, а возможно, Демон снова причинил ему боль… Как бы там ни было, правду мы вряд ли когда-нибудь узнаем. Но дело в том, что я не понимаю, почему Демон не заткнул ему рот на первом же слове. Может, ему нужно, чтобы я… сообщил это тебе? В общем, не знаю. Всё это очень сложно, и можно строить догадки до бесконечности. — Ильин, подавшись вперёд, пристально посмотрел в глаза девочке. — Я хочу сказать тебе только одну вещь: я не хочу, чтобы Демон забрал тебя и подчинил себе. Послушай меня внимательно, Эстер. Я хочу, чтобы ты вступила в схватку с Демоном. Хочу, чтобы ты не боялась ничего и использовала свой дар на полную мощность, когда будешь противостоять Демону. Не просто так тебе дана сверхчеловеческая сила. Ты должна использовать её, когда придёт время, чтобы спасти мир. Я верю в тебя и надеюсь, что ты тоже веришь в себя. Это важно: верить в себя. С этого начинаются великие свершения, без этого не будет всего остального. — Ильин, затянувшись, откинулся назад. — Я помогу тебе, чем смогу, хотя я-то самый обыкновенный человек. Уверен, ты не нуждаешься в защите, и не завидую я тому молодцу, который встанет у тебя на пути.

Девочка задумчиво молчала, будучи поражëнной до глубины души. Сначала она не верила Ильину и скептически относилась к его словам, но потом перебрала в памяти моменты из своей жизни и вспомнила, что сама обладает паранормальной способностью, и пришла к выводу, что в этом мире возможно всё. Она догадывалась, что с исчезновением отца что-то нечисто, но чтобы настолько… У неё ещё будет время всё хорошенько обмозговать и продумать способы не поддаться Демону. Она верила этому странному, но внушающему доверие человеку. Она редко ошибалась в людях и доверяла своему внутреннему чутью.

— А теперь о насущном. Эстер, ты девочка очень умная, я это вижу, но… Сколько тебе? Восемь? Так вот, в восемь лет ребёнок должен ходить в школу. Тебя обучали чему-то в детдоме? — Кивок. — Отлично, но этого недостаточно. Я схожу в школу — она находится неподалёку, минут десять идти — и договорюсь о твоём приёме туда. Если понадобится, я могу оформить опекунство, у тебя ведь совсем никого нет, кто мог бы позаботиться о тебе… Если ты согласна, конечно, — но лицо девочки уже озарилось улыбкой, и Ильин понял, что тут и разговаривать нечего. У девочки так давно не было близкого человека, на которого она могла бы положиться — она была в прямом смысле лишена настоящего детства с настоящей семьёй, а у Ильина никогда не было ни жены, ни детей, и он был несказанно счастлив обрести близкого человека, почти что дочь. — Вижу, ты не против, солнышко. Я могу называть тебя солнышком? Прекрасно. Значит, я пойду. Прямо сейчас, чтобы ты приступила к занятиям как можно скорее. Слушай внимательно: ты будешь часто оставаться одна дома, и ты не должна открывать дверь никому, слышишь, никому. Тебя нет дома. Также тебе лучше не выходить из дома без надобности: город большой, ты можешь заблудиться… Или тебя могут похитить. Не пойми меня неправильно, я лишь не хочу подвергать тебя опасности. Ты и так слишком долго находилась в, мягко говоря, неподходящем для ребёнка месте. Хватит. Пусть у тебя наконец начнётся нормальная жизнь нормального ребёнка. Почувствуй себя обычной девочкой! Ты ведь ужасно устала от такой жизни, правда? — Снова кивок. — Я так и знал. Ты… обладаешь некоторыми необычными способностями, я правильно понял?

— Да.

— Когда ты захочешь и если ты захочешь, ты расскажешь мне о себе. Если не захочешь, я не буду настаивать.

— Спасибо… — Глаза девочки увлажнились. — Я не знаю, как мне вас отблагодарить… Если бы я могла что-то сделать!

— Прекрати говорить «спасибо» после каждого моего слова. Это мой долг, я уже говорил тебе. Если ты пришла именно ко мне, поскольку тебе больше не к кому идти, разве я могу развернуть тебя на все четыре стороны?! Да я не простил бы себе этого до конца своих дней. Ты — дочь Филиппа, человека, которого я хорошо знал, хотя он был далеко не идеальным, и ты — всего лишь беззащитный ребёнок, которому нужна семья, как и любому другому ребёнку. Поэтому хватит постоянно благодарить, и привыкай к своей новой, нормальной, жизни. Ты заслужила детство.

Глава 4

Двенадцатого января тысяча девятьсот пятьдесят шестого года Эстер исполнилось шестнадцать. Она училась в московской школе номер 172 на проспекте Вернадского и жила у Александра Николаевича Ильина, оформившего над ней опекунство. С того дня, как восьмилетняя растрёпанная девочка сбежала из маленького латвийского городка и в одиночку добралась до Москвы, минуло почти восемь лет. За это время повзрослевшая и изменившаяся Эстер, уже девушка, привыкла к незнакомому городу и сблизилась с Ильиным, заменившим ей отца. Он растил её как родную дочь, учась быть отцом, в то время как Эстер училась быть дочерью. Она старалась слушаться его, но иногда её вспыльчивый характер давал о себе знать: подобно бочке с порохом, он готов был вырваться наружу от малейшей искры. Но Ильин понимал это и аккуратно, но настойчиво направлял эмоции и чувства Эстер в нужное русло. И всё же иногда в квартире приходилось менять потухшие лампы и собирать осколки лопнувших ваз и стаканов. Девушка училась сдерживать себя, поэтому такие вспышки происходили реже, что не могло не радовать Ильина.

За восемь лет изменились все и всё: Москва, Ильин и Эстер. В Москве наступила «оттепель»; город восстанавливался, строились новые предприятия, «хрущёвки» и жилые массивы, расширялась сеть метро, развивались трамвайные и автобусные маршруты.

В волосах Ильина прорезалась седина, он немного располнел, но не утратил добродушности и мягкости. Эстер вытянулась и стала почти одного роста с Ильиным, детская угловатость и неловкость сменились зарождающейся женственностью и естественной грацией. Черты лица стали более взрослыми, приобрели свежесть юности. И только глаза остались прежними и обещали в будущем заманить в свой омут многих. Взгляд Эстер притягивал в ней, пожалуй, больше всего остального: загадочный и умный, он манил и завораживал бесовскими искорками, время от времени выскакивавшими из тёмной бездны. Никто не мог бы точно сказать, что на душе у этой девушки. Густые волосы Эстер немного вились и доставали ей до середины груди. Уложенные в модную объёмную причёску, они делали её практически неотразимой. Хотя Ильин жил небогато в то непростое время, он по мере возможностей покупал ей как можно более качественную одежду: миленькие платьица с коротким рукавом и отделкой, шерстяные или твидовые юбки, блузки с рюшами, приталенные пальто, шляпки, беретики, платки, ободки и кожаные туфельки. В школе Эстер была отличницей. Всё было для неё внове, ей нравилось учиться. Её интересовали люди — учителя и учащиеся — не меньше самой учёбы. Она всматривалась в людей и старалась угадать их мотивы, намерения и характер. Чаще всего это ей удавалось превосходно: она делала то, что обыкновенному человеку не под силу. Этот дар очень помогал ей формировать своё окружение и выбирать правильных людей. Она сошлась с несколькими одноклассницами: тихой, застенчивой, хозяйской Зиной, отзывчивой хорошисткой Тамарой и спортивной и активной Наташей. Эстер впервые познала девичество со всеми его прелестями: душевными разговорами с подружками, косметикой и красивой одеждой, и это оказалось прекрасно. Она перестала ощущать давящее одиночество и влилась в школьный коллектив. Учёба увлекала её, и она решила приложить все усилия, чтобы после окончания школы поступить в институт. Она хотела стать человеком, который обращается с великим и могучим русским языком и живёт в нём, узнавая его лучше с каждым днём, как хорошего друга. Она хотела стать умным, образованным человеком, который знает всё на свете — филологом.

От сверстниц девушка узнала об отношениях между мужчиной и женщиной: подружки вдохновлённо рассказывали ей о своём опыте. Сама Эстер ещё ни разу ни в кого не влюбилась, но не сказать, чтобы её это удручало. Она верила, что когда-нибудь и с ней произойдёт чудо.

В пятьдесят седьмом Эстер, получив аттестат с отличием и сдав вступительные экзамены по литературе и русскому языку на высокие баллы, поступила в МГПИ на филологию. Она считала это своим первым реальным достижением в новом, меняющемся мире советской Москвы.

Девушка полностью погрузилась в учёбу, но не забывала и о друзьях. Время от времени она встречалась со школьными подружками, хотя происходило это редко: они теперь учились в разных университетах, а кто-то пошёл работать. На первом курсе Эстер подружилась с Таней — огненно-рыжей поклонницей Гоголя и Ремарка, с яркой душой и не менее ярким стилем одежды. Девушки много времени проводили вместе — и в стенах института, и во внеучебные часы, и Таня часто приглашала на их встречи друзей из своей многочисленной компании. Таня очень нравилась Эстер: девушка внимательно изучала стиль рыжеволосой красавицы и старалась перенимать то, как та умело сочетала одежду. Таня открыла Эстер двери в мир жизни двадцатилетней девушки: научила её краситься, одеваться и даже помогала в выборе окружения, указывала, с кем можно построить отношения, а кого лучше избегать, и благодаря наставлениям подруги, а также врождённой интуиции знакомые Эстер представляли собой тщательно отобранное, чуть ли не интеллигентное общество. Девушка избегала компаний, которых она вслед за Таней называла «дном жизни» — тех, кого интересовали только алкоголь, секс и сигареты. Эстер со своими друзьями развлекалась по-своему: театры, музеи, литературно-философские дискуссии и изредка — походы в соседний бар, где они почти не пили, выбирая это заведение исключительно из-за атмосферы и возможности расслабиться в неформальной обстановке. Так Эстер познакомилась с Лизой Земцовой, и та сразу привлекла её внимание. Лиза производила впечатление мечтательной, никак не связанной с приземлённой реальностью девушки, точно эльф или призрак, переодетый человеком. Эстер и Лиза общались довольно близко, но она редко заговаривала первой и не проявляла инициативу. Она никогда не находилась в большой компании, и, кажется, из всего университета общалась только с Эстер и Таней. По крайней мере, Эстер ни разу не видела её с кем-то ещё. Вряд ли она была симпатична Лизе больше других: та лишь по инерции направлялась к тем, кто в свою очередь стремился к ней. Она не отталкивала людей — она просто не была им нужна, а её склад ума и мечтательность шли вразрез с целенаправленно идущим куда-то обществом. Она неплохо училась, преуспевала в литературе, но только благодаря своей извечной любви к чтению, причём читала она в основном «сложную» литературу — философию, классику. Лиза не изучала работы великих философов по университетской программе, а высказывала свои собственные мысли, бывшие иногда своеобразными и незаурядными, поэтому получала хорошие отметки и зачёты и по философии. По предметам, которые её попросту не интересовали, она получала незачёты, но её, похоже, это не сильно беспокоило. Она плыла по течению, вот и всё. Люди её тоже мало интересовали. Она была так непохожа на других — этот цветок, прекрасный и безмолвный… Лиза была старше Эстер на два года, и, наверное, большинство считали её заурядной девушкой, но для Эстер она была совершенно особенной. Лиза была очень красива, причём какой-то средневековой, совсем не современной красотой: маленькое лицо с очень нежными чертами — никакой угловатости, только полная гармония каждой чёрточки отдельно и их всех в совокупности, мягкий профиль, белоснежная бархатистая кожа, неизменный персиково-розовый румянец на щёчках и коротком курносом носике и лучистые, ясные светло-карие глаза, немного отрешённые и задумчивые. Непослушная россыпь светло-медовых, с золотистым отливом, волнистых волос, спадавших на плечи и опускавшихся до талии. Она пользовалась какими-то совершенно необыкновенными духами: от неё исходил аромат, который ни с чем не спутать — миро. Парфюм усиливал впечатление святой, которое она производила. Такой запах можно услышать в церкви: золото, свечи и аромат благовоний.

Эстер влюбилась по уши. Столько лет в ней копились чувства, и наконец она встретила человека, которому могла подарить свою любовь, отдать всю себя без остатка. О, как долго она ждала этого момента! Но Лиза будто совсем не интересовалась ею. Она не переступала границ дозволенного дружбой и не стремилась стать ближе к Эстер, и это доводило ту до отчаяния. Она проводила бессонные ночи, вспоминая Лизу и мечась по постели от безысходности. Неужели она всю жизнь проведёт в одиночестве, не испытав того, о чем написаны сотни тысяч книг и спеты миллионы песен? Если у неё сейчас ничего не выйдет с Лизой, она окончательно сломается, думала она. Года через полтора, в течение которых Эстер тем усерднее училась до потери пульса, чем сильнее разгоралась её страсть к девушке-инопланетянке и чем безнадёжнее ей казалась эта любовь, Эстер начала замечать, что с Лизой происходит нечто странное. Да, она никогда не отличалась общительностью, но сейчас она отдалилась от Эстер ещё больше и… словно избегала её. Она полностью замкнулась в своём мирке и перестала отвечать на сигналы, поступавшие из внешнего мира, главным образом от Эстер, чуть ли не рвавшей на себе волосы. Лизе необходима была помощь, но какая и в какой степени — она не имела понятия. Эстер пыталась наладить контакт, вытащить Лизу, спасти её от того, что рано или поздно поглотило бы её, но безуспешно. И Лиза ушла навсегда. Куда и как, Эстер так и не узнала. Просто в один день девушка исчезла, будто сквозь землю провалилась, не сказав ни слова. Эстер, не помня себя, обзвонила всех знакомых, замучила ничего не подозревавшую Таню, проплакала четыре ночи подряд и в конце концов погрузилась в мрачную апатию. Она не ела, не спала и перестала посещать лекции. Таня не на шутку испугалась и пришла к Эстер с букетом белых роз и большим тортом «Медовик» в руках, собственноручно ею испечённым. После трёхчасового разговора Эстер смогла убедить Таню, что ей лучше, и пообещала явиться завтра на лекции. Проплакав снова всю ночь, она наутро заставила себя подняться с постели, постояла под холодным душем, замаскировала косметикой запавшие щеки, тёмные круги под глазами и бледные губы и, взяв себя в руки, отправилась в институт. Как ни странно, ей действительно стало лучше после разговора с Таней, хотя она ни словом не обмолвилась с той об истинной причине своего состояния. Но Таня словно сумела разрушить каменную стену, которую Эстер поневоле воздвигла вокруг себя, и рассеяла непроглядную тьму, окутавшую Эстер со дня исчезновения Лизы. Поэтому спустя пять дней она стала возвращаться в колею, во многом благодаря Тане и её бесчисленным друзьям, которых та таскала к Эстер, не оставляя её ни на минуту одну. И это спасло её. Если бы не постоянное «вращение в обществе» и не подбадривания подруги, она бы полностью замкнулась в себе и либо тронулась умом, либо наложила на себя руки. К счастью, Таня «вытащила» её из пучины мрачных, убийственных мыслей и в последний миг вытянула девушку из бездны депрессии, в которую она упала бы, если бы Таня вовремя не подала ей руку. Со временем Эстер в полной мере осознала всё, что самоотверженная Таня, не жалея сил и времени, сделала для неё.

Эстер пришла в себя, но Лизу не забыла. Если кто-то проявлял к ней романтический интерес, она не раздумывая отказывала. Она не могла смотреть на кого-то другого, кто не был Лизой. К горлу просто подкатывала волна отвращения, и ей ничего не оставалось, как отвернуться и сказать: «Извини, но нет». Она с подростковых лет лелеяла надежду на то, что она обязательно найдёт свою любовь: ведь кто-то находил её ещё в более раннем возрасте, чем она, и многие её ровесницы уже обзавелись женихами. Но с потерей Лизы, единственного в мире человека, пробудившего в ней чувства — те самые чувства! — она поняла, что её мир рухнул. Во второй раз. Она не ощущала в себе сил собрать по осколкам разбитое вдребезги сердце, начать всё заново и уж тем более забыть Лизу.

Администрация института начала расследование, снарядила поисковые отряды, когда близкие девушки забили тревогу, но никакого результата это не дало: даже следов или каких-то зацепок не нашли. В итоге все просто плюнули на это дело и объявили двадцатидвухлетнюю студентку МГПИ пропавшей без вести, что стало очередным ударом для Эстер.

В начале шестьдесят второго Эстер познакомилась с ещё одним человеком из компании Тани — Виктором Гольдбергом, симпатичным молодым человеком лет двадцати пяти с курчавыми русыми волосами и ясными серыми глазами, который мгновенно влюбился в прекрасную девушку, напоминавшую ему тёмную волшебницу, Чёрную Королеву, и будоражившую воображение неискушённого молодого человека. Он неустанно ухаживал за Эстер, но она оставалась холодна и спокойна, хотя её захлёстывали воспоминания о нежной, хрупкой белокурой девушке, напоминавшей скорее Царевну-Лебедь, нежели москвичку шестидесятых. В том же шестьдесят втором Эстер окончила институт с отличием и вступила во взрослую жизнь. В августе Виктор сделал ей предложение, и она, к своему удивлению, ответила «да». Измученной изнутри воспоминаниями и чувствами, ей уже было всё равно. Она подумала о том, что, быть может, замужество поможет ей отвлечься и подавить чувства. В начале сентября сыграли свадьбу, на которой присутствовали только самые близкие молодожёнам люди, в том числе Ильин, Таня, Зина, Тамара и Наташа. Таня в очаровательном золотистом платье, прекрасно оттенявшем копну рыжих волос, преподнесла Эстер и Виктору кучу подарков, рассыпаясь в поздравлениях. Бывшие одноклассницы по очереди обняли друг друга, и в руках невесты оказалось ещё больше подарков. Ильин со слезами на глазах поцеловал девушку в лоб, тихо сказав: «Как быстро ты выросла, моя красавица!» и вручил свой подарок, наказав смущённому Виктору беречь воспитанницу.

Эстер, облачённая в белоснежное сатиновое платье в пол, отделанное кружевом от декольте до шеи и ниспадающее изящными воланами, в воздушную вуаль, расшитую кружевом по краю, и в изящные белые остроносые туфельки, грустно улыбалась гостям, в то время как рука Виктора в чёрном фраке с алой бутоньеркой лежала на её тонкой талии и он шептал ей на ухо слова любви. Присутствовавшие на свадьбе не скупились на комплименты в адрес волшебного наряда Эстер, и она учтиво улыбалась в ответ, но ничто не могло избавить её от чувства вины, ощущения, что она что-то делает не так, что она пожалеет о своём решении. Она ежеминутно возвращалась мыслями к Лизе, но… её здесь не было. Её не было — вот в чем беда! Эстер терзала себя, думая, что она вообще могла быть не нужна Лизе и все её страдания бесцельны. И всё же она ничего не могла с собой поделать. Да, Эстер присутствовала на собственной свадьбе, но мыслями витала где-то далеко, а её душа уносилась в бог знает какие дали, к Лизе, которая находилась там, где ничто мирское не могло её достать. Эстер свято верила, что Лиза жива. Не могла не верить. Эстер знала, что она очень красива в своём элегантном свадебном платье, с аккуратно уложенными и завитыми волосами, но эта мысль не вызывала у неё никаких эмоций. Она вообще не чувствовала ничего, кроме горечи и опустошения.

Первую брачную ночь молодожёны провели в разных комнатах: Эстер не подпустила мужа к себе ближе чем на метр, и ему оставалось только удалиться в соседнюю комнату. Эстер провела ночь без сна, лёжа и глядя в потолок. Она приняла решение не исполнять «супружеский долг». Она не могла бы даже объяснить это — просто поставила мужа перед фактом. Но он был влюблён в неё без памяти и, хотя и был слегка разочарован заявлением жены, всё же подчинился и довольствовался тем, что Эстер принадлежала ему по закону. Наивный! Эстер днями и ночами изводила себя мыслями о пропавшей без вести девушке, отдав той свои душу и сердце и стоя одной ногой в глубокой депрессии. Ничто не могло спасти её. Мысль о том, что она замужем, всплывала в её голове, как всплывает мысль о том, что вчера ты съел яблоко после обеда. Ничего не значащие сведения. Свершившийся факт. Виктор взволнованно наблюдал за переменами в Эстер: она ещё больше похудела, осунулась и стала похожа на привидение. С подругами она практически перестала видеться, Ильин навещал семейную чету всё реже, понимая, что у его воспитанницы своя, взрослая жизнь. Виктор как мог развлекал жену, но тщетно, и в конце концов было принято решение о переезде.

В шестьдесят четвёртом Виктор увёз Эстер из Москвы в пригородное село с населением в восемь тысяч человек. Виктор, потратив немало денег, приобрёл небольшой красивый дом в коттеджном стиле с уютными комнатами, со вкусом обставленными и идеально подходившими для тихой, размеренной жизни без треволнений и хлопот. Виктор делал всё ради комфорта Эстер. Переезд хорошо повлиял на неё, она медленно приходила в себя: стала больше есть, на щеках выступил здоровый румянец, исчезли круги под глазами. Эстер по настоянию мужа устроилась на работу в сельскую школу учительницей русского языка и литературы: взяла пятый, седьмой и восьмой классы. Ей очень нравилось работать с детьми: они такие непосредственные и простые. Никакие взрослые проблемы их не интересуют; их не коснулись ни потеря родителей, ни детство в приюте, ни бесследное исчезновение единственного любимого человека, ни жизнь на грани депрессии. Они такие весёлые, беззаботные… Эстер согревала мысль о том, что она может быть чем-то полезна, что она может обучать этих детей, передавать им знания и способствовать их воспитанию. Она искренне, всей душой полюбила своих подопечных, и она, похоже, в свою очередь тоже нравилась детям. Она влилась в сельскую жизнь, а близость природы и малочисленность населения сельской местности исцеляли её.

Попытки необычной девушки сделать свою жизнь нормальной, как у всех, увенчались, как она думала, успехом. Она стремилась к спокойствию — и нашла его. Подмосковное село напоминало ей Айнажи, где прошло её детство, что тоже внесло свою лепту в «выздоровление» Эстер. Её метавшаяся душа обрела долгожданный покой, и Виктор не мог на неё нарадоваться. Но на него она почти не обращала внимания и привыкла к нему, как привыкают к новому месту жительства. Мысли о Лизе посещали её реже, но не из-за того, что она забыла её: Эстер научилась управлять своими чувствами так же, как когда-то она училась управлять своим даром. Теперь она не использовала его, опасаясь, что, использовав его раз, не сможет остановиться, удержать его и выпустит из-под контроля, как песок, необратимо утекающий сквозь пальцы. Она наконец почувствовала себя нормальным, обыкновенным… свободным человеком!

Так шли годы замужней жизни Эстер в коттеджном доме в пригородном селе. Она освоилась в местной школе и наладила отношения с Виктором. Она общалась с ним как с хорошим другом или товарищем. Но по прошествии нескольких лет Эстер начала замечать, что муж изменился. Они оба не молодели, но Виктор будто быстро состарился: он выглядел намного старше жены из-за пробивающейся седины, морщин, залёгших в уголках глаз, и оплывшего тела. Эстер он стал откровенно противен. Однако она понимала, что это — её единственное прибежище, её Тихая гавань, которую она так долго искала, поэтому она смирилась и приняла произошедшие перемены как плату за комфорт. К тому же Виктор охладел к Эстер. Это было очевидно. Он больше не пытался добиться её расположения, вызвать ответные чувства или заманить в постель. А Эстер в душе ликовала, что он наконец отстал. Он по-прежнему был добр к ней, как к старой знакомой, и поддерживал её в трудные моменты, и Эстер была ему благодарна за то, что он не заговаривал о разводе и даже не намекал. Её вполне устраивала её нынешняя жизнь: жаловаться было не на что.