Бесплатный фрагмент - Территория океана

Эрнест Миретенко. «Территория океана»

Эпиграф.

«И всякий ли хочет познать Зло в этом мире? И всякий ли его ищет?»

Эрнест Миретенко. Территория океана.

Глава 1

Туман здесь не рассеивается. Он не поднимается к солнцу и не тает в свете. Вообще не тает. Он прилипает к воде, к коже, к металлу лодки, густой и соленый, как пропитанная влагой шерсть. Он поглощает звук. Стук дизеля моего «Зодиака» — не стук, а приглушенное, хриплое бульканье, будто мотор вот-вот захлебнется этой молочной пеленой. Даже генератор внутри трещит. Всё сыреет. Хорошо, что я взял двухпалубную закрытую лодку — будет где хранить всякий хлам, что может неожиданно появиться.

Компас бесполезен. Стрелка дёргается, пляшет по кругу. Я сверяюсь с ним по привычке, но веду лодку по счислению. По тому, как волна бьёт в борт, по редким, размытым прорывам солнца сквозь вату, по которым невозможно определить ни время, ни направление. Но как-то иду.

Токио остался там, за горизонтом, за сотней миль этой безразличной влаги. Там был шум, движение, голоса. Здесь есть только я, мой «Зодиак» и этот туман. И архипелаг, который я ищу, где-то впереди. Если он вообще есть. Карты здесь лгут. Кто мне вообще их дал? Лица даже не видел. Глубины не сходятся. Дно поднимается там, где должно зиять пустое лоно океана. Странно.

Вода всплескивает о борт. Хлоп. Хлоп. Монотонно, как метроном, отсчитывающий время в этом белом ничто. Наверное, когда сядет солнце.

Я выключаю мотор. Тишина наваливается сразу, физически, давит на барабанные перепонки. Лодка бесцельно покачивается на едва заметной зыби. Я всматриваюсь в белую пелену. Ничего. Абсолютно ничего. Как будто мир сократился до этого клочка резины, меня и безразличного молочно-серого небытия. Куда же я попал?

И тогда я чувствую это.

Не звук. Не запах. Это вибрация. Очень низкая. Она идет не через уши. Она идет через таз, через позвоночник, через пятки, прижатые к влажному полу лодки. Глубокий, басовитый гул, который скорее ощущаешь кожей, чем слышишь. Как отдаленный подземный толчок. Или как движение невидимого груза в толще воды подо мной. Это пугает. Но мне становится интересно. За этим и приплыл.

Он нарастает. Не по громкости. По интенсивности. Мои ребра начинают ныть. Зубные пломбы отзываются тупой, смутной болью.

Я смотрю на воду. Поверхность гладкая, маслянистая. Но на ней идут круги. Маленькие, частые, расходящиеся от самого днища лодки. Как будто я стою на гигантской мембране.

Вибрирует не лодка. Вибрирует океан.

Гул длится минуту, может две. Время здесь тяжело анализировать. Потом он начинает стихать. Медленно. Не обрывается, а уходит вглубь. Вниз. В темноту.

Круги на воде исчезают. Вибрация сходит на нет.

Тишина возвращается, но теперь она не такая… Она более насыщенная. Как будто что-то выдохнуло и затаилось, ожидая.

Я не включаю мотор. Я стою и слушаю тишину. Руки сами тянутся к полевому журналу, к карандашу. Научное наблюдение. Инстинкт. Всегда так делаю когда нахожу что-то интересное.

19.10.1979. Прибл. координаты [зачеркнуто]. Аномальная низкочастотная вибрация, источник — предположительно, геотектоническая активность. Глубина под килем ок. 180 м, что исключает близость срединно-океанического хребта. Явление длилось недолго. 110 секунд. Субъективное ощущение — исходило снизу.

Я смотрю на свои слова. На эту сухую, академическую запись. Я знаю, что она неполна. Она не передает самого главного.

Это было не просто снизу. Это было изнутри. Из самой толщи. Будто бы что-то большое проплыло подо мной. Я выбрасывал из головы подобные мысли. Нужно поскорее найти объяснение.

В любом случае я продолжаю путь. Это место должно быть рядом…

Туман отступил к полудню, неохотно, разорвавшись в клочья, пропускающие резкий, белый свет. Он открыл небо и землю. Землю.

Архипелаг.

Не материк. Ничего даже отдаленно близкого. Цепь унылых, покрытых чахлой зеленью (и то только на двух крупных островах) скал, торчащих из воды островков, как гнилые зубы из челюсти великана, что рухнул на дно океана. Замертво. Самый крупный остров вдалеке едва ли потянул бы на два километра в длину. Даже не остров, а два островка. Бедно. Не открытие, а скорее заброшенность. Забытость.

Ну что же ты хотел, Артур? Атлантиду? Собственный остров с сокровищами? Тебе сорок три, а не пятнадцать. Ты здесь за камнями. За фактами. думал я, почёсывая затылок.

Я заглушил мотор в сотне метров от ближайшего обнажения — обнажения породы. Выбросил якорь-кошку. Она с лязгом зацепилась за что-то под водой. Лодка встала как вкопанная. Тишина, теперь уже без тумана, оглушила. Только ветер, свистящий в ушах, да крики каких-то тощих чаек. Очень одиноко.

Вода здесь была другого цвета. Не глубокий синий открытого океана, а грязно-зеленая, мутная и тёмная. Холодная. Я зачерпнул пробу, зафиксировал температуру. На два градуса ниже ожидаемой. Течения здесь должны были быть иными. Или источник холода был локальным. Подводные ключи? Вулканическая активность? Гипотезы. Их нужно подтверждать. Но пока мне даже интересно. По логике на месте этого архипелага должна быть огромная площадь ничего, абсолютно ничего, полотно с толщей воды от поверхности до самого дна. А тут так.

Достал бинокль. Начал осматривать скалы. Базальт. Определенно базальт. Темно-серый, почти черный, столбчатая отдельность. Классическая вулканическая порода. Но… слишком свежий вид. Слишком острые углы. Эрозия должна была сгладить его за тысячи лет. Эти же обломки выглядели так, будто их откололи вчера.

Они молоды. Слишком молоды для этого региона. я делал пометки в полевом журнале, привычные движения успокаивали. Широта, долгота, предварительная классификация породы. Рука сама выводила знакомые значки. Оливин? Возможно. Нужно брать пробу. думал я.

Цель визита. Да. Составить геологическую карту этого клочка земли, который никто не удосужился нормально изучить. Найти объяснение аномалиям магнитного поля, которые сводили с ума приборы проходящих судов, раз до сих пор никто не обнаружил это место. Объяснить странные батиметрические данные. Сухая, скучная, академическая работа. Именно за этим я и приплыл. Убежать от шума. Зарыться в молчание пород. Доказать самому себе, что могу еще что-то. Что Вьетнам и все, что было после, не превратили меня в полную развалину. Вроде бы это было давно…

Я запустил портативный эхолот. Лента поползла, рисуя рельеф дна. Оно было не просто неровным. Оно было рваным. Резкие обрывы, каньоны, подводные скалы, вздымающиеся почти к самой поверхности. Как будто здесь недавно прошлось гигантское цунами и всё перепахало. Или как будто дно… треснуло.

Я зарисовал схему в блокнот. Узор трещин был хаотичным, лишенным логики тектонического разлома. Это было похоже на паутину. Или на рисунок растрескавшейся грязи на высохшем дне лужи.

Солнце припекало спину. Я снял куртку, почувствовал на коже его тепло и резкий, соленый ветер. Рутина брала свое. Я достал молоток и зубило, перегнулся через борт, стараясь подцепить кусок породы с подводной части скалы рядом со мной.

Удар молотка отдался в руку тупым, глухим стуком. Не звонким, каким должен быть удар по твердому базальту. А будто я ударил по полому бревну. По кости.

Откололся кусок. Тяжелый, темный. Я поднял его, промыл водой из ведра. Он был не просто черным. Он был каким-то… жирно-черным, поглощающим свет. И тяжелым. Непропорционально тяжелым для своего объема. На изломе он был не кристаллическим, а каким-то волокнистым, словно пучок окаменевших мышечных волокон. Я уже встречал такое. Но не здесь.

Я положил образец в мешок, пометил биркой. Образец 1-A. Базальт? Аномальная плотность. записывал я на бирке.

Ветер стих. Наступила мертвая, беззвучная тишина. Чайки умолкли. Волна успокоилась, вода стала гладкой, как стекло. Я замер, прислушиваясь к этой тишине. Она была гуще, плотнее, чем туман. Она давила.

И тогда я увидел их. В метре от лодки, в той самой неестественно зеленой воде.

Пузыри.

Один. Потом еще три. Потом целая цепочка. Они поднимались со дна, большие, маслянистые, ленивые. Лопались на поверхности беззвучно, не оставляя и следа. Запаха не было никакого.

Я посмотрел на эхолот. Глубина подо мной — сорок метров. Пузыри шли точно по линии одного из тех странных, хаотичных разломов, что я только что зарисовал.

Метан? Сероводород? Мысли текли медленно, научно-равнодушно. Нужно взять пробу воды на анализ.

Но я не двигался. Я просто смотрел, как со дна морского, с сорокаметровой глубины, поднимается это мерное, беззвучное, живое дыхание. Оно не было угрожающим. Оно было… физиологичным. Как кишечные газы у спящего зверя. А может быть это вулканы?

Я отплыл от той точки, включив мотор. Звук показался кощунственным, грубым, нарушающим великое и равнодушное молчание этого места.

Мне нужно было на берег. Нужно было увидеть эти породы не из лодки, а вживую. Убедиться в их реальности. Поставить ногу на эту землю.

Чтобы доказать себе, что она твердая.

Лодка уперлась в галечный пляж с сухим, костяным скрежетом. Я вытащил якорь на берег, вдавил его в груду гладких, темных камней, прыгнув на него сверху. Они были идеально отполированы волнами, холодные и безликие, как чьи-то слепые глазницы. Я стоял на земле. Если это можно было назвать землей. Каменистое ничто.

Остров был не просто скалой. Он был грудой скал, наваленных друг на друга в бессильном хаосе. Базальтовые колонны, словно сложенные в кучу гигантские дрова, между ними — осыпи более хрупкой, слоистой породы, похожей на сланец, но слишком плотной, слишком тяжелой. Я пнул один такой осколок ногой. Он не сдвинулся с места, будто врос в почву. Почвы почти не было. Тонкий слой серого, кислого на вид гумуса, пронизанный жесткими корнями колючего кустарника. Никаких деревьев. Хотя нет, виднеются две небольшие чащи высоких деревьев. Пока не знаю каких… не ботаник. Наверное сосны. Чахлые, кривые сосны, цепляющиеся за расщелины, их ветви были скручены постоянным ветром в неестественные, молящие позы.

«Как тут можно жить?» Вопрос вертелся в голове, навязчивый и бессмысленный, но такой логичный. Я поднялся по крутому склону от берега, дыхание сбилось, колени заныли старым ревматизмом. С вершины небольшого увала открылся вид.

Архипелаг. Цепь таких же унылых, серых островов, утопающих в зеленоватой дымке. Ни огней, ни дымков, ни признаков порядка. Хаотичная россыпь, будто гигантская рука швырнула в океан пригоршню грязных камней и они застыли там, где упали.

Люди. Их должно быть здесь около восьмидесяти, как мне сказали в Токио скучавшие чиновники, выдавая разрешение. Рыбаки, отшельники, упрямцы. Какая-то другая нация, возможно. Я пытался представить их жизнь. Не как романтик, а как геолог. Как биолог выживания. Трудно наверное.

Вода. Пресная вода должна быть их главной проблемой. Ни ручьев, ни озер видно не было. Значит, собирают дождевую. Или есть подземные источники, выходящие где-то в море, как те пузыри, что я видел. Они должны знать каждую такую трещину. Впрочем мне пока это неизвестно.

Пища. Рыба. Только рыба. Никаких пастбищ, никаких огородов на этих камнях. Изредка — птичьи яйца, если чайки гнездятся. Но гнёзд по курсу я не вижу. Вся их жизнь — это лодка и сеть. День за днем выходить в эту зеленую пустоту, читать по воде то, что не видно мне. Чувствовать течения. Знать, где встает рыба на тени подводной скалы. Их мир вертикален: плоская поверхность и бездна под ней.

Убежище. Они должны строить дома из того, что есть. Из этих черных базальтовых плит. Низкие, приземистые хижины с тяжелыми крышами, чтобы ветер не снес. Топили бы сушеными водорослями и плавником, что выбросит на берег. Вряд ли у многих есть генераторы. Бензин с материка стоил бы целое состояние. Да и вряд ли они вообще покидают эту местность…

«Зачем?» Этот вопрос был главным. Зачем жить здесь, на этом краю света, в этом каменном мешке между серым небом и холодным морем? Не для красоты. Не для богатства. Значит, для чего-то другого. Чтобы спрятаться. От себя или от других. От законов, долгов, воспоминаний. Это место-убежище. Последний причал для тех, кому больше некуда плыть. Как и для меня. Если злесь живёт определённый народ, проживший здесь поколения, их прапрабабушки и прапрадедушки определённо бежали именно от этого, от цивилизации, даже в то далёкое время.

Я обошел небольшой плато. Нашел следы кострища, обугленные камни, пару ржавых консервных банок (наверное выбросило сюда с материков по течению). Следы человека были такими же скудными и временными, как и вся эта земля. Они не оседали здесь, не приживались. Они цеплялись, как лишайник на скале, готовые быть смытыми первым же серьезным штормом. И это пугало. Расстраивало.

Я достал карту, стал наносить контуры береговой линии, выходы пород. Моя рука выводила условные значки, но мозг отказывался верить в геологическую историю этого места. Эти острова не были вулканическими постройками. Не были обломками континента. Они выглядели как шрамы. Как струпья на теле океана. Как будто что-то колоссальное, лежащее на дне, пошевелилось миллионы лет назад, и кора его спины треснула, и из трещин выползли эти глыбы, застывшие в вечном ожидании следующего движения. И даже не сказать бы, что формировалось это место, если оно вообще формировалось, достаточно долго. Острые грани… Странно.

Я собрал еще образцов. Сланцы, которые звенели, как стекло, при ударе молотка. Кусок кварца с вкраплениями пирита, но пирит был не золотистым, а каким-то тусклым, свинцово-серым. Аномалия за аномалией. Каждая порода была чуть-чуть не той, немного неправильной, как будто сформировалась при другом давлении, другой температуре, в другом мире. Совсем свежая.

Солнце клонилось к западу, удлиняя тени. Холодный ветер с моря снова набрал силу, завывая в расщелинах. Пора было возвращаться к лодке. Одна ночь на этом острове казалась мне вечностью.

Спускаясь к берегу, я наткнулся на него. Небольшой курганчик из камней, сложенный явно человеческими руками. На самом верху лежала высохшая, потемневшая от времени рыба — голова и хвост, аккуратно отрезанные и положены крест-накрест. Не религиозный символ. Не христианский, не синтоистский. Что-то более древнее, более простое. Подношение.

Кому?

Я посмотрел на зеленую воду, на темнеющие очертания других островов. На пустоту.

Ответа не было. Только ветер, свистящий в ушах. Одно я понял — у народа здесь определённо есть культура. Только какая?

Я не пошел к деревне. Идти было недалеко — дымок из двух-трех труб поднимался из-за гребня следующего холма, запах жженого древесного угля и вяленой рыбы доносился сюда, смешиваясь с соленым ветром. Но что я скажу им? Зачем мне их лица, их язык, который я не пойму, их подозрительные взгляды? Я приплыл не за людьми. Я приплыл за камнями. И за тишиной.

Я обошел холм по берегу, увязая в грудах бурой, скользкой водоросли, выброшенной прибоем. Она пахла гнилью и жизнью одновременно. Скалы здесь были другими — не базальтовыми столбами, а какими-то слоистыми, сланцеватыми. Они крошились под пальцами, как плохо испеченный хлеб. Я соскобл ножом образец в пластиковый пакет, пометил его. Почва между камнями была жирной, черной, насыщенной органикой. Полной червей-немертин, толстых и блестящих, как куски медной проволоки. Они извивались слепо, не предназначенные для взгляда сверху.

Сам поселок я увидел с дальней скалы, куда забрался, чтобы посмотреть на геологию разлома. Он был не на острове, а рядом с ним. Деревня на сваях. Десяток хижин из темного, почерневшего от влаги дерева, связанных между собой шаткими мостками. Крыши были покрыты толью и придавлены камнями. Под ними, в тени, стояли лодки — не как надувные шлюпки и лодки, а настоящие, деревянные, с высокими носами, похожие на допотопные драккары. Безмоторные. На веслах.

Людей почти не было видно. Один старик на дальнем мостке сидел на корточках и чинил сеть. Движения его были медленными, точными, лишенными всякой суеты. Двое детей копошились у воды, переворачивая камни в поисках крабов. Они не кричали, не бегали. Их работа была тихой, деловой. Женщины не показывались вовсе. На вид темнокожие, но с очень яркими, почти белыми глазами с точками зрачками. При этом у некоторых более узких разрез глаз… Действительно, другая нация.

Они не смотрели по сторонам. Не смотрели на горизонт. Их мир был ограничен периметром этих мостков, поверхностью воды и тем, что под ней. Они были привязаны к этому месту не выбором даже, а необходимостью, вросши в него, как мидии в камни. Их жизнь была такой же слоистой, как эти сланцы под моими ногами — день за днем, год за годом, один и тот же ритм: сеть, рыба, соль, дождь. Я так думал исходя из наблюдений. Привычка так глубоко анализировать даже без достаточных доказательств.

Я наблюдал за ними минут двадцать, может, полчаса. Они не заметили меня. Или сделали вид, что не заметили. Чужака здесь должно быть видно за версту. Мой красный спасательный жилет, мои новенькие, не обветренные ботинки. Я был инородным телом, случайно занесенным сюда течением, и они ждали, когда течение меня унесет. И при этом у них не было ко мне, по сути, должного интереса.

Я спустился с скалы и пошел вдоль кромки воды, подальше от деревни. Мои ботинки хрустели на гальке. Звук был неестественно громким. Я наклонился, чтобы набрать пробу воды в стеклянную колбу. Вода была не такой холодной как я ожидал, и на вкус — не просто соленой. Горьковатой. С примесью металла. Сероводород? Железо?

За спиной хрустнул камень.

Я обернулся. На вершине скалы, которую я только что покинул, стоял мальчишка. Лет десяти. В рваных штанах и темной, не по размеру большой куртке. Он не кричал, не махал руками. Он просто стоял и смотрел на меня. Прямо, не мигая. Его лицо было плоским, скуластым, глаза — узкими щелочками. В руке он держал какую-то палку.

Мы смотрели друг на друга через сотню метров продуваемого всеми ветрами пространства. Я поднял руку в неуверенном приветствии. Он не ответил. Не ушел. Он был как часовой. Стоял и смотрел, пока я, чувствуя себя нелепо, снова наклонился к воде, делая вид, что изучаю какие-то водоросли. Я даже напрягся.

Когда я поднял голову через пару минут, его уже не было. Скала была пуста. Будто его и не было.

Ветер снова завыл, принеся с собой запах деревни — дым, рыбу, влажное дерево. И что-то еще. Слабый, едва уловимый запах… меди? Озона? Тот самый запах, что бывает перед сильной грозой.

Я посмотрел на воду. На ее неестественно зеленый, плотный цвет. На пузыри, которые время от времени продолжали подниматься со дна в тихих заводях.

Они не смотрят на горизонт, потому что их мир — под ногами. И под водой. Им нет дела до того, что наверху. Их боги, их демоны, их удача и неудача — все это здесь, в этой горькой воде, в этих черных камнях. Об этом можно судить даже исходя из специфического подношения, что я нашёл. Камни и рыба. А больше ничего и нет. Значит культура, религия и в целом характер социума и вправду определяется бытием. Бытие определяет сознание? Что-то меня тянет не туда.

Я застегнул куртку. Холод пробирал до костей. Пора было возвращаться к лодке. К своему лагерю. К своим приборам, которые хотя бы пытались дать всему этому цифровое, логическое объяснение.

Но сначала я достал еще один пакет. И набрал в него черной, жирной земли с того места, где стоял мальчишка.

Лаборатория — это громко сказано. Нос «Зодиака», застеленный прорезиненными ковриками, заставленный ящиками с оборудованием. Миниатюрный спектрометр, кислоты для полевых тестов, микроскоп, горы пробирок и пакетов с образцами. Мой собственный маленький мирок, отгороженный от зелёной пустоты за бортом. И всё под брезентовым навесом — очень надёжно. Разумеется это сарказм… Но нижнюю палубу занимать не хочется.

Я расставил образцы. Тот самый тяжёлый, волокнистый базальт. Сланцы, звенящие стеклом. Чёрная, жирная почва. Пробы воды. Всё аккуратно промаркировано. Процесс упорядочивания, классификации успокаивал. Возвращал почву под ноги. Или под киль. Не знаю как правильно.

Под микроскопом базальт оказался ещё страннее. Не привычная вулканическая стекловатая структура, а нечто волокнисто-сотовое, словно окаменевшая древесина или… коралловая масса, но невероятной плотности. Капля соляной кислоты на срезе почти не шипела. Инертность. Непохожесть. Я даже приподнял брови.

Вода. Горьковатый привкус объяснился сразу — высокая концентрация соединений железа и марганца. Но не в форме обычной взвеси. Частицы были микроскопическими, идеально сферическими, словно произведёнными промышленным способом, а не природой. Ярко-зелёный цвет воды — обилием особых цианобактерий, обычно обитающих на огромных глубинах, у гидротермальных источников. Но здесь глубина была смехотворной. Хотя насчёт вулканической активности вопрос остаётся открытым.

Я откинулся на скрипящем походном стуле, глядя на карту. Координаты, где я зафиксировал ту первую вибрацию, и точка, где я сейчас нахожусь. Расстояние — несколько десятков миль. Глубина — от ста восьмидесяти метров до сорока. Дно резко шло вверх. Слишком резко. Слишком локально. Это не было похоже на склон подводной горы. Это было похоже на… выступ. На массивный, неестественный выступ, торчащий со дна. И всё в крайних масштабах — или редко, или плавно, или мало, или велико. Никакой природной логики.

Мысли текли медленно, научно, упрямо отрицая всё, что выходило за рамки учебников. Тектоническая аномалия, возможно, или неоткрытое плато. Поднятый участок океанической коры. Моё сердце учащённо забилось от чисто исследовательского азарта. Материк — нет, конечно. Но что-то новое. Что-то, чего нет на картах. Что-то моё.

Я представил себе доклад в Геологическом обществе. Статью в журнале. Скептические лица коллег, сменяющиеся интересом. Признание. Объяснение всех аномалий стройной, рациональной теорией. Вулканизм, тектоника, уникальные условия формирования пород. Всё можно было объяснить. Всё должно было объясняться. И это меня вдохновляло. Найти что-то стоящее и самому стать чем-то стоящим.

Но затем взгляд упал на пакет с чёрной землёй. Той, что я взял с того места, где стоял мальчишка. Я насыпал щепотку в чашку Петри. Под лупой это была не просто почва. Вперемешку с органикой и песком там были те самые микроскопические металлические сферы. И ещё что-то. Крошечные, окаменевшие, похожие на раковины фораминифер, но с неправильным, асимметричным строением. Деформация? Или неизвестный вид?

И тогда я вспомнил. Ту самую вибрацию. Не тектонический толчок. Не вулканический грохот. То было иное. Глубокое, ровное, живое гудение. Как струна колоссального контрабаса, тронутая где-то в бездне. Может это правда было что-то живое? Но настолько большое на дне… Это глупо. Таких животных и в природе нет. Хотя, если сравнивать буквально, то вибрация была словно от кита, но увеличенного в тридцать раз. Эта мысль меня тревожила.

Я отложил чашку Петри. Азарт сменился холодной, трезвой необходимостью. Мои консервы и галеты не бесконечны. Пресная вода в канистрах на исходе. Я могу пытаться ловить рыбу, выпаривать соль из морской воды. Но это отнимет время. Силы. А их нужно беречь для работы.

Значит, выход один. Придётся идти к ним. К людям на сваях. Обменять что-нибудь на провизию. Попытаться задать вопросы. Не о богах или демонах, конечно. О воде. О рыбе. О том, не замечали ли они странных дрожаний земли. Взгляд того мальчишки вспомнился мне вновь — не детский, а старый, оценивающий, словно он уже тогда видел меня насквозь. Все ли они здесь такие? Этого я не знаю.

Я вышел на палубу. Вечерело. Небо на западе стало свинцово-лиловым. Ветер стих, вода снова превратилась в тяжёлое, зеркальное полотно, в котором тонули тёмные силуэты островов. От деревни на сваях тянулась тонкая струйка дыма. Кто-то готовил ужин.

Завтра. Завтра я подойду к ним. А сегодня нужно закончить записи. Внести все данные. Сохранить доказательства этого места, какими бы странными они ни были.

Я вернулся в каюту, зажёл керосиновую лампу. Её колеблющийся свет отбрасывал на стены тени от образцов пород — уродливые, сломанные очертания, будто краешек чего-то огромного и неправильного уже проникал в мой упорядоченный мир. Но пока меня это не пугало. Я был уверен в себе. Я справлюсь.

Эрнест Миретенко. Территория океана.

Глава 2

…тишина, но не тихая, а густая, как масло, и в ней — дрожь, низкая-низкая, исходящая из самого низа, из чёрной-чёрной глины под сотнями метров льда и камня, и лёд трескается, не звонко, а с глухим стоном, и чёрное выпирает наружу, это не скала, это слишком гладкое, это скользкое, это кожа, мокрая кожа гигантского кашалота, мёртвого кашалота, но она движется, она ползёт вверх, разрастается на весь мир, заполняя собой всё, горизонт — это теперь она, чёрный изгиб, уходящий в туман, и земля под ногами — это она, и она вибрирует, гудит, как миллион расстроенных виолончелей, играющих одну ноту, и эта нота впивается в зубы, в кости, разрушает разум, и где-то там, на краю, где чёрное встречается с серым небом, маленькая фигурка, женщина, она не бежит, она стоит и кричит, но крика нет, есть только её рот, чёрная дыра, растянутая в немой гримасе, и её лицо не человеческое, оно резиновое, оно тянется, рвётся, искажается в такт этой вибрации, и ты понимаешь, что это не она кричит, её рот врос в ткань реальности как галлюцинация, сквозь неё виден дым, из воздуха, это она изрыгает этот беззвучный визг через это жалкое подобие рта, и солнце падает на горизонт, а визг становится громче, убивая всё живое на земле вместе с разрушением почвы всего мира. Это ужасно…

Я проснулся. Резко сел на узкой койке. В груди колотилось сердце, но в голове не было ничего. Ни воспоминаний, ни образов. Только физическое ощущение дрожи в конечностях, будто я долго лежал на бетоне, по которому ехал грузовик.

Свет раннего утра пробивался в иллюминатор, серый и плоский. Вода за стеклом была неподвижна. Тишина.

Я стёр ладонью с лица холодный пот. Сон не запомнился. Совсем. Осталось лишь смутное, тяжёлое чувство, как после плохой новости, которую забыл. Тело помнило то, что забыл мозг. Или как после тяжёлой болезни…

Нужно было двигаться. Действовать. Цель на день была ясна — установить контакт. Обменять пачку кофе, пару банок тушёнки на свежую рыбу, может даже на пресную воду. Узнать, что они знают о земле под ногами.

Я побрился холодной водой, надел самую простую, потрёпанную одежду — стараясь выглядеть не как учёный с материка, а как… как кто? Как такой же случайно занесённый сюда штормом человек. Это вряд ли получилось. Впрочем во мне говорили мои манеры. Немного манер где-то в глубинах разума. Лохматая причёска будет к месту.

«Зодиак» упёрся в те же камни у того же безлюдного пляжа. Я взял с собой рюкзак с товарами для обмена и пошёл вдоль берега, к тому месту, где за скалами должны были быть мостки.

Они появились не сразу. Сначала я услышал запах — тот же, что и вчера: дым, рыба, влажное дерево. Потом увидел краешек крыши. Потом — всю деревню.

Она была больше, чем я предполагал вчера. Два десятка хижин, сбитых из плавника и тёмного, почти чёрного дерева, на толстых, облепленных ракушками сваях. Мостки шатались от ветра, скрипели. Лодок было много. Они покачивались на воде, пустые.

И люди. Они были. Но не двигались.

Несколько фигур стояли на ближайших мостках. Мужчины. Один чинил сеть, но его руки были неподвижны. Другой просто смотрел на воду. Они не разговаривали. Не переглядывались. Казалось, я попал в момент, когда жизнь застыла.

Я остановился в двадцати метрах от края поселения, поднял руку в медленном, мирном жесте.

— Здравствуйте! — мой голос прозвучал неестественно громко и грубо в этой давящей тишине.

Головы повернулись. Медленно. Очень медленно. Как будто им приходилось преодолевать огромное сопротивление. Несколько пар глаз уставились на меня.

Их лица были плоскими, скуластыми, как у того мальчишки. Но не пустыми. Напряжёнными. Сосредоточенными на чём-то внутреннем, невидимом мне. А глаза… Глаза были слишком яркими. Слишком блестящими. В этом сером, рассеянном свете они казались влажно-чёрными, почти сияющими изнутри, как глаза ночных животных, пойманных в луч фонаря. Белки да зрачки…

Я сделал шаг вперёд.

— Я… исследователь. С материка. Хотел бы обменяться… — я показал на рюкзак.

Они молчали. Ни один мускул не дрогнул на их лицах. Их взгляды были тяжёлыми, физически ощутимыми. Они не выражали ни страха, ни любопытства, ни вражды. Они просто… регистрировали моё присутствие. Как датчик регистрирует изменение давления.

Я попытался улыбнуться, почувствовал, как губы деревянно растягиваются.

— Рыба? Вода? — сказал я, медленно, по слогам, будто говоря с глухим.

Один из мужчин, тот, что чинил сеть, медленно-медленно опустил взгляд на свои руки. Посмотрел на них. Потом так же медленно снова поднял глаза на меня. Его рот приоткрылся, и он издал звук.

Это не было словом. Это был низкий, гортанный щелчок, похожий на звук, которым человек подзывает лошадь. Но без всякой эмоции.

За ним то же самое проделал второй. И третий. Звуки были чуть разные, но одинаково бессмысленные, лишённые интонации.

Я стоял, чувствуя, как ползают мурашки по спине. Это был не язык. Это было нечто иное. Физиологическое. Как кашель или зевок. Никогда такого не встречал. Кто-то говорил, что подобный язык встречается в племенах Африки или Индонезии, но я лично такого не видел.

Я отступил на шаг. Их блестящие, белые глаза провожали меня. Головы не поворачивались. Только глаза.

Я повернулся и пошёл прочь. Спиной я чувствовал их взгляды. Тяжёлые, немые, светящиеся. Они не были враждебны. Они были… чужими. Настолько чужими, что между нами не могло быть даже простейшего обмена. Мы были из разных реальностей, случайно столкнувшиеся на этой шаткой границе между камнем и водой.

И я понял, что не получу здесь ни рыбы, ни воды. Ни ответов.

Только вопросы. И этот немой, светящийся взгляд, который будет стоять у меня за спиной.

Холодильник на лодке был роскошью, признаком моего непрактичного академизма. Небольшая электролюксовая модель, работающая от аккумуляторов, которые, в свою очередь, заряжались от шумного бензинового генератора. Гул генератора нарушал здешнюю тишину, казался кощунственным, но без него нельзя было сохранить образцы, да и теперь — получить пресную воду. Я наполнил морской водой несколько эмалированных мисок и поставил их в морозильную камеру. За ночь соль отделится от замерзающей пресной воды, и утром я соберу тонкий ледок, почти лишенный соли. Медленно, муторно, но пить можно.

Рыбу ловил на самую простую закидушку. Наживка — куски той же вонючей водоросли. Заброс, ожидание. Монотонные действия успокаивали нервы, расшатанные утренней встречей. Руки сами делали дело, а мысли текли своим чередом.

Отрешенность. Вот что поражало в этих людях. Не дикость, не враждебность — а полная, абсолютная отрешенность от всего, что за пределами их мостков и лодок. У них не было ничего. Ни радио, ни книг, ни фотографий, ни флагов. Никаких признаков того, что их что-то связывает с остальным человечеством. Они не были дикарями — дикари любопытны. Они были… отшельниками. Добровольными узниками этого клочка моря. Со своей культурой и менталитетом, который не дано понять таким как я.

И в этом был свой смысл. Жесткий, безрадостный, но кристально чистый. Их мир был ограничен, но зато понятен. Ветер, вода, рыба. Удача или неудача. Жизнь или смерть. Здесь не было места политике, идеологиям, долгам, сложным социальным договоренностям, которые всегда кто-то нарушает. Не было того слоя липкой, лицемерной цивилизации, что лишь маскирует подлинную, звериную суть человеческих отношений.

Леска натянулась, кончик удилища дрогнул. Я сделал подсечку, почувствовал на том конце живое, упругое сопротивление. Небольшая рыбина, серебристая, с огромными, удивленными глазами. Я снял ее с крючка, оглушил ударом по голове и бросил в ведро. Ее жизнь забрал я. Просто, чтобы есть. Без суда, без присяжных, без патриотических лозунгов. Чистый акт выживания. Даже странно немного.

И это напомнило мне другое море. Не это, тихое и зеленое, а другое — горячее, влажное, от которого пахло гниющим мангровым лесом и горючим. Мне было девятнадцать. Я стоял на палубе старого траулера своего деда у восточного побережья, и он учил меня читать по воде так же, как я сейчас пытался читать эти камни. Тогда мир казался бесконечным и полным разных интересных вещей. Неизведанного. А потом пришла повестка. И не было никакого «за что». Просто — отец сказал, что так надо. Долг. Честь. И я сменил палубу траулера на палубу десантного катера, плывущего в устье Меконга. Плывущего туда, откуда многие не вернулись.

И там, в той зеленой адской духоте, вся эта шелуха — долг, честь, отечество — сгорела за пару недель. Осталась только та же простая, звериная формула, что и здесь: убей или будь убитым. Съешь или будь съеденным. Да, именно так, это правда. Только прикрытая камуфляжной тканью, уставами и приказами генералов, которые сидели за тысячи миль в прохладных кабинетах. Та же жестокость, то же выживание. Только без честности здешней тишины. Там тебе еще и должны были говорить, что ты герой, что ты защищаешь свободу, что всё это было не зря, а ради идеи, благой цели. Здесь же никто не лжет. Рыба не лжет. Море не лжет. Камень не лжет. Никто. Серьёзные и даже пугающие отличия.

Я забросил удочку снова.