Бесплатный фрагмент - Тепло последнего света

Часть I. Аномалия

Глава 1. Красное смещение

arXiv: 2547.1182v3 [astro-ph.CO]

10 декабря 2547 года (корректировка)

Аннотация: Представлены результаты анализа финальной итерации данных космической обсерватории «Планк-6» по реликтовому излучению. Подтверждена аномалия квадруполь-октупольной ориентации, ранее считавшаяся статистической флуктуацией. Обнаружена долгопериодическая модуляция углового спектра мощности, не объяснимая в рамках стандартной ΛCDM-модели. Статистическая значимость отклонения — 3.2σ. Обсуждается возможная связь с анизотропией на масштабах, превышающих текущий космологический горизонт.

Алексей Воронцов оторвал взгляд от экрана и несколько секунд смотрел на стену, не видя её. В помещении Центра обработки данных царил искусственный климат — двадцать два градуса, сорок процентов влажности, приглушённый гул вентиляции, похожий на дыхание гигантского спящего животного. За стенами купола, в двухстах метрах над уровнем мёртвого моря, на поверхности Луны, была тьма и холод, но сюда, в недра плато Аристарх, они не проникали.

Он моргнул, возвращая фокус. На прозрачном слое голографического дисплея висели графики. Синие линии — теория, предсказания ΛCDM. Красные точки — данные. И пунктирная зелёная линия, которую он добавил сам: аппроксимация отклонения.

Аномалия была похожа на рябь. Не на всплеск, не на разрыв, а на едва заметную, ритмичную пульсацию, проходящую через весь спектр. Словно кто-то очень осторожно, на пределе чувствительности приборов, провёл пальцем по поверхности первичной плазмы, и отпечаток этого прикосновения, остывая, дотянулся до наших дней сквозь тринадцать миллиардов лет.

— Глупость, — сказал он вслух. Голос прозвучал сухо, одиноко в стерильной тишине кабинета.

Аппаратура не врала. «Планк-6» — венец земной науки, выведенный в точку Лагранжа L2 системы Земля-Луна тридцать лет назад, выдал финальный массив данных. Шесть итераций калибровки, учтены все мыслимые помехи: межзвёздная пыль, синхротронное излучение Галактики, тепловой шум самого телескопа. Данные были чище, чем всё, с чем он работал за сорок лет карьеры.

Аномалия осталась.

Алексей провёл ладонью по лицу, ощутив жёсткую щетину — он не брился два дня, с тех пор как начал этот финальный прогон. Ему было шестьдесят семь. Космология — наука для молодых, говорят. Нужен свежий взгляд, не зашоренный старыми парадигмами. Глупости. Чтобы увидеть то, что не вписывается в парадигму, нужен как раз старый, уставший взгляд, который уже видел достаточно «открытий», оказавшихся ошибками калибровки. Он слишком хорошо знал, как выглядит шум. Это был не шум.

Он увеличил разрешение на самом подозрительном участке — области мультиполя l = 2…6, квадруполь и октуполь. Именно там, где реликтовый фон демонстрировал самую странную особенность: плоскость квадруполя была почти перпендикулярна плоскости эклиптики, и оба они — квадруполь и октуполь — были выстроены в одну линию. Это называли «осью зла» ещё в двадцать первом веке. Тогда это списывали на статистическую флуктуацию, на недостаточное разрешение.

«Планк-6» подтвердил: ось есть. И она стала ещё чётче.

Алексей вызвал на экран дополнительный слой данных. Топологический анализ корреляций. Это была идея Ирины. Не прямая, конечно — она не была космологом, — но её метод. Она изучала нейронные сети головного мозга, искала корреляции между активностью удалённых участков коры, которые не были связаны прямыми синаптическими путями. Она говорила: «Сознание — это не столько проводка, сколько танец. Ритм, который удерживает структуру вопреки хаосу локальных сигналов».

Он прогнал её алгоритм через карту реликтового излучения.

Результат заставил его замереть.

Алгоритм Ирины, предназначенный для поиска дальнодействующих корреляций в шумящей нейронной сети, выдал на космологических данных не просто корреляцию. Он выдал структуру. Иерархическую, фрактальную, с повторяющимися паттернами на разных масштабах. Словно вся видимая Вселенная была гигантским, медленно угасающим нейроном.

— Ира, — сказал он тихо. Имя прозвучало как выдох.

Она умерла пять лет назад. Рак поджелудочной. Быстро, почти без шансов. Последние три месяца она работала дома, лёжа на кушетке, с прозрачными трубками капельниц, вводя данные в планшет слабеющими пальцами. Она пыталась закончить статью. «Субъективный опыт как свойство информационной архитектуры». Коллеги из Института мозга пожимали плечами. Нейробиология переживала очередную смену парадигм, и идеи Ирины о нелокальности сознания казались слишком радикальными, слишком близкими к философии, к эзотерике. Она осталась одна со своими уравнениями.

Алексей тогда был бессилен. Он мог рассчитать траекторию фотона из эпохи рекомбинации, но не мог замедлить распад её клеток. Он сидел рядом, держал её руку, слушал, как она бормочет о корреляционных матрицах, и чувствовал, как внутри него самого разрастается пустота, плотная и холодная, как космический вакуум.

После её смерти он не трогал её архивы. Запер доступ, оставил всё как есть. Слишком больно было видеть её почерк в пометках на полях, её голос в комментариях к формулам.

А сейчас, пять лет спустя, на Луне, в двухстах тысячах километров от Земли, он использовал её алгоритм, чтобы понять природу космоса. И алгоритм показал ему… её.

Нет. Не её. Структуру. Математическую архитектуру, которую она открыла, изучая мозг человека, и которая, как оказалось, описывала распределение вещества в ранней Вселенной. Совпадение? Должно быть совпадением. В противном случае пришлось бы допустить, что паттерны активности коры головного мозга и паттерны флуктуаций первичной плазмы подчиняются одним и тем же законам самоорганизации. А это, в свою очередь, означало бы…

Что именно? Что мы — микрокосм, отражающий макрокосм? Банальность, известная ещё герметикам. Что физические законы на всех масштабах едины? Это и так аксиома.

Но здесь было нечто иное. Алгоритм Ирины не просто нашёл корреляцию. Он нашёл ту же иерархию корреляций. Те же коэффициенты ветвления. Ту же «глубину» сети.

Алексей открыл второй виртуальный экран и вывел на него модель ранней Вселенной — момент до рекомбинации, когда плазма была единым целым, фотоны и барионы перемешаны в плотном, горячем супе. Акустические волны бежали по этой плазме, создавая сгущения и разрежения, которые потом, после остывания, стали семенами галактик.

Потом он открыл третий экран — визуализацию модели нейронной сети, которую Ирина считала идеальной. Сеть росла не хаотично, а следуя принципу минимальной энергии связи. Она тоже пульсировала, создавая волны активности.

Алексей наложил спектры. Рука дрогнула.

Спектр акустических осцилляций барионов в ранней Вселенной. И спектр осцилляций нейронной активности в модели Ирины.

Они совпали.

Не приблизительно. Не в пределах погрешности. Они легли один на другой с точностью, от которой у него перехватило дыхание. Как отпечаток пальца, приложенный к самому себе.

— Это невозможно, — сказал он громче.

Компьютер, разумеется, не ответил. Но на пульте мигнул огонёк входящего вызова. Майя.

— Алексей Петрович, — голос аспирантки звучал взволнованно. Она была на Земле, в ЦЕРНе, но задержка в две секунды из-за ретрансляции делала разговор неловким. — Я прогнала ваши модели через наш кластер. Ту аномалию с фрактальной размерностью… Алексей Петрович, это не артефакт. Энтропия распределена слишком аккуратно. Словно кто-то… — она запнулась, подбирая слово. — Словно кто-то сжал информацию. Она структурирована не как случайный шум, а как… как данные. Сжатые данные с высокой избыточностью.

Алексей смотрел на наложенные друг на друга графики. На тот, что от Ирины. И на тот, что от Майи. Они были разными по природе, но говорили об одном: Вселенная на самом фундаментальном уровне хранит структуру, которой там быть не должно. Слишком упорядоченную. Слишком «умную».

— Майя, — сказал он медленно. — Отправьте мне всё, что у вас есть. И свяжитесь с Ковалёвым. Скажите ему, что у меня есть данные, которые либо опровергают стандартную модель, либо…

Он замолчал.

— Либо что? — спросила Майя через две секунды.

Алексей посмотрел на стену. Там, на физической, не виртуальной поверхности, висела единственная фотография. Ирина, смеющаяся, с растрёпанными волосами, на фоне какого-то горного озера. Он сделал этот снимок двадцать лет назад.

— Либо подтверждают то, что подтверждать нельзя, — закончил он. — До связи.

Он отключил вызов и снова уставился на данные. Алгоритм Ирины, наложенный на карту Вселенной, подсвечивал не просто структуру. Он подсвечивал её структуру. Ритм, который она искала в мозгу, пульсировал сейчас перед ним на экране, пришедший из времени, когда не было ни Земли, ни Солнца, ни атомов.

Совпадение, подумал он снова. Галлюцинация скорбящего ума, который ищет знакомые черты в облаках.

Но он был учёным слишком долго, чтобы верить в галлюцинации, подтверждённые статистической значимостью 3.2σ.

В углу экрана пульсировал курсор. Компьютер ждал следующей команды.

Алексей закрыл глаза и увидел её лицо. Не фотографию на стене, а живое, каким оно было в последние дни — измождённое, но с прежним острым, насмешливым взглядом. Она смотрела на него с кушетки и говорила: «Лёша, ты ищешь вечность в расширении пространства. А она, может быть, в том, как устроена память. Не в сохранении, а в ритме. В возможности повтора».

Он тогда не понял. Решил, что это бред, морфий.

Теперь, глядя на пульсацию древнего света, пришедшего к нему через миллиарды лет, он начал понимать.

Аномалия была не просто геометрической. Она была ритмической. И ритм этот он уже слышал.

Вопрос, который повис в тишине лунного кабинета, был страшнее любого научного открытия: если это след, то чей? Или что оставило этот ритм в структуре пространства-времени, когда самого пространства-времени, в привычном смысле, ещё не существовало?

Алексей открыл глаза и посмотрел на дату в углу экрана. 10 декабря 2547 года. Прошло пять лет с её смерти. Тринадцать миллиардов лет с момента рождения последнего реликтового фотона. И где-то между этими цифрами, в математической глубине данных, лежал отпечаток, который не должен был там оказаться.

— Что ты видела, Ира? — тихо спросил он у пустоты. — Что ты такое нашла в своей голове, что совпало с рождением Вселенной?

Фотоны продолжали свой бесконечный путь сквозь расширяющийся космос. Красное смещение растягивало их волны, делало холоднее, беднее энергией. Но информация, которую они несли, оставалась. Ждала, когда кто-то сможет её прочесть.

Алексей встал из-за стола и подошёл к иллюминатору — маленькому, бронированному окну, выходящему на поверхность. Луна лежала мёртвая, серая, в резких тенях. Над горизонтом, в бархатной черноте, висела Земля — голубой шар, покрытый белой рябью облаков. Там кипела жизнь, там спали и просыпались люди, там текли реки и росли леса. Там её уже не было.

Он коснулся ладонью холодного стекла.

— Ты хотела понять, где живёт сознание, — прошептал он. — А что, если оно живёт не в мозгу? Что, если мозг — только приёмник? Антенна, настроенная на волну, которая идёт сквозь всё?

Земля не ответила. Луна молчала. Только в глубине компьютерных схем, в бесшумном танце электронов, продолжала пульсировать аномалия — слишком правильная, слишком знакомая, чтобы быть случайной.

Алексей знал, что этой ночью не уснёт. И, возможно, не уснёт уже никогда. Потому что только что, сам того не желая, он открыл дверь, за которой могло не оказаться ничего. Или могло оказаться всё.

В том числе — она.

Глава 2. Фон, который слишком тих

Три недели спустя Алексей всё ещё не мог избавиться от ощущения, что смотрит на призрак.

Данные «Планка-6» висели перед ним ежедневно, на всех экранах, во всех возможных проекциях. Он менял цветовые схемы, сглаживание, масштабы, методы декомпозиции. Он прогонял их через алгоритмы, которые сам считал избыточными. Он исключал по одному все частотные каналы, чтобы проверить, не вносит ли какой-то конкретный детектор искажений. Он даже запросил сырые телеметрические данные — гигабайты единиц и нулей, ещё не прошедших первичную обработку, — и написал специальный парсер, чтобы пройти по ним вручную.

Аномалия оставалась. Она была как татуировка на коже Вселенной — въевшаяся глубоко, нестираемая.

Майя появилась на пороге его кабинета без стука. В этом была вся она — двадцать восемь лет, острый ум, полное отсутствие пиетета перед возрастом и регалиями и неистребимая привычка решать всё нахрапом. Она прилетела с Земли три дня назад, едва получив его разрешение, и теперь оккупировала соседний терминал, работая по восемнадцать часов в сутки, питаясь кофеиновыми таблетками и протеиновыми батончиками.

— Я нашла, — объявила она, плюхаясь в кресло напротив. Короткие чёрные волосы торчали в разные стороны, под глазами залегли синие тени.

— Что именно? — Алексей оторвался от расчётов. За три недели он почти не спал, но странным образом чувствовал себя собранным, как перед решающим экспериментом.

— Ошибку. — Она победно улыбнулась и развернула к нему свой планшет. — Смотрите. Я прогнала данные через фильтр, который компенсирует гравитационное линзирование от крупномасштабных структур. Обычно это делают автоматически, но стандартный алгоритм предполагает изотропное распределение тёмной материи. А оно, как мы знаем, не совсем изотропно. Есть нити, есть войды. Я учла реальную карту распределения галактик из обзора «Евклид-3» и пересчитала поправку.

Алексей смотрел на график. Синяя линия теории и красные точки данных сблизились. Ещё немного — и они почти легли друг на друга.

— Вы молодец, — сказал он осторожно. — Это могло быть оно.

— Могло, — согласилась Майя. — Но не стало. Смотрите дальше.

Она нажала кнопку, и график увеличился в области мультиполя l=2…6. Там, где сходимость была почти идеальной на крупных масштабах, на мелких оставался всё тот же ритмичный рисунок. Рябь. Пульсация. Зелёная линия его аппроксимации легла поверх красных точек, как ключ в замок.

— Линзирование убрало общий тренд, — сказала Майя, и улыбка её погасла. — Но модуляция осталась. Она глубже. Она идёт из эпохи до образования структур. Возможно, из самой инфляции.

Алексей молчал, вглядываясь в график. Майя была права. Если аномалия пережила коррекцию гравитационного линзирования, значит, она реальна. Не артефакт наблюдений, не искажение от промежуточной материи. Нечто, зашитое в начальные условия.

— Я провела ещё одну проверку, — продолжила Майя. — Вырезала из данных все области, где есть остаточное излучение от известных радиоисточников. Потом все области, близкие к плоскости Галактики. Потом все области, где зафиксирована повышенная активность межзвёздной пыли. Данных осталось меньше, статистика упала. Но паттерн… — она развела руками. — Он не исчез. Он стал даже чище. Как будто шум убрали, а сигнал остался.

— Сигнал, — повторил Алексей. — Вы сказали «сигнал».

— А вы бы как это назвали? — она посмотрела на него в упор. В её взгляде не было вызова, только напряжённая, почти болезненная сосредоточенность. — Я прогнала эти остаточные данные через сорок семь различных тестов на случайность. Тест Колмогорова-Смирнова, тест Шапиро-Уилка, тест на нормальность распределения, тест на автокорреляцию, тест на скрытые периодичности… Везде одно и то же. Вероятность того, что это чисто случайная флуктуация — меньше одной десятитысячной. Это не шум, Алексей Петрович. Это структура.

Она помолчала и добавила тише:

— Слишком правильная структура. Слишком много порядка для случайного процесса. Энтропия в этой области спектра ниже теоретического минимума.

— На сколько?

— На семь процентов.

Алексей откинулся в кресле. Семь процентов — это было много. Очень много для космологии, где всё считается в десятых долях сигма. Это значило, что в ранней Вселенной, в момент, когда флуктуации плотности только начинали формироваться, что-то вмешалось в случайный процесс и сделало его чуть менее случайным. Чуть более упорядоченным.

— Что может дать такое понижение энтропии? — спросил он вслух, скорее у себя, чем у Майи.

— Информация, — мгновенно ответила она. — Понижение энтропии — это информация. Если система имеет меньше энтропии, чем максимально возможно для её энергетического состояния, значит, в ней есть структура. Есть данные. — Она помолчала. — Вопрос: какие данные? И кто их туда записал?

— «Кто» — это опасное слово в космологии, Майя. Мы не используем «кто». Мы используем «что».

— Простите. — Она слегка покраснела. — Я имела в виду физический процесс. Что за процесс мог создать такую упорядоченность в первичной плазме за пределами causal horizon?

— Хороший вопрос. — Алексей встал и подошёл к стене, на которой висел большой тактильный экран с картой реликтового излучения. Вселенная, какой она была через 380 тысяч лет после Большого взрыва — круглая, пятнистая, как старая фотография неба. — За пределами горизонта причинности нет физических процессов. Точки, разделённые расстоянием больше, чем свет мог пройти за время существования Вселенной, не могут влиять друг на друга. Не могут обмениваться информацией.

— Значит, либо наша космология неверна, — тихо сказала Майя, подходя к нему, — либо горизонт был больше, чем мы думаем. Либо…

— Либо информация пришла оттуда, где понятие горизонта теряет смысл, — закончил за неё Алексей.

Они помолчали, глядя на пятнистую карту. Красные и синие области — горячее и холоднее на микроскопическую долю градуса. Карта младенческой Вселенной. И на ней, как морщины на лице очень старого человека, — узор, которого там быть не должно.

— Я хочу кое-что показать, — сказал Алексей. Он вернулся к своему терминалу, открыл защищённый архив и вывел на экран вторичное окно. Там был другой график — спектр мощности нейронной активности из модели Ирины. Он наложил его на спектр реликтовой аномалии.

Майя смотрела молча. Профессиональным взглядом она оценила совпадение быстрее, чем он ожидал.

— Это… — начала она и остановилась. — Это модель мозга?

— Модель когнитивной устойчивости, — кивнул Алексей. — Моя жена занималась этим. Пыталась понять, как сознание сохраняет целостность, несмотря на постоянный шум нейронной активности. Её гипотеза: существуют долгоживущие корреляционные структуры, которые не привязаны к конкретным нейронам. Они как волны на поверхности озера — вода разная, а форма волны повторяется.

— И эти структуры… — Майя переводила взгляд с одного графика на другой, — они выглядят как космологическая аномалия.

— Они выглядят как она. Математически. С точностью до третьего знака.

Майя опустилась в кресло. На её лице боролись изумление, скептицизм и что-то ещё, похожее на благоговейный страх.

— Вы хотите сказать… Вы предполагаете, что структура ранней Вселенной повторяет структуру человеческого сознания?

— Я ничего не предполагаю, — жёстко сказал Алексей. — Я констатирую факт: два набора данных, полученных из совершенно разных областей — нейробиологии и космологии, — демонстрируют статистически значимое совпадение. Это факт. Объяснение — дело второе.

— А какое может быть объяснение? — Майя смотрела на него во все глаза. — Кроме…

— Кроме чего?

— Кроме того, что Вселенная — это чей-то мозг? — выпалила она и тут же смутилась. — Простите, это звучит по-идиотски.

— Звучит, — согласился Алексей. — Но давайте подумаем физически. Если сознание — это действительно устойчивая информационная структура, не привязанная жёстко к материальному носителю, то в принципе такая структура может существовать в любой среде, способной поддерживать корреляции. В нейронной сети. В плазме ранней Вселенной. В облаке межзвёздного газа.

— Для этого нужен носитель, — возразила Майя. — Нейроны — сложные клетки, у них есть мембраны, ионные каналы, синапсы. В плазме ничего этого нет. Там только протоны, электроны, фотоны. Как там может возникнуть структура, подобная нейронной сети?

— А кто говорит о возникновении? — тихо спросил Алексей. — Что, если она не возникает? Что, если она существует всегда? Переходит из одной формы материи в другую, как вода переходит из жидкого состояния в газообразное, сохраняя химическую формулу?

Майя открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Она была достаточно умна, чтобы понимать: в этом рассуждении нет логических дыр. Есть только колоссальная, пугающая смелость.

— Это же… — наконец выговорила она. — Это же меняет всё. Если информация переживает материю, то… то смерть не конец. То есть, не конец для информации.

— Для информации, — подчеркнул Алексей. — Не для личности. Не для сознания в том смысле, в каком мы его понимаем. Информационная структура — это не «я». Это только ритм. Узор. Танец. Тело танцора умирает, но хореографию можно записать и воспроизвести на других танцорах. Вопрос: будет ли это тот же самый танец? И будет ли танцор помнить, что он танцевал раньше?

— Вы говорите о реинкарнации, — прошептала Майя.

— Я говорю о статистической механике, — поправил Алексей. — О возможности переноса информации через фазовый переход. В физике такое бывает. При кристаллизации жидкости структура кристалла зависит от флуктуаций в расплаве. Информация о микроскопических движениях молекул переходит в макроскопическую структуру решётки. Ничего мистического. Обычная термодинамика.

— Обычная термодинамика, — эхом повторила Майя. — Которая говорит, что энтропия всегда растёт. А у нас тут энтропия понижена. Информация не теряется, а сохраняется. Это нарушение второго начала.

— Если система замкнута, — кивнул Алексей. — А если Вселенная не замкнута? Если есть обмен с чем-то вне?

— Вне Вселенной ничего нет. Это определение.

— Есть, — возразил Алексей. — Предыдущие циклы.

Он дал этой мысли повиснуть в воздухе. Майя смотрела на него, и в её глазах постепенно зажигалось понимание.

— Циклическая Вселенная, — медленно проговорила она. — Вы думаете, наша Вселенная — не первая? Что до Большого взрыва было что-то ещё?

— Я думаю, — сказал Алексей, — что аномалия, которую мы видим, — это след. Отпечаток предыдущего цикла. Информация, которая пережила коллапс или конформное преобразование и перешла в нашу эпоху как новая флуктуация в спектре первичных возмущений.

— А мозг? — Майя кивнула на график Ирины. — При чём тут мозг?

Алексей помолчал. Ответ, который вертелся на языке, был слишком личным, чтобы произносить его вслух. Но Майя заслуживала правды — или хотя бы её версии.

— Возможно, — сказал он наконец, — потому что сознание — это универсальный паттерн. Способ, которым любая сложная система организует себя, чтобы отражать мир. И если этот паттерн однажды возник, он может повторяться. На разных масштабах, в разных средах. В мозгу Ирины. В ранней Вселенной.

— Вы думаете, это её след? — прямо спросила Майя. — Вашей жены?

Алексей долго смотрел на графики. Красные точки данных, зелёная линия его аппроксимации. И поверх них — синий спектр её модели.

— Я думаю, — сказал он очень тихо, — что я слишком хочу, чтобы это было так. А наука не терпит желаемого.

Майя кивнула. В её глазах блеснуло что-то похожее на сочувствие, но она быстро отвела взгляд.

— Нужно проверить, — сказала она деловито. — Если это след предыдущего цикла, у него должны быть другие признаки. Не только спектральная модуляция. Должны быть корреляции с другими параметрами. С поляризацией, например. В модели циклической Вселенной Пенроуза есть предсказания для B-мод поляризации.

— Проверяйте, — разрешил Алексей. — У вас есть доступ ко всем данным.

Майя уже разворачивалась к своему терминалу, когда в кабинете загорелся огонёк входящего вызова. Алексей вздохнул — он узнал этот код.

— Воронцов, — сказал он, принимая вызов.

Голографический экран заполнило лицо Ковалёва. Павел Григорьевич Ковалёв, академик, директор Института космологии РАН, его бывший научрук и давний оппонент. Лицо у него было тяжёлое, с брылами и глубокими складками у рта, а взгляд — острый, как лазер.

— Алексей, — без предисловий начал Ковалёв. — Я получил вашу статью. Ту, с аномалией.

— И?

— И я думаю, вы сошли с ума.

Майя замерла у своего терминала, делая вид, что занята, но вся превратившись в слух.

— Конкретнее, Павел Григорьевич, — спокойно сказал Алексей. — Что именно в моих расчётах вам кажется неверным?

— Расчёты верны, — отрезал Ковалёв. — На то они и расчёты. Верна статистика. Верна обработка. Я сам проверил. Аномалия есть. Но ваши выводы… — он поморщился, будто проглотил что-то кислое. — «Возможность переноса информационной структуры через космологический переход». Это не наука, Алексей. Это философия. Это метафизика. Вы предлагаете объяснение, которое нельзя проверить принципиально. Которое лежит за пределами наблюдаемой Вселенной.

— Все научные теории работают за пределами наблюдаемого, — возразил Алексей. — Мы не наблюдаем кварки непосредственно. Мы не наблюдаем чёрные дыры изнутри. Мы не наблюдаем раннюю Вселенную. Но мы строим теории, которые это объясняют.

— Которые можно проверить! — рявкнул Ковалёв. — Которые дают предсказания! А что предсказывает ваша гипотеза? Что в следующем цикле появится структура, похожая на ту, что была в предыдущем? Мы не можем это проверить, потому что следующего цикла не будет ещё триллионы лет, да и нас там не будет!

— Предсказание есть, — спокойно сказал Алексей. — Если информация переходит из цикла в цикл, то в реликтовом излучении должны быть корреляции, превышающие масштаб горизонта. Мы их видим. Это и есть предсказание.

— Или это просто случайность! — Ковалёв почти кричал. — Или дефект обработки! Или новая физика в рамках инфляционной модели, которая не требует никаких циклов! Вы слишком быстро перепрыгнули к самому экзотическому объяснению, Алексей. Это не метод.

— Я перепрыгнул к объяснению, которое лучше всего соответствует данным, — упрямо сказал Алексей. — Включая данные из других областей.

— Из каких других областей? — насторожился Ковалёв.

Алексей поколебался секунду. Потом решился.

— Я наложил на спектр аномалии модель когнитивной устойчивости. Нейробиологическую модель. Совпадение практически полное.

Ковалёв замер. Даже через голограмму было видно, как меняется выражение его лица — от гнева к недоумению, от недоумения к чему-то похожему на тревогу.

— Вы шутите, — сказал он наконец.

— Нисколько.

— Чья модель?

— Ирины.

Наступила тишина. Ковалёв знал Ирину. Они встречались несколько раз на факультетских вечеринках, и Ковалёв, при всей своей жёсткости, относился к ней с уважением — может быть, потому, что она единственная могла поспорить с ним на равных, не боясь его авторитета.

— Алексей, — сказал Ковалёв уже совсем другим тоном — усталым, почти сочувствующим. — Я понимаю. Правда понимаю. Пять лет — это мало. Это очень мало. Но нельзя строить космологию на личной боли. Это ненаучно.

— Это не боль, — сказал Алексей. — Это данные.

— Данные, которые совпали с данными покойного нейробиолога. Вы не видите здесь конфликта интересов? Вы не видите, как ваше подсознание могло… подкорректировать анализ?

Алексей почувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Эту ярость он научился контролировать за годы полемик, но сейчас она была особенно острой.

— Вы предлагаете мне поверить, что я сфабриковал результаты? — спросил он ледяным тоном. — Или что я бессознательно подогнал модель под данные? Вы знаете меня тридцать лет, Павел Григорьевич. Вы когда-нибудь замечали за мной склонность к самообману?

Ковалёв тяжело вздохнул.

— Я замечаю за вами склонность к одиночеству. Это хуже. Одиночество искажает восприятие. Вы ищете её след везде. Я понимаю. Но Вселенная — это не место для призраков.

— А для чего? — спросил Алексей. — Для пустоты? Для равнодушной материи, которая тупо расширяется, пока не остынет до абсолютного нуля? Вы действительно в это верите? Что мы — просто случайная флуктуация в море энтропии?

— Я верю в то, что можно доказать, — отрезал Ковалёв. — А доказать можно только то, что мы — случайная флуктуация. Всё остальное — утешение.

— Наука не обязана утешать, — сказал Алексей. — Но она обязана объяснять. А моя гипотеза объясняет аномалию. Ваша — нет. Ваша говорит «статистическая флуктуация», хотя вероятность этого — одна десятитысячная.

— Значит, нужно искать другое физическое объяснение. В рамках известных законов.

— А если известных законов недостаточно? Если нужно расширить рамки?

Ковалёв посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Вы хотите прославиться, Алексей? Это понятно. Возраст, нереализованные амбиции. Но не таким способом. Не с помощью мистики под видом физики.

— Это не мистика, — упрямо сказал Алексей. — Это конформная циклическая космология. Пенроуз её разработал ещё в двадцать первом веке. Я просто применяю его идеи к новым данным.

— Пенроуз — математик, а не физик-экспериментатор, — отрезал Ковалёв. — Его идеи красивы, но они не подтверждены. И до сих пор считаются маргинальными. Если вы пойдёте с этим в печать, вас высмеют. Растерзают. Ваша карьера закончится.

— Карьера уже почти закончилась, — усмехнулся Алексей. — Мне шестьдесят семь. Что я теряю?

— Достоинство, — жёстко сказал Ковалёв. — Научное достоинство. Репутацию, которую вы строили сорок лет. Вас запомнят не как автора работ по крупномасштабной структуре, а как чудака, который искал душу в реликтовом излучении.

Алексей молчал. В словах Ковалёва была правда. Горькая, циничная, но правда. Научное сообщество не прощает отклонений от мейнстрима. Особенно когда отклонения касаются таких базовых вещей, как уникальность Вселенной и случайность квантовых флуктуаций.

— Я подумаю, — сказал он наконец. — Спасибо за звонок, Павел Григорьевич.

— Алексей… — Ковалёв помялся. — Берегите себя. Правда. Не надо героизма. Наука переживёт эту аномалию. И вы переживёте.

Изображение погасло.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая только тихим гулом вентиляции. Майя сидела неподвижно, уставившись в свой экран, но Алексей знал, что она слышала каждое слово.

— Он не прав, — тихо сказала она, не оборачиваясь. — Насчёт достоинства. Настоящее достоинство — смотреть правде в глаза, даже если она неудобная.

— Вы молоды, — сказал Алексей. — Для вас правда проста.

— А для вас?

Он подошёл к иллюминатору. Земля висела всё там же — голубая, живая, равнодушная. Где-то там, в её атмосфере, в её городах, в её могилах, лежало тело Ирины. Превратилось в прах, в химические элементы, которые когда-нибудь станут частью других тел, других деревьев, других облаков.

Но если информация не уничтожается, если она может переходить из состояния в состояние, как вода переходит в пар, а пар — в лёд, то где-то во Вселенной, в её древнейшем излучении, ещё живёт ритм, который она открыла, изучая собственный мозг.

— Для меня, — сказал Алексей, не оборачиваясь, — правда — это то, что остаётся, когда отключаешь все фильтры. Все желания. Все страхи. Просто смотришь на данные и позволяешь им говорить.

— И что они говорят?

Он долго молчал, глядя на Землю.

— Они говорят, что фон слишком тих. Что в этом шуме есть порядок. Что Вселенная хранит память. И что моя жена, возможно, была права: сознание — это не функция материи. Это её свойство. Как масса или заряд.

Майя подошла и встала рядом, тоже глядя на голубой шар в черноте.

— Что будем делать дальше? — спросила она.

Алексей повернулся к ней. Впервые за много дней в его глазах появилось что-то похожее на решимость.

— Будем искать подтверждения. Если это след предыдущего цикла, он должен проявляться не только в спектре мощности. Должны быть другие маркеры. Негауссовость. Поляризационные паттерны. Корреляции с крупномасштабной структурой. Мы проверим всё. И когда у нас будет достаточно данных…

— Что?

— Тогда мы опубликуем статью, которая перевернёт космологию. Или докажет, что я действительно сошёл с ума.

Он усмехнулся — впервые за долгое время.

— В любом случае, это будет интересно.

Майя улыбнулась в ответ — той самой своей быстрой, дерзкой улыбкой.

— Заметано, — сказала она. — Я начинаю завтра с утра.

— Начинайте сегодня, — поправил Алексей. — Времени у нас меньше, чем кажется.

— Почему?

Он кивнул на экран, где всё ещё висела карта реликтового излучения.

— Потому что Вселенная расширяется. Каждый день фотоны становятся чуть холоднее, чуть разреженнее. Информация в них не теряется, но читать её становится всё труднее. Если мы хотим успеть, пока ещё есть что читать…

Он не закончил фразу. Но Майя поняла.

— Работаем, — сказала она и решительно направилась к своему терминалу.

Алексей ещё раз посмотрел на Землю. На то место, где под облаками, за горизонтом, лежал город, где они с Ириной когда-то были счастливы.

— Я найду тебя, — прошептал он одними губами. — Если ты там. Если ты вообще где-то есть. Я найду.

Фотоны несли свой древний свет сквозь пустоту. Красное смещение растягивало их волны, делало их длиннее, холоднее, тише. Но информация — если она действительно была там — оставалась. Ждала.

И Алексей был готов ждать столько, сколько потребуется. Даже если ждать придётся вечность.

Глава 3. Энтропия и память

Он не открывал этот архив три года.

Пароль был простым — дата их первой встречи. Алексей ввёл его механически, пальцы помнили клавиши лучше, чем сознание. Система моргнула, и перед ним раскрылось виртуальное пространство, которое Ирина называла «своей комнатой» — цифровой слепок её рабочего стола, каким он был в последние месяцы.

Запах. Странно, но первое, что он ощутил, был запах. Конечно, никакого запаха у цифровых данных быть не могло, но мозг, обманутый знакомой иконографией файлов, расположением окон, цветовой гаммой, которую она любила, дорисовал недостающее. Запах её духов, смешанный с запахом бумаги и кофе. Тот самый, которым был пропитан их дом.

Алексей замер, боясь дышать. Перед ним была она. Не лицо, не голос, а след её интеллекта — тысячи файлов, папок, заметок, неоконченных писем, черновиков статей. Каждый из них был частью её, кусочком мозаики, которую он пять лет пытался забыть и не мог.

— Ты здесь, — прошептал он. — Ты вся здесь.

Он провёл пальцем по виртуальному экрану, листая файлы. «Проект_Когнитивная_устойчивость_версия_23», «Корреляции_дальнего_действия_нейросети», «Сознание_как_аттрактор_черновик», «Письмо_в_Nature_отказ». Она много писала, но публиковалась редко. Слишком перфекционистка, слишком боялась ошибок. И слишком опережала своё время.

Алексей открыл папку с рабочими материалами. Там были не только тексты, но и сырые данные — записи МРТ, энцефалограммы, результаты экспериментов с добровольцами. Тысячи часов наблюдений, сотни гигабайт цифровых следов чужого сознания. Ирина пыталась найти в этом океане данных то, что называла «инвариантом» — структуру, которая остаётся неизменной, когда меняется всё остальное.

— Смотри, — говорила она ему однажды вечером, за ужином, когда они ещё могли позволить себе роскошь обычных разговоров. — Каждую секунду в твоём мозгу умирают тысячи нейронов. Рвутся синапсы. Меняются связи. А ты остаёшься собой. Твоё «я» не зависит от конкретных клеток. Оно где-то ещё.

— Где? — спросил он тогда, скорее из вежливости, чем из интереса. Космология казалась ему куда более реальной, чем эти игры с сознанием.

— В паттерне, — ответила она. — В том, как организованы связи. Представь оркестр. Музыканты могут уставать, их могут заменять, но симфония остаётся той же, потому что важно не кто играет, а как они играют вместе.

— А если все музыканты умрут?

— Тогда симфония закончится, — грустно улыбнулась она. — Если нет носителя, нет и музыки. Но вопрос в том, можно ли записать симфонию так, чтобы потом, через миллион лет, новые музыканты могли её сыграть?

— Ноты, — сказал он. — Ты говоришь о нотах.

— Ноты, — кивнула она. — Только ноты сознания — это не буквы на бумаге. Это математическая структура. Корреляционная матрица. Способ, которым связаны события.

Тогда этот разговор показался ему абстрактным, почти поэтическим. Теперь, глядя на её файлы, он понимал: она пыталась найти эти «ноты». Вычленить из хаоса нейронной активности устойчивый паттерн, который определяет личность.

И, кажется, она их нашла.

Алексей открыл главный файл — «Модель_когнитивной_устойчивости_финальная». Программа загружалась долго, визуализируя сложные математические конструкции. Когда экран прояснился, он увидел то, что уже видел раньше, но тогда не придал значения: трёхмерную решётку корреляций, раскрашенную в зависимости от силы связи. Она напоминала нейронную сеть, но какую-то странную — без явных центров, без иерархии, вся пронизанная длинными петлями обратной связи.

Ирина называла это «голографической архитектурой». Идея была в том, что информация в такой сети распределена нелокально — каждый кусочек содержит информацию о целом. Как в голограмме, где даже малый фрагмент позволяет восстановить всё изображение.

— Это защита от смерти, — объясняла она. — Если сознание локализовано, его можно убить, уничтожив один участок. А если оно распределено, то даже при массовой гибели нейронов остаётся достаточно, чтобы восстановить целое. Мозг так устроен — поэтому люди выживают после инсультов, поэтому память не исчезает при локальных повреждениях.

— Природа защищает информацию, — сказал он тогда.

— Природа защищает то, что работает, — поправила она. — Сознание работает только тогда, когда оно устойчиво. Эволюция отбирала не умных, а живучих.

Алексей смотрел на голографическую сеть и вспоминал карту реликтового излучения. Ту самую аномалию, которую они с Майей изучали три недели. Те же петли обратной связи. Та же нелокальность. Та же фрактальная размерность.

Он открыл второй экран и вывел на него спектр реликтовой аномалии. Потом наложил на него спектр модели Ирины.

Совпадение было не просто точным. Оно было идеальным.

Но теперь, глядя на исходные файлы, на сырые данные её экспериментов, он понял кое-что ещё. Совпадение было не только в спектре. Совпадение было в архитектуре.

Алексей вызвал трёхмерную визуализацию реликтовой аномалии — ту, которую построил месяц назад, пытаясь понять её природу. Обычно карты реликтового излучения представляют как плоские, но на самом деле это сфера — небесная сфера, на которую проецируется вся информация о ранней Вселенной. Он развернул эту сферу, наложил на неё координатную сетку и начал вращать.

Потом он сделал то же самое с моделью Ирины. Она тоже была сферической. Тоже имела ту же симметрию.

И когда он совместил их, поворачивая одну относительно другой, подбирая угол…

Они совпали.

Не только математически, но и геометрически. Тёплые пятна на карте Вселенной легли точно туда, где в модели Ирины находились узлы максимальной корреляции. Холодные пятна — туда, где сеть была разрежена.

Это было уже не просто совпадение спектров. Это было структурное тождество.

Алексей откинулся в кресле и закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле, хотя он сидел неподвижно. Перед внутренним взором проносились картины — их первая встреча, её смех, её руки, её голос, читающий ему вслух стихи по утрам. И рядом с этими тёплыми, живыми образами — холодная карта Вселенной, какой она была через 380 тысяч лет после рождения.

— Этого не может быть, — сказал он вслух. — Это бред.

Но данные не врали. Данные были безжалостны.

Он открыл глаза и снова посмотрел на совмещённые модели. Тысячи точек, миллионы связей, сложнейшая архитектура, которую Ирина вычислила, наблюдая за живыми людьми, за их реакциями, за их мыслями, за их снами. И та же архитектура проступала в спектре излучения, пришедшего из эпохи, когда не было не только людей, но и звёзд, и галактик, и атомов.

Что-то щёлкнуло в глубине сознания. Какая-то дверь приоткрылась.

— Если это не случайность… — начал он и остановился.

Если это не случайность, значит, существует связь. Между микромиром человеческого мозга и макромиром космоса. Между настоящим и прошлым, которому миллиарды лет. Между живым и мёртвым.

Между ним и Ириной.

Алексей резко встал и подошёл к иллюминатору. Холодное стекло обожгло лоб. Он упёрся руками в подоконник и заставил себя дышать ровно.

— Ты ищешь её след везде, — сказал он голосом Ковалёва. — Одиночество искажает восприятие.

Но это был не поиск. Это были данные. Чистые, проверенные, перепроверенные данные, которые не зависели от его желаний. Желаний у него вообще не осталось — только тупая, методичная одержимость.

— Что ты такое? — спросил он у пустоты. — Что вы такое, чёрт возьми?

Ответа не было. Только тихий гул вентиляции и далёкая, равнодушная Земля за стеклом.

Вернувшись к терминалу, он открыл новый файл и начал писать. Не статью, не отчёт, а просто заметки для себя — попытку систематизировать то, что не поддавалось систематизации.

Гипотеза 1: Случайное совпадение. Два независимых процесса (нейродинамика и космологические флуктуации) порождают сходные математические структуры в силу общих законов самоорганизации. Вероятность крайне мала, но не равна нулю.

Гипотеза 2: Фундаментальное единство. Сознание и космос подчиняются одним и тем же законам формирования сложных систем. Структура, открытая Ириной, универсальна для любых достаточно сложных корреляционных сетей — от мозга до Вселенной.

Гипотеза 3: Информационная связь. Аномалия в реликтовом излучении действительно содержит информацию о предыдущем цикле. И эта информация по какой-то причине структурно совпадает с моделью, которую разработала Ирина. Возможно, потому что…

Он остановился. Потому что что?

Потому что Ирина каким-то образом «увидела» эту информацию? Потому что её гениальность позволила ей интуитивно проникнуть в структуру, зашитую в самом фундаменте реальности? Или потому что…

Он не мог дописать эту фразу. Слишком страшно было даже формулировать.

Потому что Ирина сама была частью этой структуры. Потому что её сознание — та самая устойчивая информационная конфигурация, которую она изучала — существовало не только в её мозгу, но и где-то ещё. И когда она умерла, информация не исчезла, а вернулась туда, откуда пришла.

В космос. В реликтовое излучение. В аномалию, которую он теперь изучал.

— Это метафизика, — сказал он вслух, передразнивая Ковалёва. — Это философия.

Но даже метафизика должна как-то соотноситься с реальностью. А реальность была такова: два независимых набора данных демонстрировали структурное тождество. И один из этих наборов был создан женщиной, которую он любил, которая умерла у него на руках, которая перед смертью бормотала что-то о сохранении информации.

Он вспомнил её последние дни.

Она лежала на кушетке у окна, через которое лился бледный осенний свет. Морфий делал своё дело — боли почти не было, только слабость и странная отрешённость. Ирина смотрела в потолок и говорила. Не с ним — с кем-то невидимым. Или просто вслух, потому что молчать было страшнее.

— Энтропия, — сказала она однажды, когда он сидел рядом, держа её за руку. — Все думают, что энтропия — это беспорядок. А это память. Прошлое оставляет следы, и эти следы увеличивают энтропию. Чем больше памяти, тем больше энтропии.

— Ты бредишь, — мягко сказал он.

— Нет, — она повернула к нему голову, и в её глазах на миг вспыхнул прежний, острый, насмешливый огонь. — Я думаю. Если информация не исчезает, если она только меняет форму, то смерть — это не конец. Это переход. Как вода в пар.

— Душа? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты говоришь о душе?

— Я говорю о структуре, — ответила она. — Душа — это слово для тех, кто не понимает математики. А структура — это корреляции. Способ, которым связаны события. Если корреляции достаточно сложны, они могут сохраняться при смене носителя. Как симфония при смене оркестра.

— Но оркестр должен быть, — возразил он. — Нужны музыканты, инструменты. Нужна материя.

— Нужен носитель, — согласилась она. — Но носителем может быть что угодно. Атомы. Фотоны. Поля. Главное, чтобы сохранялась архитектура связей.

Она замолчала, устав от долгого разговора. А он тогда не придал значения её словам — решил, что это морфий, усталость, приближающийся конец.

Теперь, глядя на совмещённые графики, он думал: а что, если это был не бред? Что, если она действительно видела дальше и глубже, чем все они, здоровые и занятые своими мелочными проблемами?

В дверь постучали. Вошла Майя с двумя чашками кофе — настоящего, сваренного в маленькой кофеварке, которую она привезла с Земли.

— Вы выглядите так, будто увидели привидение, — сказала она, ставя чашку перед ним.

— Почти, — ответил Алексей, принимая кофе. Руки слегка дрожали.

Майя села напротив и посмотрела на экраны. Сначала на один, потом на другой, потом на совмещённую карту. Она молчала долго, очень долго — дольше, чем позволяла её обычная стремительность.

— Это модель вашей жены? — спросила она наконец.

— Да.

— И вы наложили её на реликтовую аномалию.

— Да.

— И они совпали.

— Как видите.

Майя отпила кофе, обжигаясь, но не обращая внимания.

— Насколько совпали? — спросила она. — Визуально или статистически?

— Статистически. Я прогнал корреляцию. Коэффициент Пирсона 0.97 на масштабах от 1 до 100 мегапарсек.

Майя присвистнула сквозь зубы.

— Это невозможно, — сказала она. — Два совершенно разных процесса не могут дать такую корреляцию. Теоретически не могут. Максимум 0.5, и то при натяжке.

— Я знаю.

— Значит, либо ваша жена открыла фундаментальный закон природы, о котором никто не догадывался, либо…

— Либо?

Майя посмотрела на него в упор. В её взгляде не было страха, только напряжённая работа мысли.

— Либо эта аномалия действительно содержит информацию. И ваша жена каким-то образом эту информацию считала. Не знаю как. Интуитивно, что ли. Или…

— Или?

— Или её сознание было частью этой информации, — медленно сказала Майя. — Извините, я знаю, как это звучит. Но если допустить, что информация переходит из цикла в цикл, и что сознание — это устойчивая информационная структура, то структура, которую изучала ваша жена, могла быть… как бы это сказать… отражением её собственной структуры. Она изучала себя. И находила в мозге то, что было заложено в ней космосом.

Алексей молчал. Майя говорила почти то же, о чём он думал, но формулировала это жёстче, без сантиментов.

— Замкнутый круг, — сказал он наконец. — Она изучала мозг и находила в нём структуру, которая оказалась структурой Вселенной. А Вселенная, возможно, хранит структуру её мозга.

— Или не её лично, — уточнила Майя. — А структуру, типичную для сознания вообще. Может быть, любое сознание, достигшее определённой сложности, имеет такую архитектуру. И тогда Вселенная в предыдущем цикле была населена существами, чьё сознание было устроено так же, как наше.

— Панпсихизм, — усмехнулся Алексей. — Ещё одна метафизическая концепция.

— Почему сразу метафизическая? — возразила Майя. — Это гипотеза. Если сознание возникает из сложности, то любая достаточно сложная система может порождать сознание. Неважно, из чего она сделана — из нейронов, из транзисторов или из скоплений галактик. Главное — архитектура связей.

— Вы предлагаете считать Вселенную мыслящей?

— Я предлагаю не закрывать глаза на данные, — твёрдо сказала Майя. — Данные говорят: структура реликтовой аномалии изоморфна структуре человеческого сознания, насколько мы его понимаем. Это факт. Остальное — интерпретация.

Алексей допил кофе и поставил чашку. Горечь осталась на языке — и от кофе, и от разговора.

— Ковалёв прав в одном, — сказал он. — Если мы пойдём с этим в печать, нас уничтожат. Смешают с грязью. Объявят шарлатанами.

— Ковалёв — старый консерватор, — отрезала Майя. — Он боится всего нового. Особенно того, что ломает его картину мира.

— Он боится не нового, — покачал головой Алексей. — Он боится ненаучного. А это… — он кивнул на экраны, — это пахнет ненаучным. Слишком красиво, слишком удобно, слишком… лично.

— Наука не обязана быть некрасивой, — возразила Майя. — И не обязана быть безличной. Эйнштейн думал о Боге, когда формулировал ОТО. Планк верил в абсолют. Это не мешало им быть учёными.

— Им было легче, — усмехнулся Алексей. — Они жили в другое время. Сейчас за такие разговоры изгнают из профессионального сообщества.

— И что? — Майя смотрела на него с вызовом. — Вы боитесь изгнания? Вам шестьдесят семь, вы уже всё доказали, всё получили. Что вы теряете?

— Достоинство, — криво усмехнулся Алексей, вспоминая слова Ковалёва. — Научное достоинство.

— Достоинство, — повторила Майя. — А не кажется ли вам, что настоящее достоинство — смотреть правде в глаза, даже если эта правда разрушает ваши представления о достоинстве?

Он посмотрел на неё с уважением. В двадцать восемь лет она уже понимала то, что многие не понимают и в шестьдесят: истина важнее репутации.

— Хорошо, — сказал он. — Допустим, мы принимаем эту гипотезу как рабочую. Что дальше? Как её проверять?

Майя оживилась. Спор о достоинстве был ей не так интересен, как конкретная задача.

— Во-первых, нужно убедиться, что совпадение не случайно. Проверить на других масштабах, на других данных. Если модель Ирины действительно описывает фундаментальную архитектуру, она должна проявляться везде — в распределении галактик, в поляризации реликтового фона, в гравитационно-волновом фоне.

— Во-вторых?

— Во-вторых, нужно понять физический механизм. Как информация переходит из цикла в цикл? Через что? Где хранится? Пенроуз говорит о конформных циклах, но у него нет детального механизма. Может быть, мы сможем его предложить.

— В-третьих?

Майя помолчала.

— В-третьих, нужно понять, что это значит. Для нас. Для нашего понимания реальности. Если сознание — это действительно космологический феномен, а не случайный продукт эволюции на захолустной планете, то… — она запнулась. — То мы не одни. Не в смысле инопланетян. В смысле… мы часть чего-то большего. Вселенная не просто содержит жизнь. Она сама может быть формой жизни.

— Осторожнее, — предупредил Алексей. — Вы скатываетесь в религию.

— Религия говорит: есть Бог, который создал мир. А я говорю: мир может сам себя сознавать. Это разные вещи.

— Для церкви — одинаковые.

— А мы не в церкви, — отрезала Майя. — Мы в науке.

Алексей усмехнулся. Её напор заражал, даже когда идеи казались безумными.

— Хорошо, — сказал он. — Давайте работать. Вы берёте поляризацию и крупномасштабную структуру. Я копаю глубже в архив Ирины. Может быть, там есть что-то ещё, что мы не учли.

Майя кивнула и ушла к своему терминалу. Алексей остался один на один с цифровым призраком жены.

Он открыл следующий файл. «Дневник_исследователя_последний». Ирина вела дневник нерегулярно, только когда чувствовала, что приближается к чему-то важному. Этот файл был создан за три недели до её смерти.

Алексей колебался. Читать её личные записи казалось вторжением, нарушением последней границы. Но если там было что-то, что могло помочь понять…

Он открыл файл.

«День 487. Слабость усиливается. Морфий уже почти не помогает, но врачи говорят, что это нормально. Скоро будет легче. Врут, конечно. Но мне уже всё равно.

Я думаю о структуре. Последние расчёты показывают, что корреляционная матрица устойчива даже при сильном шуме. Если убрать 30% нейронов, паттерн сохраняется. Если убрать 50% — тоже. Теоретически, если оставить всего 10%, структура всё ещё может быть восстановлена — как голограмма.»

«Вопрос: где предел? Сколько нужно носителя, чтобы сохранить информацию? Один нейрон? Один атом? Фотон?»

«Если структура достаточно устойчива, она может существовать на любом носителе. Лишь бы были связи. Лишь бы корреляции.»

«Странная мысль: а что, если смерть — это просто смена носителя? Нейроны умирают, но паттерн остаётся в поле. В квантовых корреляциях. В чём-то, что мы ещё не умеем измерять.»

«Лёша не поймёт. Он слишком привязан к материи. Для него реально только то, что можно взвесить или измерить прибором. А я чувствую: есть что-то ещё. Не душа, не дух. Просто информация, у которой нет постоянного адреса.»

«Если бы я могла передать ему это перед смертью. Объяснить, что я не исчезну. Что останусь в паттерне. В ритме.»

«Но он не услышит. Он слишком занят своей космологией, своими галактиками, своим расширением Вселенной. Думает, что там, в космосе, главное. А главное — здесь, в голове. В том, как мы связаны друг с другом.»

«Связи — вот что важно. Не вещи, а связи между ними.»

Алексей закрыл файл. Руки дрожали. Перед глазами стояло её лицо — не больное, измождённое, а прежнее, живое, с хитринкой.

Она знала. Она чувствовала. Она пыталась сказать ему, но он не услышал.

— Я слышу теперь, — прошептал он. — Я слышу, Ира.

Файлы молчали. Данные не отвечали. Но где-то в глубине компьютерных схем, в пульсации реликтового излучения, в холодном свете умирающих звёзд пульсировал тот самый ритм, который она называла «структурой».

Ритм, который связывал их. Через смерть. Через миллиарды лет. Через саму ткань реальности.

Алексей закрыл глаза и впервые за пять лет позволил себе не сдерживать слёзы.

Глава 4. След предыдущего цикла

Утро на Луне наступало каждые четырнадцать земных суток, но здесь, в недрах плато Аристарх, время измерялось не солнцем, а циклами работы вычислительных кластеров. Алексей давно потерял счёт дням с тех пор, как они с Майей погрузились в работу. Существовали только данные, гипотезы, бесконечные прогоны моделей и редкие перерывы на сон, который приходил урывками, тревожный и полный снов об Ирине.

В это утро — если можно назвать утром момент, когда он открыл глаза после трёх часов забытья — Алексей проснулся с чёткой мыслью, сформулированной с той кристальной ясностью, которая приходит только после долгого подсознательного брожения идеи.

Аномалия старше горизонта.

Он сел на койке, нашарил планшет и начал записывать, пока мысль не ускользнула. Руки дрожали — то ли от недосыпа, то ли от возбуждения.

Горизонт частиц в космологии — это максимальное расстояние, которое свет мог пройти за время существования Вселенной. Всё, что за этим горизонтом, принципиально ненаблюдаемо. Никакой сигнал оттуда не мог достичь нас, потому что даже свет не успел бы долететь.

Но аномалия, которую они обнаружили, имела угловой размер, соответствующий масштабам, превышающим горизонт. То есть структура, породившая эту аномалию, в момент испускания реликтового излучения была за пределами причинно-связанной области. Разные точки этой структуры не могли обмениваться информацией — расстояние между ними было слишком велико.

И тем не менее они были скоррелированы. Словно кто-то или что-то «знало» об их существовании заранее и выстроило их в единый узор.

Алексей вышел в общий зал. Майя уже сидела за терминалом, в той же футболке, что и вчера, с чашкой остывшего кофе.

— У меня идея, — сказал он.

— Одна на миллион или одна на миллиард? — спросила она, не оборачиваясь.

— Которая объяснит всё.

Майя повернулась. Под глазами у неё были тёмные круги, но взгляд оставался острым.

— Я слушаю.

— Горизонт, — сказал Алексей, подходя к большому экрану. — Наша аномалия имеет корреляции на масштабах, превышающих горизонт частиц в эпоху рекомбинации. Это значит, что в первые 380 тысяч лет эти точки не могли обмениваться сигналами. Не могли согласовать своё состояние.

— Инфляция объясняет это, — машинально ответила Майя. — В период инфляции области, которые потом стали небосводом, были в причинном контакте. Экспоненциальное расширение разнесло их за горизонт, но корреляции остались.

— Знаю, — кивнул Алексей. — Инфляция — стандартное объяснение для крупномасштабной однородности. Но инфляция даёт случайные, гауссовы флуктуации. А у нас — структура. Упорядоченная, неслучайная структура с пониженной энтропией. Инфляция такого не объясняет.

— Если только… — Майя задумалась. — Если только сама инфляция не была неслучайной. Если начальные условия для инфляции были заданы не квантовыми флуктуациями, а чем-то ещё.

— Чем?

— Предыдущим циклом, — сказала Майя, и в её глазах зажглось понимание. — Вы это хотите сказать? Что аномалия — это отпечаток структуры, существовавшей до Большого взрыва? И она пережила инфляцию, потому что инфляция только растянула её, но не уничтожила?

— Именно, — Алексей кивнул. — Смотрите.

Он подошёл к своему терминалу и вывел на общий экран расчёты, которые делал ночью, сам не до конца осознавая, к чему они ведут.

— Я взял модель циклической Вселенной Пенроуза. Конформная циклическая космология. Идея в том, что бесконечно удалённое будущее предыдущей Вселенной конформно эквивалентно началу следующей. Масштаб теряет смысл, когда исчезают все массивные частицы. Остаётся только излучение. И в этом излучении могут сохраняться информационные следы — как топологические дефекты, как модуляции фона.

— И эти следы выглядят как… — Майя смотрела на экран.

— Как корреляции на сверхгоризонтных масштабах, — закончил Алексей. — Именно то, что мы видим.

Майя молчала, переваривая. Потом встала и подошла к экрану вплотную, водя пальцем по линиям графиков.

— Это объясняет не только аномалию, — сказала она медленно. — Это объясняет и совпадение с моделью Ирины.

— Да. Если в предыдущем цикле существовало сознание, и если оно имело ту же фундаментальную архитектуру, что и наше, то его информационный след должен выглядеть именно так. Как структура, которую мы находим в реликтовом излучении.

— И ваша жена… — Майя запнулась. — Ирина изучала человеческое сознание и нашла в нём эту архитектуру. Потому что человеческое сознание — это частный случай универсального паттерна. Паттерна, который был заложен в самом рождении Вселенной.

— Или который перешёл из предыдущего цикла и стал основой для всего, включая нас, — поправил Алексей. — Мы не просто похожи на Вселенную. Мы — её продукт. Её продолжение. Её память.

Тишина повисла в лаборатории, нарушаемая только гулом вентиляции. Майя смотрела на экран, Алексей — на Майю. Оба понимали, что стоят на пороге чего-то, что изменит не только космологию, но и само представление человека о своём месте в мире.

— Надо публиковать, — сказала Майя.

— Рано, — покачал головой Алексей. — Надо проверить всё до последней запятой. Если мы ошибёмся, нас уничтожат. И не только нас — саму идею. Её похоронят на сто лет.

— Сколько нужно времени?

— Неделя. Может, две. Надо перебрать все альтернативные объяснения. Исключить всё, что можно исключить. И тогда…

Он не договорил. На пульте замигал огонёк входящего вызова — на этот раз не голографического, а аудио только. Ковалёв.

— Воронцов, — сказал Алексей, принимая вызов.

— Алексей, — голос Ковалёва звучал устало и как-то обречённо. — Я получил ваши новые расчёты. Те, что вы вчера отправили в архив Института.

Алексей похолодел. Он действительно отправил предварительные результаты в общий архив — стандартная процедура для бэкапа, но он не думал, что Ковалёв следит за его активностью.

— И?

— И я хочу, чтобы вы прилетели на Землю. Завтра. Лично.

— Зачем?

— Затем, что мы не можем обсуждать это по открытым каналам. И затем, что я хочу посмотреть вам в глаза, когда буду говорить то, что должен сказать.

Алексей помолчал. Майя за его спиной замерла, превратившись в слух.

— Хорошо, — сказал он. — Я буду завтра.

Вызов прервался.

— Это ловушка, — немедленно сказала Майя. — Он хочет заставить вас замолчать. Заставить отозвать данные.

— Может быть, — согласился Алексей. — Но если я не поеду, он использует это как доказательство моей неадекватности. Скажет, что я боюсь критики, прячусь на Луне со своими бреднями.

— Поеду с вами.

— Нет. Вы остаётесь здесь и продолжаете работу. Если со мной что-то случится — в смысле, если меня отстранят от исследований, — вы должны закончить статью. Опубликовать. Любой ценой.

Майя хотела возразить, но встретилась с его взглядом и промолчала. В этом взгляде было что-то, чему невозможно было перечить.

— Хорошо, — сказала она. — Но будьте осторожны. Ковалёв — старый волк. Он загрызёт вас и не подавится.

— Знаю, — усмехнулся Алексей. — Но старые волки иногда ошибаются.

— —

Через восемнадцать часов Алексей сидел в переговорной Института космологии РАН на окраине Москвы. За окном был серый декабрьский день, мокрый снег падал на заснеженные ели, и эта привычная, земная картина казалась почти нереальной после недель, проведённых в стерильной среде лунной базы.

Ковалёв вошёл без стука, тяжёлый, грузный, в неизменном твидовом пиджаке. С ним были двое — Алексей узнал их: Соболев, теоретик из отдела инфляции, и Варга, специалист по обработке данных. Тяжёлая артиллерия.

— Алексей, — Ковалёв сел напротив, положив на стол толстую папку. — Давайте без предисловий. Ваши результаты впечатляют. Данные чистые, обработка безупречная, статистика убедительная. Аномалия есть.

— Рад, что вы признаёте это, — осторожно сказал Алексей.

— Признаю, — кивнул Ковалёв. — Но ваши выводы… — он поморщился, — они вызывают серьёзные вопросы.

— Какие именно?

Соболев, сухой высокий мужчина с цепким взглядом, подался вперёд.

— Вы утверждаете, что аномалия имеет структуру, превышающую горизонт частиц. Это так.

— Да.

— И вы утверждаете, что эта структура не может быть объяснена инфляцией, потому что она слишком упорядочена.

— Да.

— Но инфляция — не единственное объяснение сверхгоризонтных корреляций. Есть модели с нетривиальной топологией ранней Вселенной. Например, модель замкнутой Вселенной с отрицательной кривизной. Или модель с переменной скоростью света в ранней эпохе. Или модель с квантовой гравитацией, дающая негауссовость.

— Я проверил все эти модели, — спокойно ответил Алексей. — Ни одна не даёт такого спектра. Ни одна не объясняет фрактальную размерность и пониженную энтропию. Ваши модели дают случайные флуктуации с небольшими поправками. А у нас — структура. Сложная, иерархическая, с дальнодействующими корреляциями. Это не гауссов шум.

— А что, если это просто артефакт нашей Галактики? — вмешалась Варга, женщина лет пятидесяти с острым, недоверчивым лицом. — Межзвёздная пыль может создавать такие паттерны.

— Исключено, — отрезал Алексей. — Мы провели коррекцию по всем известным источникам. Данные чисты.

— Данные чисты, — подтвердил Ковалёв. — Мы проверили. Аномалия реальна. Вопрос в интерпретации.

— И ваша интерпретация, — подхватил Соболев, — включает циклическую Вселенную и перенос информации из предыдущего цикла. Это даже не гипотеза. Это спекуляция.

— Почему?

— Потому что нет механизма, — развёл руками Соболев. — Как информация может пережить коллапс? Как она может перейти из одного цикла в другой? Это противоречит второму началу термодинамики.

— Не противоречит, если энтропия перестаёт иметь смысл в предельном состоянии, — возразил Алексей. — Когда исчезают все массивные частицы, исчезает масштаб. А без масштаба нет различимых состояний. Энтропия становится неопределённой.

— Философия, — фыркнул Соболев. — Слова, а не физика.

— А вы можете предложить физическую альтернативу? — спросил Алексей, глядя ему прямо в глаза. — Объяснить эти данные в рамках стандартной модели?

Соболев замялся. Ковалёв пришёл на помощь.

— Пока нет, — сказал он. — Но это не значит, что мы должны прыгать в объятия самой экзотической гипотезы. Наука так не работает.

— Наука работает с данными, — жёстко сказал Алексей. — Данные говорят: есть структура. Моя гипотеза объясняет эту структуру. Ваша — нет. Значит, моя гипотеза имеет право на существование.

— Имеет право на существование как рабочая гипотеза, — согласился Ковалёв. — Но не как публикация в серьёзном журнале. Не как заявление для научного сообщества. Вы хотите выйти с этим на публику — вас разорвут. И правильно сделают.

— Потому что вы боитесь?

Ковалёв побагровел.