Бесплатный фрагмент - Тень падёт

Любовь учит, куда бить больнее всего…

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА!

Дорогой читатель!

Настоящее произведение является художественным вымыслом.

Любые совпадения с реальными историческими событиями, личностями, народами, верованиями или конфликтами являются случайными либо использованы автором исключительно в художественных целях и не носят оценочного, пропагандистского или призывного характера.

Автор не преследует цели оскорбить, унизить или задеть чувства каких-либо социальных, этнических, национальных или религиозных групп.

Книга содержит сцены насилия, боевых действий, смерти и тяжёлых эмоциональных переживаний.

Рекомендуется для читателей старше 18 лет.

И ещё кое-что важное: эта книга очень многое значит для меня. Если она вам не откликнется — это совершенно нормально. У каждого читателя своя история и свои книги. Просто, если эта окажется не вашей, тихо закройте её и найдите ту, что заговорит именно с вами.

Спасибо за внимание, мои дорогие.

ГЛАВА 1. Пророчество Вёльвы

Мы почти не видим тех мимолётных моментов, что мелькают у нас перед глазами, забывая, что в них часто и решается судьба. Мы откладываем улыбки на потом, сдерживаем смех и всё реже позволяем себе просто жить, как будто хорошее стало само собой разумеющимся и не нуждается в нашем внимании. Лишь перед прощанием приходит минутная ясность, когда приходится принять правду такой, какая она есть.

Облака уходят так же тихо, оставляя после себя только призрачную память. Они плывут к горизонту над тёмными фьордами и скалистыми берегами, растворяясь там, где взгляд уже не в силах их удержать. Унося с собой какие-то тайны, они царапают небо белыми следами как напоминание о своём кратком присутствии. Им кажется, что впереди их ждёт покой, но даже на далёком севере покой — это всего лишь иллюзия, за которой всегда скрывается ветер перемен и дыхание грядущей бури.

Магнус ушёл, зная это.

Его решение не было лёгким. Оно требовало отказа от прошлого, от привычной жизни, от самого себя. Но ради чего-то по-настоящему великого он был готов заплатить любую цену. Ради света, пробивающегося сквозь мрак. Ради той, что пленила его сердце. Ради будущего, которое он выбрал сам.

Его душа рвалась за море туда, где легенды ещё дышали, а мир не был подчинён чужой воле. Он мечтал о дорогах без конца, о сражениях, где проверяется не только сила, но и вера в себя. Этот зов был древним, как сами боги, и невозможно было не услышать его.

Но была сила сильнее зова странствий.

Маленький Магнус рос в тишине и покое, окружённый красотой природы: порхающими бабочками, тёплыми лучами солнца, шелестом листвы. С ранних лет он был смышлёным и весёлым ребёнком, но в нём уже тогда угадывались серьёзность, ответственность и редкое чувство справедливости. Иногда в его сознании возникали тихие, настойчивые голоса, зовущие его в неведомые дали, но Магнус не позволял им полностью овладеть собой.

Он всегда ощущал присутствие богов не как благословение, а как незримую нить, стягивающую шею и направляющую вперёд. Эти силы манили его, но он знал, что путь нужно выбрать самому. И всё же голос, тягучий и сладкий, словно мёд, вновь и вновь вёл его к звону стали, к этому звуку, преследовавшему его во снах. Тогда Магнус понял своё истинное призвание.

Его глаза загорались, дыхание становилось прерывистым, а по телу пробегала дрожь. Он знал, его судьба — оружие, сталь, кровь и битвы. Магнус принял этот путь и был готов к испытаниям, которые ждут впереди.

С тех пор он посвятил себя искусству ковки, ремеслу, требующему терпения, силы и предельной сосредоточенности. Лишь так можно было создать по-настоящему сбалансированное и совершенное оружие. Магнус обладал редким глазом мастера: он чувствовал металл, знал, как придать клинку нужную форму, вес и остроту.

Его мастерство быстро стало легендой. Он создавал наконечники стрел, боевые топоры, копья, молоты, луки, ножи и мечи, и каждое изделие было особенным. Сталь в его руках словно оживала, покорно принимая заданную форму, будто сама стремилась стать тем, чем он её задумывал.

Слава о Магнусе разлетелась быстро и далеко за пределы земель Скандинавии. Путешественники из отдалённых краёв приезжали к нему, готовые отдать огромные деньги за клинок, выкованный этим мастером, но Магнус сам выбирал счастливчика. Он продавал своё оружие лишь тем, кого считал достойными, потому что понимал: его творения были не просто орудиями войны, а продолжением человеческой воли.

Он видел людей насквозь. Каждый меч, выходивший из-под его рук, подходил владельцу по духу, характеру и нраву. Лёгкий, сбалансированный и острый, он ложился в руку так, словно был её продолжением, готовый защищать хозяина, как верный друг.

Иногда Магнус засиживался в мастерской до глубокой ночи. В такие часы перед его внутренним взором возникал образ высокого, крепко сложенного мужчины с пронзительным взглядом, в глазах которого пылал сдержанный огонь. Оддгейр был человеком сложным, суровым, но справедливым. Его отец. От него Магнус перенял всё: знания, силу духа и умение держать удар как в бою, так и в жизни.

Был поздний прохладный вечер. Небо медленно темнело, и лёгкий ветер, словно напоминая о скором холоде, мягко касался лица. Магнус сидел у маленькой кроватки, прислонившись спиной к её светлым деревянным перекладинам. Она была простой, без украшений и излишней роскоши, но именно в этой простоте рождалось ощущение уюта.

Руки Магнуса были большими и сильными, точными, будто высеченными из камня. Эти руки держали оружие, знали вес стали и отдачу удара, но сейчас лежали неподвижно, осторожно, словно боялись напомнить о своей силе. Он привык быть безупречным воином, мастером и мужем, но теперь ему предстояло быть отцом.

Мир он видел ясными голубыми глазами, спокойными, почти холодными. В них редко отражались сомнения, но если вглядеться внимательнее, можно было заметить тень памяти обо всём, что он видел, слышал, пережил и вынес на собственном теле. Магнус ничего не забывал: каждая прожитая битва, каждая потеря оставляли в нём след.

Он был воином, и именно это пугало его больше всего, ведь война забирает всё время, кровь и душу. Она не оставляет места для слабости, а любовь превращает в уязвимость. И всё же сейчас его желания были ясны, как никогда прежде. Он хотел растить дочь.

Он хотел видеть её каждый день, ощущать тепло её маленького тела, слушать дыхание, улавливать едва заметные звуки сна. Он придвинулся ближе к огню, и на его лице появилась слабая, почти неуверенная улыбка. Слово «отец» отзывалось в нём странной тяжестью, в нём было слишком много ответственности и слишком мало ответов. Магнус боялся. Боялся прикоснуться. Боялся смотреть слишком долго. Боялся навредить своему единственному ребёнку.

Он прижал Далию к груди, осторожно укутывая, словно защищая от всего мира разом. Сердце наполнялось нежностью, но вместе с ней жила тревога непривычная, упрямая, не поддающаяся объяснениям.

Когда он касался большими пальцами её маленькой головы, тело напрягалось, будто перед ударом. Одно неверное движение, и всё могло разрушиться. Разве не так? Он сам уже не знал. Страх был сильнее рассудка, но Магнус боролся с ним, как привык, молча и до конца. Каждый раз, беря Далию на руки, он чувствовал, как сердце замирает, словно проверяя, достоин ли он этого чуда.

Он укачивал её, тихо напевая мелодию, услышанную когда-то от матери. Голос был низким и мягким, почти неслышным, кажется, Магнус хотел спрятать эти мгновения от всего мира и сохранить их только для них двоих.

Далия спала крепко и спокойно. На её лице играла лёгкая улыбка, та самая, что способна растопить даже самое холодное сердце. В доме царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в очаге и его приглушённым голосом. Казалось, они были одни, защищённые от всего, что ждало за стенами этого дома.

Но Магнус знал, что покой лишь иллюзия, и он не сможет длиться вечно.

За ними следили усталые, опухшие от слёз зелёные глаза. В них не осталось жизни, лишь редкие вспышки гнева скользили в зрачках, как тени на дне бездонной пропасти. Гизала стояла в углу, сжимая кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. Она до крови прикусила губу, не замечая боли. Её тело сотрясала дрожь не от холода, а от ярости, переполнявшей её до краёв. Дыхание сбилось, стало рваным, а взгляд медленно затягивался мраком.

Она смотрела на мужа, на его спокойное лицо, на осторожные движения, на ту нежность, с которой он держал ребёнка, и не могла принять одного. Рождения дочери. Появление Далии стало для неё ударом, к которому она оказалась не готова. Как бы страшно это ни звучало, Гизала не почувствовала любви ни в первый миг, ни после.

В её глазах дочь была не младенцем. Она была соперницей, той, что отнимала у неё внимание, время и любовь мужа, оставляя ей лишь тень того, что когда-то принадлежало ей одной. Гизала знала, какой должна быть материнская любовь. Она слышала о ней, видела её в других женщинах, понимала головой, но сердце молчало. Оно не отзывалось теплом, не тянулось к ребёнку, а лишь сжималось всё сильнее, будто защищаясь.

На её душе лежал тяжёлый груз, тянущий вниз и не дающий вдохнуть полной грудью. Скорбь медленно разливалась внутри, а сердце Гизалы разрывалось между тем, какой матерью она должна была быть, и тем, кем она оказывалась на самом деле.

И это молчаливое, не высказанное вслух противоречие было страшнее любого крика.

За долгие годы женщина, некогда считавшаяся прекрасной, утратила ту красоту, что вызывала восхищение. Не потому, что изменилась внешне, а потому что ожесточилось её сердце, и этого оказалось достаточно.

Поздними вечерами, когда Магнус спал глубоким, спокойным сном, Гизала выходила из дома и садилась на большой камень неподалёку. Холодный, тяжёлый, он всё ещё её ждал, как и предыдущие дни до этого. Она подгибала ноги, прижимая их к груди так тесно, будто пыталась обнять саму себя. Луна отражала её лицо, как тусклое зеркало, и в этом отражении были видны слёзы.

Гизала давно привыкла к боли. Она жила с ней, дышала ею, носила внутри, но именно слёзы напоминали, что она всё ещё жива. Пусть даже только для себя самой…

Иногда в памяти всплывал образ тёмно-зелёных глаз младенца и крошечной улыбки. Маленькие ладони, тянущиеся к её лицу, но следом приходили другие образы.

Погребальный костёр. Бездыханное тельце, укутанное в белые пелены. Увядшие цветы под ногами и тишина, от которой невозможно было укрыться. Она помнила, как опускалась на колени, как сжимала песок в ладонях, задыхаясь от боли, не в силах поднять голову и взглянуть туда, где лежал её ребёнок.

Прошли годы, но воспоминание не потускнело. Оно возвращалось внезапно, ломая её изнутри, словно волна, разбивающаяся о ледяные скалы. Всё, что было до и после, меркло перед тем днём.

— Почему мой сын умер? — рыдала кареглазая женщина, цепляясь за рукав Гизалы.

Гизала смотрела на неё безучастно.

— Болезнь, — ответила она тихо.

В тот год беда обрушилась на Хедебю. Мужчины ушли в набег, и смерть пришла в поселение без предупреждения — незримая, беспощадная, она забирала людей за считанные дни. Болезнь не щадила никого: ни женщин, ни мужчин; ни стариков, ни детей.

Среди них был и её первенец. С тех пор Гизала научилась смотреть на чужую боль так же, как когда-то смотрела на свою: молча, без слёз и без лишних слов.

Она знала, что утешения не существует.

В воздухе витал тяжёлый, неприятный запах, будто напоминание о прошлом, которое, как ни старайся, невозможно скрыть. Он въелся в людей, в стены домов, в дыхание самого Хедебю. Магнус чувствовал, что дело было не только в утрате первенца. Гизала изменилась до неузнаваемости.

Её когда-то светлая и нежная кожа огрубела, стала сухой и холодной на вид, словно из неё медленно уходила жизнь. На лице проступила болезненная бледность, подчёркивающая резкие тени под глазами. Осанка, прежде прямая и грациозная, сгорбилась, будто она сама пыталась спрятать остатки былой красоты и силы. Плечи всё чаще были опущены, движения стали медленными и тяжёлыми, как у человека, которого изнутри тянет вниз невидимая ноша.

Аппетит исчез. Она почти не прикасалась к еде, лишь изредка делала несколько равнодушных глотков воды. Взгляд потускнел, стал мутным и отрешённым, будто её мысли постоянно блуждали где-то далеко, в местах, куда никому не было дороги. В каждом её жесте поселилась усталость не простая, а глухая и вязкая, похожая на медленное внутреннее разложение.

Но страшнее всего было не это. Она стала холодной и жестокой, и весь её гнев был обращён на Далию. В присутствии мужа Гизала ещё пыталась сохранять видимость заботы, натягивала на лицо бледную, неестественную улыбку и говорила тихим, почти ласковым голосом, но стоило Магнусу покинуть дом, как эта маска спадала.

Она почти никогда не брала дочь на руки, избегала прикосновений, будто само присутствие ребёнка причиняло ей физическое отвращение. Далия тянулась к ней маленькими руками, звала, плакала, но Гизала лишь отворачивалась. Каждый крик девочки резал ей слух, каждый зов раздражал до скрипа зубов.

Иногда она смотрела на ребёнка долгим, тяжёлым взглядом, в котором не было ни тепла, ни жалости. В её голосе звучала насмешка, слова становились колкими и унизительными, даже если Далия ещё была слишком мала, чтобы понять их смысл. И порой в Гизале поднималась такая тёмная и глухая ярость, что желание ударить ребёнка становилось пугающе сильным.

Терпение Магнуса подошло к концу. Он слишком долго цеплялся за иллюзию, что жена одумается, что боль отступит, а прошлое ослабит хватку. Но реальность оказалась куда суровее. Его доверие к Гизале стало ошибкой, такой же разрушительной, как и война между народами. Он устал от ссор, от криков, от манипуляций и лжи, которая лилась из неё бесконечным потоком. Их дом превратился в поле боя, а их ребёнок оказался заложницей материнской злобы.

Магнус больше не мог выносить женщину, чья жестокость и эгоизм превратили его жизнь в череду непрекращающихся страданий.

Он всегда считал себя человеком справедливости. Истина для него была опорой, а честность служила основой мира, но где была справедливость для его дочери? Где она? Мысль об этом разрывала его изнутри. Далия была невинна. Она не знала прошлого, не имела к нему никакого отношения, и всё же именно оно настигло её, обрушившись на хрупкие плечи ребёнка.

С трудом сдерживая горечь, Магнус сжал кулак и глухо ударил по стене, чтобы не разбудить спящую рядом Далию. Передав малышку в заботливые руки Дагейд, он склонился и коснулся губами её маленького лба. В этом поцелуе было всё: любовь, тревога и прощание, о котором он ещё не смел думать.

Выйдя из дома, он глубоко вдохнул прохладный воздух. Перед ним расстилался алый закат. Солнце медленно тонуло за горизонтом, оставляя на небе огненный след, который растворялся в бескрайней синеве. Мир в этот миг казался обманчиво прекрасным, живым, цельным и нетронутым болью. Лёгкий ветер, пахнущий травой, скользнул по его лицу, и Магнус широко улыбнулся.

Лето всегда было его любимым временем года. Пора, когда земля дышит светом, а сама жизнь кажется щедрой и открытой. В такие мгновения ему хотелось верить, что всё ещё можно спасти.

— Жизнь — это дар, — прошептал он, — и испытание.

Слова прозвучали тихо, но твёрдо, будто он обращался не к миру, а к самому себе. Тяжело выдохнув, Магнус провёл ладонью по лбу, чувствуя напряжение в мышцах. Он знал, что этот разговор неизбежен.

Обернувшись, он увидел Гизалу. Она сидела на том же месте, где и прежде, на ней было светло-серое лёгкое платье, подчёркивающее хрупкость фигуры. Длинные пепельные волосы рассыпались по плечам, а профиль оставался таким же безупречным, как когда-то. За её ухом прятался розовый цветок, такой же, как тот, что он когда-то дарил ей. Он был небольшим и скромным, но когда-то он заставлял её улыбаться.

Магнус подошёл и опустился рядом, прислонившись спиной к холодному камню. Внезапный порыв ветра взметнул её волосы. В этот миг её красота по-прежнему была завораживающей настолько, что сердце предательски дрогнуло.

Он всё ещё любил…

ГЛАВА 2. Волк в овечьей шкуре

— Гизала. — Сухо процедил он, глядя вдаль. — Нам нужно поговорить.

Гизала растянула губы в горькой усмешке и покачала головой. Жестокость Магнуса резала душу, а мысль о том, что его любовь уже не та, что прежде, жгла сильнее огня. Когда-то она мечтала быть услышанной, мечтала, чтобы её чувства поняли, но всякий раз её надежды разбивались о его холод и грубость. Злость и обида сжимали сердце всё сильнее, и зелёные глаза постепенно наполнялись влагой.

Она хотела закричать, разорвать тишину так, чтобы её услышали все, но гордость, словно невидимая цепь, удержала её на месте. Между ними повисла тишина, густая и тяжёлая, почти осязаемая. Терпение Гизалы трещало, как тонкий лёд под ногами. Скандал был неизбежен, и она поняла это раньше остальных, поэтому решила просто уйти. Оставить позади слова, обвинения и весь тот груз, который давно следовало сбросить.

Гордо подняв подбородок, она сделала первый шаг. И вдруг её запястье обожгло ледяное прикосновение. Она обернулась и встретилась с холодным взглядом мужа, но внутри не дрогнуло ничего.

— Магнус, отпусти мою руку, — сухо произнесла Гизала, резко выдёргивая запястье. Голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Нам не о чем с тобой говорить.

Мужчина нахмурился. Ему не нравилось поведение жены, то, как она рвалась вновь окунуться в ту жизнь и в ту грязь, что уже однажды затянула их семью.

— Нет.

Всего три буквы, но в них была вся сила его решения. Его тяжёлый взгляд придавил её. Гизала не выдержала и тихо опустилась на камень, стиснув зубы от бушующей злобы. Холодная поверхность обожгла спину, и она вздрогнула.

Молчание растянулось между ними, густое и тяжёлое. Двое когда-то влюблённых сидели рядом, наблюдая, как последние лучи солнца уходят за горизонт. Всё в мире менялось, кроме них и той пустоты, что поселилась между ними. Гизала не спешила нарушить паузу. Она позволила солнцу окончательно исчезнуть за линией горизонта, лишь тогда её голос, холодный и окончательный, прорезал тишину.

— Я смотрю, ты сегодня не в настроении, — произнесла она с явным презрением, изгибая тонкую бровь. — Ответь на один вопрос.

Магнус лишь качнул головой.

— Почему ты отдалился от меня? — тихо, но настойчиво спросила она. — Разве я заслужила этого?

Магнус замер. Секунды тянулись, пока он пытался осмыслить слова жены. Она… обвинила его?

Он отстранился, словно боясь даже лёгкого касания, в груди неприятно заныло. Рука, уже почти коснувшаяся его щеки, беспомощно повисла в воздухе, отвергнутая, обескураженная.

— Даже сейчас ты проявляешь ко мне презрение, — прошептала Гизала, срываясь на дрожь. — Почему ты просто не любишь меня?

Магнус часто пытался понять, что такое любовь, но каждый раз вместо ответа всплывали обрывки прошлого. Смех у очага, тёплые пальцы, вплетённые в его волосы. Тихие разговоры в ночи, когда казалось, что весь мир принадлежит только им двоим. И тогда он думал, что если всё это было любовью, но почему теперь от неё осталась лишь тяжесть в груди и пустота, которую ничем не заполнить?

Почему эта любовь воняет гнилью и ломит кости?

— Гизала, — произнёс Магнус.

Его рука медленно коснулась её щеки, и на мгновение он замер, давая ей возможность отстраниться, но она осталась на месте. Магнус медленно наклонился ближе, его взгляд на мгновение скользнул по её губам. Тёплое дыхание коснулось её лица, и ещё через миг его губы осторожно встретились с её губами. Поцелуй был тихим, почти робким, словно он боялся разрушить то хрупкое мгновение, что возникло между ними. На краткий миг они снова стали теми юными, безрассудными влюблёнными, что верили в вечность. Магнус хотел раствориться в её взгляде, вспомнить тепло её губ, снова почувствовать её рядом, но боль не отпускала, она рвала его изнутри.

Он отстранился первым.

— Запомни этот поцелуй, — холодно сказал он, коснувшись её подбородка и медленно проведя большим пальцем по алым губам. — Он был последним.

Глаза Гизалы наполнились слезами, и они беззвучно покатились по щекам, впитываясь в холодную землю. Мысли спутались, закружились, лишая её опоры, а ведь ещё мгновение назад она тонула в его поцелуе, сгорала от желания. Но теперь внутри поднималась боль, медленно превращаясь в гнев. Она сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

— Снова… — выдохнула она. — Ты снова отталкиваешь меня!

Её пальцы судорожно сжали подол платья.

— Почему? Почему ты не позволяешь мне быть в твоём сердце? Разве я не заслужила хотя бы каплю тепла? Или всё, что мне остаётся, это твоя сухость и равнодушие?

Голос дрожал, но в нём звучала упрямая, почти отчаянная решимость.

— Гизала… — Магнус устало выдохнул. — Я не хотел причинить тебе боль. Наверное, я просто хотел, чтобы ты почувствовала то же, что чувствую я.

Он посмотрел в сторону.

— Ту боль, которую ношу в себе и которую слишком долго скрывал от тебя.

В голосе Магнуса не было ни тревоги, ни колебаний. Он звучал спокойно и ровно, словно всё происходящее давно было им принято, лишь в глазах мелькнула едва заметная усмешка, такая, будто он знал нечто недоступное Гизале. В этот раз он смотрел прямо на неё, надеясь, что она увидит не только холодный блеск, но и искру, способную прожечь насквозь.

— Какую боль ты можешь испытывать?! — взорвалась Гизала. — Какую боль ты носишь в себе? Мне напомнить? Напомнить, что это ты забыл нашу дочь?

Она наклонилась вперёд, медленно сокращая расстояние между ними.

— Ты не бережёшь память о ней. Ты живёшь так, будто ничего не случилось. Будто она не умерла. Будто она не мёрзнет в Нифльхейме одна, без любви своих родителей. Она плачет там, а ты… Ты даже не вспоминаешь о ней!

Её дыхание сбилось, но она не остановилась.

— Прошло пять лет, Магнус. Пять. И за всё это время ты ни разу не произнёс её имя. Неужели ты забыл, как держал её на руках? Как она смотрела на тебя? Как смеялась для тебя одного? Как можно забыть собственного ребёнка?!

Голос сорвался на крик.

— Ты чудовище. Бесчувственное и пустое. Ты кусок дерьма.

Ярость ослепила её. Гизала резко развернулась и бросилась на него. Удары сыпались беспорядочно: по рукам, по груди, по плечам и даже по лицу. В каждом было не просто отчаяние, а желание причинить боль, разорвать, уничтожить, заставить почувствовать хотя бы часть того, что жгло её изнутри.

— Прекрати!

Он перехватил её запястья, с силой удерживая, несмотря на сопротивление. Мышцы напряглись до предела, сердце билось тяжело и гулко. Голос дрожал, но не от страха, а от сдерживаемой ярости, что стягивала глотку Магнуса.

Его взгляд был прикован к Гизале, но в её глазах он видел лишь собственные сомнения. Отражённые. Искажённые. Чужие. Он всматривался, надеясь разглядеть ту женщину, что когда-то пленила его сердце, но находил лишь пустоту. Где она, та Гизала, которую он любил? Или её никогда не существовало, и всё было лишь иллюзией, сотканной его собственной жаждой любви?

Он сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели. Гнев бурлил внутри, но не находил выхода, словно любое движение могло разрушить хрупкое равновесие между ними. Правда стояла рядом. Сказать её означало окончательно уничтожить остатки прошлого. Промолчать означало продолжать жить во лжи, надеясь, что она удержит Гизалу рядом ещё немного, но Магнус знал, что правда не умирает.

Она терпелива. И когда вырывается наружу, она меняет всё.

— Ты хочешь знать, как это возможно? — произнёс он с холодной насмешкой. — Так слушай эту уродливую правду, которую ты так жаждала.

Магнус на мгновение умолк, не сводя с неё тяжёлого взгляда.

— Я страдал, когда погибла Брида. Страдал так сильно, что ты и представить не можешь, потому что она была частью меня. — Его губы растянулись в жёсткой улыбке. — Но знаешь, в чём я ошибался? В тебе. Я доверял женщине, которая годами лгала мне. Женщине, что разрушила мою жизнь. Я отдал тебе всё… А взамен получил отравленный нож в спину.

Магнус подался вперёд, и голос его стал тише, но от этого лишь страшнее.

— Ты лгунья, Гизала.

Грубыми пальцами он коснулся её лица и медленно заправил выбившуюся прядь волос за ухо. На губах расползлась широкая улыбка. Он приблизился почти вплотную и тихо прошипел:

— Лгунья. — Магнус медленно качнул головой, разглядывая её лицо. — Лгунья, каких ещё поискать. Красивая, нежная… и всё равно лгунья.

— Хватит, — рявкнула она, с трудом удерживая ярость. — Ты зашёл слишком далеко. Прежде чем сказать хоть слово, подумай, какую цену готов за него заплатить. — Она подалась вперёд, и в её взгляде вспыхнуло предупреждение. — Не смей обвинять меня без доказательств. Не смей, слышишь, иначе боги разгневаются.

Магнус медленно выдохнул, его лицо оставалось спокойным, пугающе спокойным.

— А ты уверена, что гнев богов обойдёт тебя стороной? — тихо спросил он. — Уверена, что выйдешь из этого сухой?

— Замолчи, Магнус!

Он усмехнулся коротко, без радости.

— Ты боишься не слов, — сказал он мягко. — Ты боишься, что я назову это вслух.

Пауза повисла между ними, тяжёлая, как приговор.

— Брида была не моей дочерью.

Эти слова, хранимые годами, прозвучали внезапно и оглушающе, как гром среди ясного неба.

Гизала почувствовала пустоту. Не боль, а именно пустоту, словно жизнь разом вытекла из неё, оставив лишь оболочку. Лицо исказилось, и в этот миг Магнус понял, что попал точно в цель. Он коснулся того, что она годами прятала глубже всего, туда, куда не должен был добраться никто.

Магнус стиснул зубы. Ярость клокотала в груди, требуя выхода, но он удерживал её усилием воли. Слишком долго он учился быть холодным, чтобы позволить себе сорваться сейчас. Но гнев всё же проступил едва заметно. В глазах вспыхнула боль, и по щеке скатилась слеза, горькая, злая, лишённая жалости. Это было не раскаяние, а осознание того, что он больше не может доверять даже той, кого когда-то любил.

— Ложь, — усмехнулась Гизала, качнув головой. — Как и всегда.

— Я знал, что этот день настанет, — ответил он хрипло.

Она помолчала, затем холодно произнесла:

— Хорошо, мы поговорим, но только потому, что ты этого хочешь.

Магнус глубоко вдохнул. Прохладный вечерний воздух наполнил лёгкие, остужая пылающую грудь. Сердце забилось быстрее, и вместе с этим пришло странное чувство: не облегчение, нет… почти эйфория. Как будто что-то наконец сдвинулось с мёртвой точки.

— Ты помнишь нашу первую встречу?

В его голосе звучала тёплая и болезненная тоска, смешанная с сожалением. Он не оправдывался, он шёл глубже, туда, где ещё могла откликнуться её душа.

— Это был жаркий летний день, — продолжил он. — Мы с Сигурдом возвращались с озера. Перед дорогой домой он предложил заглянуть на ярмарку.

Магнус усмехнулся без радости.

— Два высоких беловолосых юноши, полные надежд и глупых мечтаний, шли по улицам Хедебю и ловили на себе взгляды. Их было много, восхищённых, пустых, но ни в одном из них не было того, что мы искали.

Он сделал паузу.

— Сигурд хотел увидеть драккары Гуннара. Все говорили об их силе и красоте, но мы уже тогда знали, что ни один корабль не увезёт человека от боли, которую он носит в себе.

Магнус запнулся на полуслове, будто наткнулся на невидимую черту. Он отчаянно тряхнул головой, пытаясь избавиться от навязчивых воспоминаний, но они только крепче вцепились в сознание. Взгляд медленно скользнул в сторону, туда, где давным-давно исчезли и люди, и надежды.

— Мы шли к берегу, — голос был тихим, почти надломленным. — Толпа шумела, торговцы кричали…

Он замолчал на миг, взвешивая каждое следующее слово.

— Я увидел тебя у лавки с украшениями, и всё вокруг исчезло. Не потому, что ты была красивой… — Он посмотрел в её глаза. — Красота — слишком бедное слово для тебя. Ты выглядела так, будто мир на секунду сбился с ритма, как будто тебя здесь быть не должно.

Гизала осторожно улыбнулась, почти бережно, словно касалась воспоминания пальцами.

— Я помню тот день, — мягко сказала она. — Ты посмотрел на меня так, что я сразу поняла: прежней жизни больше не будет. В тебе было что-то дикое, живое и настоящее. А когда ты улыбнулся, я поверила, что судьба всё расставит на свои места.

Слова прозвучали легко. Слишком легко. В этой лёгкости пряталась усталость, та, что рождается не от боли, а от многократного повторения одной и той же лжи.

— Хватит, — устало перебил Магнус. — Не надо.

Он отвернулся от неё.

— Мы оба знаем, что это неправда.

Гизала напряглась.

— Я не понимаю, о чём ты, — ответила она ровно. — Я любила тебя.

Эти слова ударили сильнее пощёчины. Любила.

Магнус усмехнулся коротко и болезненно. В груди что-то сжалось, словно старая рана вновь раскрылась.

— Вот именно, — хрипло сказал он. — Любила.

Он провёл рукой по лицу, будто стирая с него прошлое.

— В тот день я впервые поверил, что боги дали мне знак, что эта встреча не случайна. — Магнус тяжело выдохнул и провёл ладонью по лицу. — Я смотрел на тебя и думал, что вот она, женщина, ради которой стоит жить. Та, что станет матерью моих детей, ради которой я сверну горы. Ей я принесу сокровища, выкованные в кузницах Свартальвхейма, где пламя горит веками. Пусть золото будет её наградой, а моё сердце — её щитом.

Он замолчал, челюсть напряглась. Пальцы медленно сжались в кулаки, так сильно, что побелели костяшки.

— Я верил тебе.

Магнус покачал головой, медленно, почти бессильно. Он пришёл говорить о дочери, но разговор давно перестал быть только о ней. Теперь речь шла обо всём, об их жизни. О том, как она треснула и развалилась на куски из-за одного решения. Из-за одного предательства.

— Знаешь, что было самым страшным? — тихо спросил Магнус. — Не болезнь и не сама смерть, а то, как легко я научился жить после.

Его дыхание сбилось.

— Ты говоришь, что я забыл, — продолжил он, и голос его стал ниже, жёстче. — Но это ты вычеркнула. Ты спрятала боль так глубоко, что она начала гнить, и всё, что не умещалось рядом с этой гнилью… ты возненавидела.

Магнус поднял взгляд к вечернему небу, осознав, что назад пути нет.

— Далия стала тебе напоминанием не о ребёнке, а о лжи.

Гизала резко подняла голову.

— Ты не имеешь права.

— Имею, — перебил он спокойно, но холодно. — Потому что я был рядом. Я видел, как ты отворачивалась, как смотрела на неё не как на дочь, а как на приговор.

Ветер пронёсся между ними, взметнув её волосы. Розовый цветок за ухом дрогнул и едва не выпал.

— Брида была дочерью Сигурда. Моего брата.

Он произнёс это спокойно, почти буднично. И именно это спокойствие оказалось самым страшным.

Гизала не сразу поняла смысл. Сначала только звук, потом значение, и лишь затем пришло осознание, острое, как лезвие. Она медленно вдохнула, но воздух не наполнил лёгкие, грудь сжалась, будто её стянули ремнями. Лицо побледнело, а зелёные глаза на мгновение потускнели, в них промелькнуло не удивление и не гнев, а страх. Чистый, обнажённый.

Царапая колени когтями, она искала оправдания, пыталась всё объяснить, всё рассказать, доказать свою верность. Но понимала, что в этом нет смысла и никогда не было. Она видела в глазах Магнуса то, чего нельзя скрыть: он знал всё. Абсолютно всё.

Каждое оправдание казалось слабым, бледным, лишённым силы. Она оставалась на грани между отчаянием и гордостью, между страхом и тщетной надеждой. И всё же в глубине души шевелилась вера, что-то, что заставляло её верить: может быть, он услышит. Но глаза Магнуса оставались холодны, как лёд, отражая лишь факт того, что прошлое невозможно изменить.

— Ты… — начала она и осеклась.

Магнус смотрел на неё внимательно. Не с ненавистью, не с яростью, а с обычным знанием человека, который слишком долго молчал.

— Я знал, — продолжил он тихо. — Знал с самого начала.

Он нервно усмехнулся, покачивая головой.

— Но я молчал ради тебя, ради дома и ради нашего ребёнка. Я был готов простить тебе всё, даже измену, но не то, что ты делаешь с нашей дочерью.

Его голос дрогнул лишь на мгновение.

— Но ты лишила даже этого.

Гизала сглотнула. Губы дрожали, но она всё ещё держалась, гордость не позволяла ей рухнуть.

— Ты ничего не понимаешь, — прошептала она. — Ты не знаешь, через что я прошла.

— Знаю, — отрезал Магнус. — Я просто больше не готов платить за это жизнью ребёнка.

Прошли годы, но рана всё ещё жила в нём, свежая и болезненная. Магнус знал, что возвращаться к этому нельзя, но память не позволяла забыть. Он вспомнил тот день, когда узнал правду о Сигурде, о предательстве, о том, что родной брат перешёл черту. И теперь, когда годы пронеслись, боль не стала легче, она просто спряталась глубже, готовая вспыхнуть при малейшем прикосновении.

— Я любила тебя… — взахлёб говорила Гизала, хватаясь за голову. — Правда любила, но… Сигурд…

— Его ты любила сильнее, — холодно произнёс Магнус. Он медленно встал, отряхивая колени, и поднял взгляд на жену сверху вниз, глаза сжались в узкую щель. — Но он никогда не дал бы тебе такой жизни, как я. Он был пьяницей и завистливым бабником… Ты не могла уйти к нему, поэтому причиняла мне боль.

Магнус сделал шаг вперёд, и холод прошёл по её спине. Она смотрела на него, а лицо мужа оставалось каменным и безэмоциональным, как маска. Ни один мускул не дрогнул, ни одна тень не пробежала по чертам. Гизала чувствовала вину, но её голос едва дрожал, тихий, как будто боялся потревожить что-то в его душе. Слёзы стекали по розовым щекам, медленно, как дождь по стеклу. Она пыталась очистить совесть, но знала, что этот дождь никогда не смоет тяжесть её вины.

— Мой брат умер на моих руках, — хрипло сказал Магнус. — А сегодня умерла и ты.

Гизала в ужасе распахнула глаза, она резко поднялась и, как будто потеряв опору, рухнула на колени, робко коснувшись ладони мужа. Тело дрожало, плечи сжимались, дыхание становилось прерывистым. Каждое движение отдавалось болью, словно её собственное сердце пыталось вырваться наружу.

— Не стоит оправдываться, — грубо сказал Магнус и отступил на шаг.

Солнце давно скрылось за горизонтом, унеся с собой остатки тепла. Прохладный ветер коснулся его лица, стирая слезу, которую он не заметил и сам. Магнус чувствовал себя преданным и одновременно свободным. Он знал правду много лет и всё это время оставался любящим мужем, но сегодняшний разговор был не о прошлом. Его привела сюда злоба Гизалы. Её ненависть к Далии.

Её яд, отравляющий их семью.

— Эти слова я повторю лишь раз, — сказал он, бросив суровый взгляд через плечо. — Мне жаль, что Брида умерла, жаль, что она не смогла вырасти и ощутить любовь своей матери и отца. И мне жаль, что наша семья разрушена.

Он сделал шаг вперёд, нависая над ней, плечи были напряжены, руки сжались в кулаки, вены выступили от сдерживаемого гнева.

— Если я ещё раз увижу, как ты издеваешься над моей дочерью, я не стану смотреть на то, что ты её мать, — голос звучал грубо. — Ты должна любить её и заботиться о ней. Иначе…

Наклонившись к жене, он резко обхватил пальцами её острый подбородок, сжал с силой, не давая отвести взгляд, и с оскалом прошептал, держа её взгляд под железной хваткой:

— Иначе я убью тебя.

Он развернулся и ушёл, оставив Гизалу на холодной земле. Её взгляд был прикован к нему, но в глазах Магнуса уже не было ни тепла, ни жалости. Он сжимал кулаки до побеления костяшек, сдерживая бурю внутри, но даже в ярости сердце его стучало в унисон с горькой правдой:

— Я всё ещё люблю тебя…

ГЛАВА 3. Шёпот Нидхёгга

Восход всегда кажется обещанием.

Он обманывает мягким светом, теплом первых лучей, тишиной, в которой ещё не случилось ничего плохого. Но каждый рассвет скрывает в себе вопрос: что принесёт этот день? Радость или утрату. Нежность или холод. Свет или то, что прячется за ним.

Далия давно перестала быть беззаботным ребёнком. Её взгляд стал таким спокойным и холодным, каким бывает у тех, кто слишком рано понял цену жизни. От прежней наивности в её глазах осталась лишь тень. Всё, что было важно, она хранила внутри не как воспоминания, а как оружие, запертое в холодном замке собственного сердца.

С годами в ней всё отчётливее проступали черты отца. Её красота была строгой и обманчиво мягкой. Худое лицо с чёткой линией челюсти и острыми скулами смягчалось редкими, почти детскими жестами. Маленький изящный нос она морщила, когда сердилась, и в эти мгновения в ней проступало тепло, короткое, но настоящее. Пухлые губы редко, но искренне улыбались, словно напоминая, что даже холод умеет помнить весну.

В Далии сочетались хрупкость и скрытая сила. Она не притягивала взгляд, она удерживала его. В её присутствии хотелось говорить тише, будто рядом с чем-то древним, не предназначенным для чужих ушей. В этой тишине и скрывалась её опасность.

Больше всего Далия любила время, проведённое с отцом. На бескрайних полях она бежала вперёд, не оглядываясь, словно ветер не мог её догнать. Белоснежные косы, перевитые серыми лентами, разлетались за спиной, и солнце играло в прядях, превращая их в серебро. Она танцевала, смеялась, позволяла миру быть простым хотя бы ненадолго.

В эти минуты она казалась невесомой. Её шаги были лёгкими, движения плавными, будто земля принимала её неохотно. Смех разносился далеко, и отец ловил его, как доказательство того, что счастье всё ещё возможно. Она улыбалась ему тепло, доверчиво, так, как улыбаются лишь тем, кого по-настоящему любят.

Но в Далии было то, о чём предпочитали молчать.

Её глаза.

Правый — глубокий, синий, как северное море перед штормом, манящий и живой. В нём таились обещания, которых лучше было не принимать. Левый — холодный, выцветший, словно пепел в потухшем костре. В нём не отражался свет. В нём жила тишина, похожая на смерть.

Скальды слагали песни: «Два глаза — два пути. Один ведёт к славе, другой — к забвению».

Когда Далия смотрела на человека, казалось, её взгляд проникает глубже кожи, туда, где прячутся страхи. В этом взгляде было что-то древнее, лишённое жалости. Он заставлял сердце биться быстрее, а холод подниматься вдоль позвоночника. Те, кто задерживал на ней взгляд слишком долго, говорили потом, что видели в её глазах вечность и терялись в ней.

Она была не только красивой.

Ум Далии был острым, а воля жёсткой. В её хитрости чувствовалась осторожность хищника, который предпочитает один точный удар сотне лишних движений. И всё же у неё не было друзей.

В Хедебю её боялись. Шептали, что в её глазах живёт смерть, что она предвестник бед. Люди видели в ней знак, но не ребёнка. Далия же хотела лишь простого: играть, смеяться, быть принятой. Но дети сторонились её, а ветер, казалось, повторял её имя тихо, настойчиво, как предостережение.

Она была чужой.

Нередко Далия искала утешения в объятиях отца. Она забиралась к нему на колени, прижималась к груди, будто пытаясь спрятаться от мира. Девочка хотела дружбы, простого детского тепла, но не понимала, почему другие дети отворачиваются от неё. Каждый её тихий всхлип отзывался болью в сердце Магнуса.

— Не плачь, мой маленький воин, — шептал он, мягко улыбаясь, осторожно стирая слёзы с её щёк. Его пальцы касались её лица так бережно, словно он боялся разрушить нечто хрупкое и единственное, что у него осталось.

Время шло, Далия росла, а их маленькая семья училась дышать заново. Сомнения годами терзали его разум. Магнус снова и снова возвращался мыслями к поступку Гизалы, к её предательству, но со временем он научился скрывать чувства не потому, что они исчезли, а потому, что боль стала привычной. Сердце его покрылось льдом, и под этой коркой он прятал всё, что ещё могло ранить.

Иногда они собирались у костра, укутанные в шкуры, и смотрели на звёздное небо. Тёплый свет огня смягчал черты лиц, делая их ближе друг к другу. В такие мгновения улыбки были настоящими, а время будто замирало. Далия, устроившись в объятиях отца, чувствовала его тепло и с детским восторгом ловила улыбку матери как самое ценное доказательство того, что всё ещё можно быть семьёй.

Но было нечто, что не исчезло.

Недоверие. Оно жило между словами, в паузах и во взглядах. За улыбками скрывалось напряжение, и Гизала чувствовала это слишком ясно. Как бы она ни старалась, Магнус всегда будет помнить её измену.

— Я чувствую… он меня не простил, — сказала она, нервно растирая ладони. — Он смотрит на меня иначе.

— Всё проще, чем тебе кажется, — мягко ответила Дагейд. — Магнус живёт ради Далии. Если ты хочешь вернуть его уважение, начни с неё. Это единственный путь.

Гизала глубоко вздохнула, слёзы подступили к глазам, но она их сдержала, ведь знала, что Дагейд права. Страх перед будущим никуда не делся, но теперь у него появилось направление. Если собственных сил недостаточно, нужно добраться до того, кто стал центром мира Магнуса.

До той, кто держит ключ к его сердцу.

Магнус с гордостью носил имя, которое гремело далеко за пределами Хедебю. Он был не просто воином, он был хладнокровным героем, чьи подвиги внушали страх и уважение. Его топор прокладывал путь к вершинам, оставляя за собой легенды. Он убивал и спасал, грабил и защищал, но всегда с твёрдой уверенностью, которая сковывала дыхание врагов и восхищала друзей.

При дворе конунга Магнус занимал высокое положение: военачальник элитного отряда, стратег, которому доверяли безоговорочно. За внешней невозмутимостью скрывалась тьма: в минуты опасности он мог совершить поступки, которые заставляли кровь стынуть в жилах. На поле боя ему не было равных ни в тактике, ни в поединке.

После смерти Бриды и отсутствия наследника он впервые почувствовал горечь поражения. Его мечты о преемнике, которому можно было передать знания и опыт, рассыпались, как пепел. И лишь появление Далии стало знаком свыше: умная, сообразительная, хитрая — она была именно той, кому можно доверить наследие.

Вечером, когда сумрак сгущался, он рассказывал дочери о былых сражениях. В её глазах, широко раскрытых от любопытства, горел огонь, и он не мог сдержать улыбку.

— В этой долине, куда привели нас боги, мы скрестили мечи, — голос мужчины звучал тихо и уверенно. — Только мы выбирали место битвы, они сражались на наших условиях. В той долине, у самого края, была глубокая яма, уходившая в стороны, словно бездонная пропасть. Мы срубили ветви и замаскировали её. Король был не слеп и не глуп, но всё же мы обманули его глаза…

Далия усваивала его слова мгновенно. Когда отец вырезал ей деревянные мечи, она овладела ими так, будто они стали продолжением её рук. Девочка стояла твёрдо, уверенно держась на ногах, и плавно вращала меч вокруг себя. Её движения были грациозными и точными, а удары сильными и меткими.

Тренируя дочь каждый день, Магнус заметил, что Далия бьёт целенаправленно прямо в слабые места противника. Она не боится запачкать руки, не щадит себя и не стесняется использовать подлые приёмы. В такие моменты в её глазах загорается азарт, а улыбка всегда обещала решающую победу.

Она видела врага насквозь: его слабости, бреши в обороне, каждую возможность для удара. Снисходительность и честность были ей чужды. В столь юном возрасте Далия не слушала совесть и не следовала морали, для неё существовал лишь результат, и любой путь к нему был допустим.

Сегодня в Хедебю витал запах праздника, с улиц доносился смех, гул толпы и звон колокольчиков. Жители соседних поселений стекались сюда, чтобы увидеть веселье и заработать. Далия шагала осторожно, внимательно осматривая всё вокруг. Яркое солнце пробивалось сквозь ветви деревьев, заливало её лицо тёплыми лучами. Ветер играл её белоснежными косами, словно направляя их в полёте. Она тянулась к каждому звуку, к каждому движению, впитывая радость улицы и её мерцающую тайну.

На её губах играла чистая, лёгкая улыбка. В этом мгновении весь мир казался добрым и светлым. На миг она забыла о боли взрослых, о скрытых конфликтах и недоверии. Её счастье было настоящим, без условностей.

Внезапно Далия издала звонкий крик. Магнус мгновенно подхватил её на плечи, и детский смех, чистый и звонкий, разнёсся по площади. Маленькие ручки обвили его голову, а он крепко держал её за ноги, уверенно шагая сквозь толпу. Каждый шаг сопровождался восторженными выкриками Далии, и хотя он сжимал зубы, уголки губ невольно тянулись в улыбку.

— Магнус! — закричала Далия, размахивая рукой в сторону навеса. — Пошли, пошли, пошли! Ну, папа, пошли!

Далия ёрзала на шее у отца, её маленькие пальчики впились в его голову, а ножки слегка болтались при каждом шаге. Она раскачивалась из стороны в сторону, подхватывая ритм движения, и смех её разносился по площади звонкий и заразительный.

— Папа, не будь таким занудой, пошли посмотрим!

— Это кто ещё зануда? — расхохотался Магнус, щекоча её правый бок. — Ладно, если обещаешь не убегать, посмотрим.

— Обещаю!

В пару шагов Магнус настиг палатку. Он аккуратно опустил Далию на землю, и она тут же привстала на носочки, опираясь руками о край лавки, чтобы лучше разглядеть всё вокруг. Маленькие пальчики осторожно касались каждой вещицы, будто боясь, что чудо исчезнет при малейшем прикосновении.

Магнус же поздоровался с торговцем, пожав ему руку. Разговор завязался естественный и лёгкий, словно праздники могут на мгновение приостановить даже самые строгие правила жизни. Они стояли у тенистой палатки, неподалёку от главного чертога конунга. В Хедебю нередко прибывали торговцы с моря, привозя с собой разнообразные товары: оружие, ткани, рабов, изысканные лакомства, особенно притягивавшие внимание детей. Но больше всего Магнуса манили украшения, именно туда и потянула его дочь.

Пока он рассматривал творения и вёл непринуждённую беседу с торговцем, Далия металась вокруг, как озорной жук. Она то прыгала к прилавку, то скрывалась за ногами отца, а Магнус пытался успокоить её взглядом и лёгким прикосновением руки.

— Твоя дочь? — усмехнулся торговец.

— Да, — ответил Магнус с улыбкой. Далия, смутившись под внимательными взглядами, спряталась за его ногу, выглядывая исподлобья на бородатого мужчину.

— У меня тоже есть дочь, и не одна, только они чуть старше вашей. Вот продам всё и домой, к семье.

Магнус внимательно разглядывал каждое изделие, поражаясь мастерству, с которым было создано это сокровище. Его взгляд останавливался на зеркалах с серебряными завитками, изображавшими цветы и листья, и на изысканных украшениях, где каждая деталь казалась живой.

Особенно его внимание привлекли серьги. Они были из твёрдого серебра с изящными завитками, вытянутой прямоугольной формы. В центре красовался крупный алый камень, привлекающий взгляд своей насыщенной красотой. Ниже на маленьком серебряном кольце свисали меньшие алые камни, сверкающие на свету.

— Откуда привёз? — спросил Магнус, откладывая зеркало в сторону.

— О-о-о… — протянул торговец. — Из Франкии.

— Франкия… Да, мастера у них искусные, — задумался мужчина. — Я возьму эти серьги и этот кулон из обсидиана.

Улыбка была тёплой и светящейся изнутри, потому что была отражением его внутреннего мира. Магнус уже представлял, как завтра утром, когда солнце пробьётся сквозь занавески, он подарит эти серьги жене, а кулон, символ своей любви и заботы, вручит дочери.

Бережно держа украшения в руках, он проводил пальцами по их виткам, ощущая рельеф каждой детали и тепло, которое они будут хранить. Тепло их семьи, их любви и мгновений, которые он хотел бы разделить с ними.

Протянув монеты, он оглянулся, и сердце тут же сжалось. Далии нигде не было видно.

— Опять…

ГЛАВА 4. Глаза моря

Пока Магнус подбирал украшения для Гизалы и дочери, Далия незаметно ускользнула из поля его зрения. Девочка была проворной и самоуверенной, ей хотелось исследовать каждый уголок Хедебю. Магнус никогда не отпускал её одну: он знал, что среди шумной толпы можно легко потеряться или попасть в руки торговцев. Но Далия была своевольной и упрямой; сколько бы он ни пытался её напугать, рассказывая о работорговцах, которые увозят непослушных детей за море, всё оставалось безрезультатным. Она чувствовала себя уверенно и смело, и порой эта уверенность переходила в дерзость.

Девочка мчалась по узким улочкам, ловко лавируя между домами, её белоснежные локоны развевались за спиной. Взгляд скользил по окнам, цепляясь за мельчайшие детали, словно она пыталась собрать весь мир вокруг в своей памяти. Воздух становился гуще, тени удлинялись, казалось, они следуют за её шагами, пока глаза Далии блестели не только солнечными бликами, но и загадочными отблесками, в которых таились тайны каждого уголка Хедебю.

Завернув за угол чертога, она остановилась у амбара, возвышавшегося на небольшом холме. Далия сделала несколько нерешительных шагов вперёд и подошла к краю, продолжая смотреть вдаль. Перед её взором предстали береговые хребты, водная гладь, уходящие вдаль драккары и парящие в небе птицы. В её глазах мелькнуло что-то неуловимое, но этого было достаточно, чтобы она почувствовала свободу.

Однажды в один из этих кораблей она взойдёт и отправится в плавание, пересекая бескрайние морские просторы, чтобы одержать победу. А пока Далия будет смотреть, как корабли уходят в море, унося её грёзы за горизонт, туда, где она однажды окажется.

С лёгкой улыбкой она подняла руку и неуверенно помахала им вслед. Нехотя обернувшись, она надула пухлые губы и медленно начала свой путь, демонстративно отмеряя каждый шаг и размахивая руками.

Далия продолжала размышлять о чём-то своём, о том, что оставалось для неё сокровенным, как вдруг ощутила острую боль. Она пронзила её от правой части лба до линии подбородка. Не удержавшись на ногах, Далия рухнула на притоптанную зелёную траву, которая смягчила её падение.

Лёжа на прохладной земле, Далия ощутила сырость травы спиной. В глазах потемнело, а голова закружилась от ноющей и пульсирующей боли, что расползалась по всему лбу. Она тяжело прохрипела, с трудом вдохнула, и сразу в поле зрения заблестели мерцающие звёзды. Попытка встать обернулась провалом: когда она оперлась рукой о траву, тело дрогнуло, и её снова повалило назад. Тошнота сжимала живот, будто железным кольцом.

Но Далия не из тех, кто сдаётся раньше времени. Она провела ладонью по лбу, смахивая капли пота, тряхнула головой, и звёздочки растворились, как утренний туман. Медленно приподнявшись на локтях, она всмотрелась в окружающий мир, тело дрожало, но глаза заискрились вниманием и осторожным любопытством.

Далия приподняла голову и всмотрелась внимательнее: перед ней стоял мальчик. Внешне он был чуть старше самой неё, стройный и невысокого роста. Его глаза сверкали загадкой, как морские глубины, а губы растянулись в кривой, слегка насмешливой улыбке. Он медленно и демонстративно закатил глаза, словно испытывая её терпение, но затем осторожно протянул руку к лежащей Далии, не отводя взгляда и давая ей время самой решить, довериться ему или нет.

Схватив его за руку, она осторожно поднялась на ноги. Голова ещё кружилась, но, к её облегчению, она была не единственной пострадавшей: на темени юнца красовалась фиолетовая шишка, а одежда была испачкана травой и землёй. Далия взглянула на мальчика свысока, скривила губы и демонстративно отвернулась, спеша уйти, чтобы поскорее найти отца. Она знала, что если не окажется рядом с Магнусом в ближайшее время, он рассердится, а она не хотела расстраивать его.

Сделав несколько шагов, её окликнул приятный голос, который заставил её остановиться.

— Стой! — громко произнёс мальчик. Его голос был ровным и бесстрастным, лишённым каких-либо эмоций. — Может быть, ты извинишься передо мной?

На лице мальчишки появилась зловещая усмешка, от которой Далия невольно поморщилась. Ещё несколько минут назад она наслаждалась видами драккаров, ловила радостные эмоции и светлое предчувствие, а теперь внутри неё бурлило только одно желание — дать этому наглецу по носу.

— С чего это я должна извиняться перед тобой?

В её голосе звучала насмешка, и она по-прежнему стояла, повернувшись спиной к мальчику.

— Во-первых, ты врезалась в меня, — он указал пальцем в сторону Далии, глаза сверкали раздражением, — а во-вторых, из-за тебя, ненормальная, у меня теперь ссадина на лбу!

Он провёл рукой по лбу, как будто пытаясь стереть боль, но злость от этого только разгоралась сильнее.

— Как ты меня назвал? — вспылила она, глаза загорелись, руки сжались в кулаки.

— Не-нор-маль-на-я! — произнёс мальчик, растягивая слоги с особым усердием, поднимая брови и слегка высовывая подбородок, словно проверяя, насколько его слова задели её.

Он шагнул вперёд, но держал безопасное расстояние, наблюдая за её реакцией, а плечи его дрожали от напряжения и лёгкой гордости. Но он не учёл важную деталь: Далия слишком долго терпела обиды, сжимая кулаки и сдерживая дыхание, храня молчание. Она устала позволять другим обижать себя. Внутри что-то заискрило, сердце забилось быстрее, и взгляд стал холодным. Никто не имел права говорить ей грубости и обвинять в том, в чём она не виновата, и теперь она была готова это показать.

Она резко развернулась и рванулась к мальчику. В глазах полыхал огонь, а на губах застыла хитрая улыбка. Их взгляды скрестились, как клинки, как два пламени, не желающие угаснуть.

Далия замахнулась, вкладывая в удар всю силу. Она рассчитывала на сокрушительный эффект, но мальчик оказался проворнее: увернулся с ловкостью кошки. Однако он не учёл её реакции. Далия мгновенно изменила траекторию и врезала ему в левый бок, точно по рёбрам. Он зашипел от боли, втянул голову, но глаза его не потухли. В них плясали огоньки упрямые, дерзкие, и именно это заставило её улыбнуться.

Даже её хрупкая внешность не мешала Далии бить с поразительной скоростью и точностью. Каждый удар сопровождался напряжением мышц, дыхание учащалось, а ноги отталкивались от земли с удивительной силой. Она не давала передышки, а он лишь отступал и уворачивался, пробуя провести бросок, но каждое движение требовало полной концентрации.

И вот момент настал, он схватил её за запястья, кожа встретилась с его пальцами, почувствовав сопротивление. Ловко извернувшись и используя инерцию Далии, он бросил её через себя. Тело Далии пролетело над ним, глухо ударяясь о землю. Он приземлился сверху, и в его глазах мелькнула тень триумфа.

— А ты…

Он усмехнулся и посмотрел на неё.

— Я впервые вижу, чтобы девчонка так дралась.

— Правда? — с ухмылкой произнесла она, сжимая кулак до боли, чтобы ногти впились в ладонь. — Значит, я буду первой, кто сломает тебе твой идеальный нос!

Магнус, обходя один закоулок за другим, напрягался с каждым шагом, стараясь не пропустить ни малейшего движения. Его взгляд скользил по прохожим, руки сжаты в кулаки, а дыхание учащалось. Он подходил к каждому встречному, спрашивал, не видели ли они девочку, но все лишь отрицательно качали головой.

Сжав челюсти от гнева, он развернулся и направился к пристани, где раньше ещё не бывал. Каждый шаг отдавался тяжестью в теле, сердце колотилось, а мысли метались между страхом и надеждой. Иногда Далия рассказывала, как любит наблюдать за уходящими драккарами, и сегодня как раз был тот день, когда небольшой отряд воинов отправился в набег. Магнус ускорил шаг, чувствуя, что каждая секунда может быть решающей.

— Ну же… — протянул он, оглядываясь по сторонам, но среди толпы ребёнка не было. — Где же ты, Далия!

Магнус ускорил шаг, продолжая внимательно и нервно высматривать девочку с белоснежными волосами. Остановившись у тропинки, ведущей к пристани, он резко обернулся и, к своему облегчению, заметил, как его малышка медленно идёт ему навстречу.

Мужчина вздохнул, сложив руки на груди, брови нахмурились, а глаза следили за каждым её движением. Но Далия была поглощена своими мыслями, она буквально налетела на него, сталкиваясь с его ногами. Магнус слегка пошатнулся, но тут же крепко обхватил её руками, чувствуя тепло её тела и слыша учащённое дыхание, а сердце забилось быстрее от волнения и облегчения.

— Что вы там бормочете себе под нос, юная оссс-оба?

Резкий возглас вывел Далию из задумчивости. Её глаза широко раскрылись, а дыхание на мгновение замерло, но она не из тех, кто легко пугается. С невинным выражением лица она посмотрела на отца и широко улыбнулась. Этот приём она использовала неоднократно, чтобы смягчить его строгость.

Как Магнус может сердиться на неё? Правильно, никак.

Лёгким касанием указательного пальца Магнус коснулся маленького носика своей дочери. Девочка, опустив голову, надула щёки и губы, нервно теребя подол своего платья. С широкой улыбкой на лице он стряхнул с неё грязь, насколько это было возможно.

— Боги всемилостивые отвели беду от тебя.

Магнус шёл по узкой тропинке, петляющей между домами, пока не оказался за пределами городка. Выйдя за его пределы, он оказался на небольшом поле, где высокая трава, колыхаясь под лёгким ветерком, доходила ему до пояса. Магнус уверенно шагал вперёд, зная дорогу и не боясь заблудиться. Через десять минут ходьбы он вышел на берег реки, сверкающей на солнце. Вода мягко плескалась о песчаный берег, создавая успокаивающий ритм. Магнус остановился, чтобы насладиться видом и перевести дух после лесной прогулки.

— Папа… — тихо, едва слышно прошептала Далия, хватаясь за голову мужчины.

— Что, моя юная путешественница?

Далия осунулась в плечах, плотно прижавшись к отцу, и инстинктивно зацепилась за его волосы, покусывая нижнюю губу. Что ей сказать? Признаться, что ослушалась, сбежала и нажила себе неприятностей, пока он носился по улицам Хедебю в поисках её? Что ещё можно сказать, если она снова не услышала просьбу остаться рядом и не шататься одной?

Ей было стыдно, очень стыдно за то, что поступила так безрассудно, обманула доверие и заставила переживать того, кто всегда был рядом, чтобы защитить её.

— Далия, я не злюсь на тебя, — тихо произнёс Магнус. — Когда я понял, что ты исчезла, я сильно испугался и почувствовал себя беспомощным.

Он осторожно разгладил волосы дочери, ладонь скользнула по её спине, а взгляд оставался сосредоточенным и строгим.

— Потом на меня нахлынула злость, — продолжил он, сжимая челюсти, — ведь ты не представляешь, куда могла пойти, а в Хедебю сейчас столько людей. Кто знает, какие у них намерения? Я не могу позволить себе потерять тебя!

Далия почувствовала, как его сила и тревога одновременно обвивают её, как щит и напоминание о том, что отец всегда рядом.

— Прости меня, я больше так не буду.

Он с отчаянием тряхнул головой, понимая, что сам виноват в побеге Далии. Мысль о том, что с ней могло произойти что-то страшное, не давала ему покоя.

— Я люблю тебя слишком сильно, чтобы рисковать твоей жизнью. Твоя безопасность для меня на первом месте, прошу, не делай так больше.

Эти слова прозвучали так тепло, что Далия вновь улыбнулась, любуясь открывающимся видом. Отец быстро и решительно шагал вперёд, и вскоре она заметила домик, скрытый густыми ветвями деревьев, будто он пытался укрыться от посторонних взглядов. На берегу стояли новые, величественные драккары, а рядом лежали поваленные деревья.

Остановившись, Магнус аккуратно снял Далию с шеи, поставил её на песок и осторожно расправил помятое платье. Затем он ещё раз внимательно осмотрел шишку, которая всё ещё выглядела не очень приглядно. Вдруг раздался женский голос. С любопытством обойдя отца, Далия устремила взгляд на приближающуюся к ней женщину.

— Дорогой Магнус! — с нежностью произнесла она. — Я рада нашей встрече.

Далия продолжала пристально наблюдать за незнакомкой, отмечая каждое её движение и ритм дыхания. Когда отец приобнял её, девочка недовольно надула губы и бросила на неё сердитый взгляд.

— Значит, это и есть та самая Далия? — её голос был мягким и нежным, будто был знаком девочке с самого детства. Он излучал тепло и беззаботность, а сама женщина выглядела прекрасно. — Меня зовут Сигни, — тихо сказала она, робко улыбнувшись.

Далия инстинктивно попятилась, стараясь укрыться от протянутой руки женщины. Она чувствовала опасность, как будто что-то было в корне неправильно. Сердце её бешено колотилось, а ноги подкашивались. Магнус, с широкой улыбкой на лице, подтолкнул девочку ближе, прямо в объятия Сигни.

— Далия, помнишь, я тебе рассказывал историю о своём друге? — спросил отец, устремив на неё взор. — Мой близкий друг, Бьёрн Одноглазый, живёт здесь, а это его жена, Сигни.

Прошло слишком много лет с тех пор, как Магнус в последний раз отправлялся в набеги. Воспоминания о тех днях, полных славы, крови и подвигов, до сих пор жили в его сердце, вызывая одновременно трепет и горькую тоску. Битвы и сражения были неотъемлемой частью его жизни, и ни время, ни заботы о семье не могли стереть их след.

Время шло, не щадя никого, не делая исключений. И однажды Магнус почувствовал, что настало время навестить давнего друга. Бьёрн Одноглазый был человеком простым и добрым, что роднило его с Магнусом. Их общие взгляды и принципы, разделяемые с юности, стали основой крепкой дружбы, возникшей двадцать шесть лет назад. Бьёрн отличался высоким ростом, чуть превосходя Магнуса, а также крепким телосложением и впечатляющей выносливостью.

Бьёрн был простым человеком с скромным домом, стоявшим чуть поодаль от леса, где ветви надёжно скрывали его от посторонних глаз. Он построил этот дом собственными руками из стволов древних деревьев, что придало ему особую прочность и долговечность.

На берегу Бьёрн предавался своему любимому ремеслу: с умением и терпением он строил драккары, принося городу Хедебю свои шедевры. Его руки обладали редким талантом, а труд был для него не просто обязанностью, а настоящей страстью.

Он был образцовым семьянином, искренне любящим своих близких. Его жена, Сигни, была очаровательна и полна доброты, естественна и женственна. Вместе они растили трёх сыновей — истинное богатство Бьёрна. Но даже самая счастливая жизнь не обходится без утрат. Старшие сыновья, Фроди и Борге, были похожи как две капли воды, но каждый отличался своими качествами: Фроди быстрый и ловкий, а Борге хитрый и находчивый.

Четыре года назад, в весеннюю пору, когда конунг столкнулся с соперником, желавшим увеличить свою власть, они отправились на битву, но не вернулись домой. И по сей день члены семьи вспоминают их и бережно хранят память о них в своих сердцах.

Сигни мечтала подарить Бьёрну ещё наследников, но её попытки не увенчались успехом. Зато у них остался младший сын — Локи. Его черты были резкими, а глаза глубокие и синие, как морская бездна, в которой терялся взгляд и замирал дух.

Иногда Бьёрн с трудом понимал Локи. Мальчик был хитрым и своенравным, непредсказуемым, с характером, который ставил отца в тупик. Но Бьёрн знал, что эти качества вовсе не пороки, хитрость и упорство могут быть достоинством, если их направить верно. И всё же Локи оставался ребёнком с непростым нравом, упрямым и своенравным, так что иной раз казалось, он словно сознательно испытывает терпение отца.

— Магнус, не смущай её, — Сигни нежно провела рукой по волосам Далии. — Я много слышала о тебе и могу сказать, что ты действительно очень красива.

Женщина не отрывала взгляда от девочки, которая, похоже, полностью справилась со своим страхом. В Сигни было что-то умиротворяющее, что заставило Далию довериться ей. Прищурившись, она ухмыльнулась и в следующий миг сделала то, чего никто не ожидал.

Далия метнулась в объятия Сигни, застигнув её врасплох. Сигни, не раздумывая, обхватила девочку, уткнувшуюся в её плечо, и принялась гладить её по длинным мягким волосам. От Далии разливался тонкий цветочный аромат, он обволакивал, дурманил, заставляя забыть обо всём.

— Я всегда мечтала о дочери, но боги даровали мне сыновей, — говорила она, нежно касаясь кончиками пальцев щёк девочки. Глаза женщины сверкнули, и сердце её сжалось от нахлынувших чувств, но она быстро отогнала грустные мысли. — Бьёрн у воды с Локи, — обратилась она к Магнусу. — давайте, позовём их к ужину. Я чувствовала, что к нам заглянут гости, и приготовила столько еды, что вы точно не сможете уйти просто так.

Приблизившись к месту, Сигни окликнула своего мужа, который, поглощённый своим занятием, не заметил появления гостей.

— Бьёрн! Бьёрн! Взгляни же, кого к нам послали боги!

Бьёрн медленно развернулся, едва не потеряв равновесие, и схватился за бревно. Его лицо, хоть и было грязным, светилось счастьем, а губы расплылись в широкой улыбке. Он махнул рукой, словно подтверждая самому себе, что всё под контролем, и принялся аккуратно убирать вещи в сторону.

— Далия, а что это за ссадина у тебя на лбу? — с любопытством уточнила Сигни, мягко касаясь её головы пальцами. — Почему твой отец не позаботился о твоих вещах, ведь они все в траве?

Она окинула Магнуса взглядом, полным неодобрения, и заметила, как он покраснел.

— Сигни, не стоит так сердиться, — произнёс Магнус с едва заметной улыбкой, вскинув руки и шагнув к ней ближе, словно пытаясь смягчить обстановку. — Кто знает, где эта разбойница побывала, пока я её, между прочим, искал по всему Хедебю. Ускользнула от меня, ты только представь! От меня просто взяла и ускользнула!

Он встряхнул головой, лёгким движением ладони поправил выбившуюся прядь волос, глядя на Сигни.

— Любопытно, в кого же она пошла? — тихо усмехнулась она.

Пока взрослые спорили, Далия опустилась на корточки, осторожно скользя руками по песку. Она взяла палку и стала чертить руну, аккуратно проводя по рыхлой поверхности линии, следя, как песок осыпается и ложится обратно. Иногда она наклонялась чуть ближе, задерживая дыхание, чтобы не смазать рисунок, а пальцы непроизвольно сжимались, когда очередная линия получалась неровной.

Внезапно под ногами заскрипел песок: кто-то подошёл прямо к ней. Далия поднялась, отбросила палку и глубоко вдохнула, поднимая голову к небу. Оно уже очистилось от облаков, а ветер доносил запах хвои. Девочка медленно вдыхала этот аромат, позволяя волосам развеваться на ветру.

Опустив глаза, она увидела море, глубокое и бескрайнее, но ещё более поразило другое. Синие глаза пристально следили за ней, а коротко подстриженные белоснежные волосы трепались на ветру.

— Локи.

ГЛАВА 5. Танец под тенью Ясеня

Стать взрослым — это прежде всего осознать жизнь такой, какая она есть, и принять её во всей полноте, со всеми красками: тёмными и светлыми, резкими и приглушёнными. Мир уже не выглядит так, как в детстве, когда всё было пронизано радостью и безоблачной верой в лучшее. Теперь перед глазами реальность: в ней есть место и страданиям, и утратам, но также простым, беззаботным мгновениям, которые вдруг делают жизнь ярче.

Далия знала, куда идёт, и видела мир ясно. Она понимала, что боль и печаль неизбежны, но разве жизнь лишь серые тона? Нет, в ней хватает света, тепла и смеха. Даже в самые тяжёлые времена можно отыскать повод для улыбки, если уметь замечать маленькие радости.

Повзрослев, Далия по-новому поняла, что значит чувствовать и дышать полной грудью. Внешне всё оставалось прежним: мать по-прежнему её ненавидела, отец любил безмерно, а Локи… С ним всё было иначе, их отношения несли в себе что-то особенное и невысказанное. Когда она смотрела в его глаза, внутри всё дрожало, а по телу разливалось тепло. В его взгляде читалась забота, и иногда ей казалось, что это больше, чем дружба. Но так ли это? Какое чувство она испытывает? Дружбу или нечто большее?

Далия пока не могла разобраться. Вопросы кружились в голове, словно листья на ветру. Но ей отчаянно хотелось понять, осознать и прочувствовать это до конца, ощутить на вкус, как первое вино, как первый рассвет после долгой ночи.

И почему бы не позволить себе немного беззаботности в этом запутанном клубке эмоций? Ведь даже в самой сложной мелодии есть паузы, в которых звучит тишина, и в этой тишине рождается новое звучание варгана.

Локи был рядом с ней на протяжении долгих лет, верный спутник в её путешествиях по жизни. Они встретились ещё в детстве на том самом берегу, где вспыхнула их первая ссора. Странным образом она лишь укрепила дружбу, будто через спор они проверили друг друга на прочность и убедились, что стоит доверять. С тех пор их связь стала нерушимой, словно невидимая нить, навеки связавшая сердца. Они делили радости и страхи, смеялись над одними и теми же глупостями, молчали в унисон. Локи знал её лучше, чем она сама, а Далия чувствовала, что пока он рядом, она не пропадёт.

Но перемены подкрались незаметно, как тихий шёпот ветра, который сначала едва уловим, а потом уже несёт листву, ломает ветки, меняет пейзаж. Менялось всё: природа вокруг, голоса людей, даже их собственные лица в зеркале. Далия знала, чего хочет, но мысли всё чаще превращались в лабиринт, из которого не найти выхода.

Она чувствовала себя чужой в этом новом мире. Несмотря на годы, проведённые среди этих людей, к ней по-прежнему относились настороженно. Взгляд её постепенно тускнел, казалось, что внутри что-то тихо умирает. Далия искала себя, ломая и проверяя, испытывая на прочность каждое движение, пока внутренний голос тянул вперёд, и она шла, не разбирая дороги.

Клинок дрожал в её руках, руки сами напрягались, спина держалась прямо, а взгляд оставался холодным и решительным. Она тренировалась без устали, не щадя ни себя, ни того, кто оказывался рядом. Каждый удар был выверен, каждое движение расчётливо. Её стремление быть лучшей граничило с безжалостностью, она хотела занять первое место. Быть сильной, отважной и бесстрашной, как Магнус.

— Не носи эту железяку! — Гизала резко вскинула руку и с презрением скривила губы. Подбородок её вздёрнулся, взгляд стал холодным и колючим. — Ты никогда не станешь воительницей и не будешь сражаться. Запомни это.

Гизала упивалась своей властью, наблюдая, как Далия всё чаще отмалчивается. Но лицо девочки оставалось непроницаемым: ни боль, ни гнев, ни страх не находили в нём отражения. Далия отстранилась от этой войны, понимая, что каждый её ответ лишь ранит сердце сильнее. Проще было отвернуться, сделать вид, что мать не способна её унизить, хотя внутри всё кричало от несправедливости.

Далия жаждала любви матери, но теперь Гизала для неё была мертва. Мертва та, кто подарила ей жизнь, мертва та, кто теперь пытался её уничтожить. Она сжимала кулаки, ощущая напряжение в плечах, сжимая дыхание, как будто это помогало держать бурю внутри. Проще закрыть сердце, чем снова принимать в него шипы злости гнилых людей.

Прошлой зимой мать решила, что пришло время избавиться от дочери раз и навсегда. Она начала искать для Далии выгодную партию, не обращая внимания на возраст или внешность жениха. Для неё были важны лишь богатство и статус, а счастье дочери её не волновало. Гизала считала, что брак по расчёту — это единственный способ укрепить своё положение и избавиться от обузы.

— Магнус, ей пора выйти замуж. Это не просто важно и необходимо…

Брак. Муж. Союз. Эти слова, как холодный порыв ветра, проникали в глубины души Магнуса, вызывая только отторжение и злость. Его выдержка истощалась, а в глазах отражалась усталость.

— Если ты хоть что-то предпримешь без моего ведома, я лично отправлю тебя на дно моря.

Но она, не обращая внимания на его угрозы, продолжала наступать. Конфликты возникали всё чаще, дом наполнялся криками, которые раздавались в каждом углу. Гизала не собиралась сдаваться и была готова идти до конца.

Солнце заливало небеса золотым светом, когда Магнус и Далия возвращались из чертога Вигго, где конунг собирал тинг. Девочка шагала, переполненная счастьем: впереди ждало испытание, которое должно было доказать её право встать в ряды воинов. Слова лились из неё потоком, рассказывая о мечтах, о будущем, о том, как она видит свою судьбу. Но отец не слышал, его взгляд был устремлён вдаль, а мысли витали где-то за горизонтом.

Они вышли на поле, отделявшее их от городка. Магнус остановился, огляделся и глубоко вдохнул свежий ветерок. Воздух был напоён ароматами деревьев, цветов и дымящейся еды из соседних домов.

Он опустился на траву, примяв её своим мощным телом, и на губах его расцвела улыбка. Далия звонко рассмеялась, прилегла рядом и подняла глаза к небу. Там плыли облака, такие пушистые и нежные, что, казалось, стоит лишь протянуть руку, и ты коснёшься их. А вокруг лилось пение птиц, словно сладкий нектар оно окутывало их, унося в далёкие, тёплые воспоминания.

— Это облако похоже на… — Далия задумчиво нахмурилась. Она внимательно изучала облака, сдвинув брови и сжав губы. — Хм.

— На лошадь? — с лёгкой улыбкой перебил её Магнус.

Приложив пальцы к своей отросшей бороде, Магнус задумчиво потёр подбородок.

— А может, это… это… это… Слейпнир?

— Восьминогий конь Одина?

— Ну, не твой же, — с лукавой усмешкой произнёс Магнус.

Когда Далия звонко рассмеялась и повернула голову к отцу, Магнус ответил ей тёплой улыбкой. Он удобнее устроился на траве, заложив руки за голову, и взгляд его скользнул по небу. Далия устроилась рядом, вытянувшись на мягкой земле. Они лежали плечом к плечу и смотрели, как облака медленно плывут над ними. Иногда она вытягивала руку и указывала пальцем на очередную причудливую тень, и тогда они начинали угадывать, на что она похожа: на дракона, на воина с поднятым мечом или на корабль с надутым ветром парусом. Так они могли лежать часами, позволяя небу рассказывать свои тихие истории.

— Эй, что случилось с моим жизнерадостным отцом? — тихо спросила она, пощипывая его за плечо. — Я могу чем-то помочь?

Однако ответ так и не был получен. Далия наморщила лоб и надула губы, как это бывало в детстве. На лице мужчины промелькнула едва заметная ухмылка.

— Ты уже взрослая, — голос звучал спокойно. — Скоро у тебя начнётся своя жизнь, и в ней для меня будет гораздо меньше места.

Сердце его билось беспокойно, будто птица, бьющаяся о прутья клетки, предчувствуя грядущее. Разговор, которого он так долго избегал, оказался тяжелее, чем он мог представить. Несколько мгновений Магнус молчал, стиснув челюсти и опустив взгляд в сторону, словно собирая рассыпанные мысли. Затем медленно втянул воздух, сжал ладонь в кулак и всё же произнёс слова, которые давно жгли ему язык.

— Далия, ты знаешь…

С детства Магнус лепил из дочери свой образ: честную, справедливую, сильную и умную. Но в глубине души тлела тревога, словно уголёк, не дающий покоя, хотя разум шептал, что она устоит. Он вложил в неё полжизни, всё, что знал, всё, чему научился сам, а теперь она стояла на пороге. Впереди расстилался её собственный путь, и в этом пути нет места ему… Только её собственные шаги, её собственные победы и поражения. И даже если их разделяют расстояния, они будут помнить кровь, свои корни, уходящие глубоко в землю родного дома, и тепло тех дней, когда отец был рядом.

— Рано или поздно мне придётся тебя отпустить. — Голос Магнуса прозвучал глухо. Он на мгновение отвёл взгляд и грубым движением большого пальца стёр выступившую в уголке глаза слезу. — Туда, куда рвётся твоя душа, но рядом меня не будет.

Он замолчал, тяжело выдохнул и снова посмотрел на неё, уже спокойнее.

— Я буду в твоём сердце.

Далия ступала по утоптанной земляной тропе легко и уверенно, всё глубже уходя в чащу. В её взгляде жило спокойствие: она замечала каждую ветвь, каждый изгиб ствола, будто лес говорил с ней на понятном языке. Пальцы скользили по шероховатой коре, чувствуя прохладу и терпкий запах ели, пропитавший воздух.

Спустя мгновение за её спиной появился Локи. Он возник почти бесшумно, словно сама тень отделилась от стволов. Сложив руки за спиной, Локи неторопливо шагал следом, наблюдая, как Далия наклоняется к земле, собирая травы и коренья, полностью погружённая в своё занятие.

— Мне скучно, — протянул он и лениво швырнул в неё шишку.

Шишка ударилась о плечо, Далия резко выпрямилась и метнула на него тяжёлый взгляд из-под лба.

— Локи! — вспыхнула она. — Если тебе скучно, помоги мне собирать травы или сгинь так же тихо, как и появился.

Она снова опустилась к земле, срывая пучок артемизии, но следила за ним краем глаза. В глубине души она не хотела, чтобы он уходил. Локи ухмыльнулся и ускорил шаг, поравнявшись с ней. Несколько мгновений он молча, разглядывал её лицо.

— Ты правда хочешь, чтобы я ушёл? — тихо спросил он.

Далия не подняла головы. Она стряхнула землю с корня, сжала его в ладони и лишь пожала плечом.

— Решай сам.

Локи остановился. Несколько мгновений он смотрел на её склонённую спину, на тонкие пальцы, перебирающие травы, словно решал что-то для себя, затем медленно присел рядом возле поваленного дерева.

— Ладно, — пробормотал он. — Показывай, что рвать.

Далия покосилась на него, явно не ожидая такого ответа.

— Серьёзно?

— Нет, — фыркнул он, сорвав первый попавшийся стебель. — Просто решил помочь тебе, а то без меня ты и до ночи не управишься.

— Это крапива, гений.

Локи посмотрел на ладонь, где уже проступили красные точки, и тихо выругался сквозь зубы. Далия не выдержала и усмехнулась.

— Несмешно, — тихо сказал Локи.

Но Далия лишь сильнее рассмеялась, а он склонился ближе, почти вплотную. Его тень легла на неё, дыхание коснулось её щеки, тёплое и чуть сбивчивое.

— Несмешно, маленькая Далия.

На его губах появилась медленная и лениво-дерзкая улыбка. Далия лишь прищурилась, в её глазах мелькнуло раздражение, смешанное с упрямством.

— Правда?

Она резко толкнула его в плечо. Локи не ожидал толчка и, потеряв равновесие, повалился на спину прямо в траву. Сухие ветки хрустнули под его весом, он раскинул руки и даже не попытался сразу подняться, лишь недовольно фыркнул, глядя на неё снизу вверх.

Далия шагнула к нему и остановилась рядом. Затем наклонилась, уперев ладони в колени. Её локоны упали вперёд, почти касаясь его груди.

— Ещё как смешно, Локи.

В её голосе звенела победная насмешка. Локи приподнял бровь, лениво перекатился на бок и посмотрел на неё снизу вверх, щурясь от солнца, пробивавшегося сквозь ветви.

— Я бы на твоём месте долго не лежала на земле, — с хищным оскалом сказала Далия. — Особенно когда рядом муравьиный дом.

Она лениво указала пальцем на муравейник у корней дерева, где Локи так блаженно развалился.

— А то вдруг покусают… твои драгоценные достоинства.

Она громко рассмеялась, легко развернулась и направилась глубже в лес. Трава мягко шуршала под её шагами, а ветви цеплялись за косы. Локи резко приподнялся на локтях, бросив быстрый взгляд на муравейник, затем фыркнул и вскочил на ноги.

— Очень смешно, — пробормотал он, стряхивая с одежды сухие ветки.

Через мгновение он уже шёл следом. Его шаги были тяжёлые, они глухо отдавались по сырой земле, но он держался чуть позади, наблюдая за ней. Далия шла впереди уверенно, почти не глядя под ноги, пальцы время от времени касались ветвей, отводя их в сторону. Локи прищурился, следя за её движениями.

— Знаешь, — протянул он спустя пару шагов, — если бы муравьи действительно добрались до меня, виновата была бы ты.

Но в ответ глухая тишина, в которой Локи чувствовал противостояние ему. Его взгляд цеплялся за каждое её движение. В нём было то, чего она не могла увидеть: напряжённое, глубокое, почти болезненное внимание. С губ Локи сорвался тихий выдох, похожий на стон: слишком много чувств поднималось в нём разом, когда он смотрел на неё.

Он улыбнулся, вспоминая прежние дни. Не раз ему приходилось вставать между ней и чужой жестокостью. Этот лес помнил их смех, крики, игры. Он помнил, как Далия застряла на дереве, не решаясь спуститься, и как рыдала, когда оса ужалила её в руку. Помнил разодранные колени, слёзы, упрямо сжатые губы.

Тогда Локи знал, что защищать её — его долг.

— А ты помнишь, как в этом самом лесу ты визжала, когда букашка села тебе на плечо? — насмешливо бросил Локи.

— Неправда! — резко обернулась Далия.

— Правда, правда, — протянул он, довольно щурясь. — Ты визжала так, что вся Скандинавия слышала. Думаю, даже Боги слышали тебя!

Локи расхохотался, запрокинув голову, ощущая её пристальный взгляд, который мог прожечь в нём дыру.

— Локи, отстань!

Она сердито оттолкнула ветку и ускорила шаг, но он всё равно видел, как на мгновение её губы дрогнули, Далия едва сдержала улыбку. Локи смотрел ей вслед и улыбался. Он хорошо помнил тот детский и чистый крик, с которым она тогда подпрыгнула, смахивая насекомое, и как потом обиженно надула щёки, вытянув губы. Казалось, это было совсем недавно, но теперь впереди шла другая Далия. Шаг её стал твёрдым, движения точными, а взгляд внимательным и холодным. В ней появилась собранность, которая не оставляла места детским слабостям. И всё же Локи знал, что где-то глубоко внутри той суровой девушки всё ещё жила та самая девчонка, которая когда-то визжала из-за маленькой букашки. Которая дарила ему минуты своей слабости, минуты своей детской улыбки.

— Далия… — шептал Локи, покачивая головой из стороны в сторону, пытаясь отогнать навязчивые мысли.

Северный ветер легко поднимал её распущенные снежно-белые волосы, которые плавно парили в воздухе, струясь по плечам. Её фигура была изящной и хрупкой: тонкая талия, стройные и подтянутые ноги. Кожа была нежной, а губы пухлыми, манящими прикоснуться к ним, чтобы ощутить их бархатистость и сладость. А глаза… Они по-прежнему были опасными, в них он видел свою судьбу.

Локи ловил себя на том, что смотрит слишком долго, в этом взгляде было что-то опасное. Не обещание, но вызов, и он принимал его молча.

— Локи, догоняй!

Далия бросила взгляд через плечо на него и устремилась вперёд. Она мчалась так стремительно, что ветер трепал её волосы и холодил каждую клеточку кожи. Ловко лавируя между деревьями, она избегала столкновений, чувствуя пьянящую радость. Сердце билось настолько сильно, что, казалось, ещё миг, и оно вырвется наружу, упадёт на землю, разобьётся о корни и листья. Но Далия знала, что она поднимет его, отряхнёт от веток и понесёт дальше, ведь это её сердце, её жизнь.

Пение птиц вливалось в слух, лаская его нежными переливами. В голове роились сотни мыслей, терзали сознание, но ветер срывал их, уносил прочь, не оставляя следа.

Наконец Далия остановилась. Оперлась ладонями о колени, глубоко вдохнула, пытаясь восстановить дыхание. Кровь пульсировала в венах, будто вскипала, сердце продолжало бешено стучать. Она обернулась, а вокруг лишь лес, густой и молчаливый, ни следа от Локи. А ведь ещё недавно он бежал следом… Куда он исчез?

Сложив руки на груди, Далия надула губы. В глазах мелькнул лёгкий укор, будто лес или сам камень у её ног был виноват в этой внезапной разлуке. Она покачала головой, нахмурила брови, а потом резко пнула камень. Он отлетел далеко в сторону, запрыгал по земле. Далия отвернулась и зашагала прочь быстро, решительно, будто хотела убежать не только от камня, но и от странного чувства пустоты, вдруг подступившего к сердцу.

— Как обычно! — произнесла она. — Локи…

Далия поднялась на крутой склон, где старые деревья в поклоне склонялись к земле, обнажая свои корни и шепча древние секреты. Вдали, у подножия склона, раскинулся Хедебю. Его очертания были призрачными и эфемерными, как город-призрак, хранящий множество тайн.

Усевшись на массивном и шероховатом уступе, Далия подтянула колени к груди и положила подбородок на ладони. Её дыхание было почти неслышным, а сердце билось в унисон с тихим шепотом ветра. Мысли о семье, будущем и даже о Локи снова закружились в её голове, как осенние листья, но она старалась их отогнать. Потому что не хотела думать о столь серьёзном и важном, о том, что грядёт и не обойдёт её стороной.

— Всеотец, — хрипло прошептала Далия, глядя в небо. — Я боюсь. Боюсь взрослеть, боюсь не оправдать надежды отца. Боюсь оказаться слабой.

Она медленно покачала головой и тыльной стороной ладони смахнула слезу, скатившуюся по щеке. Для неё было важно стать воительницей. Не просто сильной, а такой, о которой говорят у костров, чьё имя повторяют в залах, чьи подвиги вспоминают скальды. Она не хотела оставаться в тени, тихо пылиться в углу чьей-то истории, покрываясь плесенью, как старый камень в углу комнаты.

Далия хотела славы, хотела силы, хотела любви и признания. Но страх жил внутри неё, тяжёлый и липкий, он поднимался из глубины, стягивал грудь, заставляя тело дрожать, будто её выворачивало изнутри.

— Смогу ли я достичь того, что мне суждено? — тихо продолжила она. — А если я сломаюсь? Если мир однажды рухнет… и я останусь никем?

В этот миг над лесом пронёсся ворон. Он резко каркнул, тяжело взмахнув крыльями, и Далия вздрогнула, невольно подпрыгнув на месте. Сердце ударило в груди так же резко и гулко, как крик птицы в тишине. Она замерла, провожая его взглядом. Хороший ли это знак или дурной — она не знала, но в старых сказаниях говорили, что вороны редко появляются просто так.

С глубоким вздохом она произнесла:

— Локи, — насмешливо повторяла она, — Локи, Локи, Локи… Опять этот Локи!

Далия гневно насупила нос.

— Что, моя дорогая? — с лукавой усмешкой и нараспев произнёс молодой человек.

Эти слова были произнесены так просто, что Далия невольно вздрогнула. Спиной она ощущала, как Локи приближается к ней, а вместе с ним его тяжелая аура.

— Моё имя так часто слетает с твоих губ…

Голос его звучал всё тише, наполняясь лёгкой хрипотцой. Локи медленно приблизился и опустился рядом. В его глазах горел нескрываемый интерес, а губы изогнулись в улыбке.

— Ты так часто думаешь обо мне, что я невольно могу подумать о том, что нравлюсь тебе.

Далия глубоко вздохнула, успокоила дыхание и опустила ноги. Она внимательно посмотрела на своего друга.

— Ну-ну, прекрати кривляться, — ухмыльнулась она, легонько толкнув его в твёрдую грудь. — Думаешь, это смешно?

— А разве не видно? По-моему, тебе это даже нравится.

— Ошибаешься, Локи, — её улыбка стала острее. — Совсем ошибаешься.

Локи схватил её запястье, сомкнув пальцы, как стальные тиски. Его взгляд пылал, поглощая её целиком. На лице расцвела ухмылка, а большой палец, словно художник, ласково провёл по коже, оставляя невидимый след.

— Милая Далия… — прошептал он.

Голос Локи лился мягко, как мёд, в нём таились нежность и трогательная забота. Внутри Далии рвалась буря, готовая поглотить её без следа. Ей до боли хотелось взглянуть в его глаза, впитать эту непоколебимую уверенность, эту завораживающую красоту, но страх сковывал. Страх обжечься. Страх, что внутренний вихрь сметёт все преграды, и она не сможет удержаться…

— О чём думала, маленькая Далия?

Далия невинно улыбнулась, заправляя выбившуюся прядь ему за ухо.

— О том, как надрать тебе зад.

Локи тихо присвистнул.

— Ууу… — протянул он, наклоняясь ближе. — Боюсь, у тебя на это не хватит сил.

Горячее дыхание Локи коснулось её шеи, едва ощутимый след, от которого по коже пробежала тонкая дрожь. Каждое прикосновение его пальцев разжигало в ней ураган чувств, который она отчаянно пыталась обуздать.

— Проверим? — шепнула она.

Локи усмехнулся шире, чуть склонив голову набок. Их взгляды встретились, и она снова утонула в бездонной глубине его глаз, когда Локи провёл ладонью по её щеке, по всему телу разлилось тепло. Он медленно намотал на палец прядь её волос, лёгкое касание обожгло обнажённую шею. Воздух сгущался, становясь почти осязаемым, а расстояние между ними сокращалось с каждым мгновением.

Далия понимала, что ещё миг, и она переступит ту невидимую черту, которую оберегала так долго.

— Ты слишком уверена в себе.

Секунду они смотрели друг на друга.

— А ты слишком много болтаешь, — отрезала она.

Лес вокруг притих, будто ждал, кто сделает первый шаг.

ГЛАВА 6. Жертва на алтаре тирана

С первыми лучами рассвета Гизала проснулась в редком для себя состоянии: лёгком и свободном, когда на душе ничего не скребёт, а в голове полный порядок. В такие дни ей казалось, что счастье возможно простое, тихое и без причины.

Умывшись холодной водой, она подошла к столику в углу комнаты. Тёмное дерево, изящные линии — работа рук её покойного отца. Этот столик был свидетелем множества событий и потому выглядел почти живым. Она провела по нему кончиком пальца, оставив едва заметный след, который постепенно стёр пыль.

Присев, Гизала поправила покосившееся зеркало и улыбнулась своему отражению. Схватив со столика гребень, она принялась медленно расчёсывать длинные пепельные волосы, бережно перебирая прядь за прядью. Вглядываясь в зеркало, она мысленно вернулась в прошлое, в те дни, когда была моложе. Тогда она казалась себе неотразимой, полной жизни и энергии, теперь же в отражении была лишь блёклая тень прежней красоты.

Солнечный свет уже проникал в комнату, медленно скользя по стенам и полу. Заметив это, Гизала поторопилась, опаздывать она не любила.

Она резко качнула головой, словно стряхивая воспоминания так же нетерпеливо, как смахивают назойливых мух с обеденного стола. Мысли рассеялись, и Гизала вновь сосредоточилась на своём отражении. Гребень мягко скользил по густым волосам, движения становились ровными, спокойными и уверенными. Пряди послушно ложились на плечи. Спустя мгновение она тихо запела, почти неслышно, едва касаясь звуком тишины. Мелодия текла мягко и плавно, наполняя комнату тёплым, домашним покоем, будто в этих стенах никогда не было ни боли, ни тяжёлых мыслей.

Две тонкие косы легли по обе стороны лица и были закреплены на затылке. Остальные волосы она откинула назад, позволяя им свободно рассыпаться по спине. У лба остались несколько прядей, подчёркивающих черты лица и едва заметные морщинки, следы прожитых лет. Гизала выбрала платье из лёгкой синей ткани, подпоясав его кожаным ремнём. Уже на ходу накинула на плечи чёрную накидку с широким капюшоном на случай непогоды.

— Сегодня прохладно, — сказала она, сдвинув брови.

Гуляя по улицам, знакомым ей с самого детства, Гизала вдыхала запахи, витавшие в воздухе. Еда, растения, сырость и животные сливались в густой, живой аромат Хедебю. Она давно здесь не бывала, предпочитая тишину дома или лесную окраину неподалёку. Но сегодня был особенный день.

На её лице играла улыбка. Она шла, внимательно вглядываясь в дома и прохожих. Многие лица были ей знакомы, но здороваться она не спешила, прошли те времена, когда она была рада их видеть. Теперь женщина с радостью обойдёт этих людей стороной.

Среди толпы Гизала напряжённо вглядывалась в лица. Взгляд скользил от одного человека к другому, но каждый раз проходил мимо. Она искала лишь одно знакомое лицо, которое сегодня должно было появиться.

Пальцы невольно сжались в складках плаща, люди проходили мимо, смеялись и торговались, перекрикивали друг друга, а её сердце билось всё быстрее, словно боялось пропустить нужный миг. И вдруг она заметила её, подруга стояла у торговой лавки, склонившись к прилавку. Она оживлённо беседовала с купцом и громко смеялась, запрокинув голову. Всё такая же, как прежде: скромная и робкая, но удивительно светлая, будто в ней жила тихая радость, которую не могли погасить ни годы, ни плохая погода.

Гизала быстро направилась к ней, когда их взгляды встретились, на лице подруги вспыхнула искренняя улыбка. Они почти одновременно шагнули навстречу и крепко обнялись, но объятие длилось недолго. Гизала первой оглянулась по сторонам, уловив на себе несколько слишком внимательных взглядов. Сжав ладонь подруги, она тихо потянула её за собой, и они быстро ушли прочь, растворяясь в толпе и скрываясь от чужого любопытства.

Продолжая путь, Гизала вдруг поняла, насколько сильно изменился Хедебю за время её заточения в четырёх стенах. Домов стало больше, площади шире, а людей так много, что порой трудно было пройти. Каждый спешил по своим делам, и жизнь здесь кипела. Большинство домов оставались скромными, и лишь чертог конунга выделялся мощью, его острая крыша была видна издалека, словно тянулась к небесам в чертоги богов.

Дети по-прежнему носились по улицам, смеялись и мешали взрослым. Торговые лавки вновь заняли свои места, а купцы, прибывшие накануне, раскладывали диковинные товары, привлекая взгляды и шёпот толпы.

Пройдя вдоль берега, они исчезли за бугристой кромкой леса, где смогли спрятаться. Усевшись на дряхлое дерево, которое омывалось водой во время прилива, Гизала и её подруга глубоко вздохнули. Воздух был насыщен ароматами моря, свежей травы, леса и влажной земли после дождя. В этом уголке царила тишина и спокойствие, лишь шум волн и шелест ветвей тревожили слух.

Гизала посмотрела на подругу, на лице которой время оставило свой след. Она выглядела намного старше, а былой блеск в глазах, свойственный жизнерадостным людям, чья улыбка всегда украшала её лицо, исчез. Их последняя встреча была много лет назад, в тот трагический день. Время наложило свой отпечаток на каждую из них, но их воспоминания оставались живыми.

— Моя дорогая Ингви, — прошептала Гизала, чуть дрожа, а дыхание сбивалось. Она нежно провела рукой по щеке подруги, стирая одинокую слезу. — Ты всё такая же, как и раньше: открытая и добрая. — Её глаза наполнились слезами, и она опустила взгляд, чтобы скрыть их. — Как жаль, что время отняло у тебя так много, но ты всё равно сияешь, словно звезда, которую никто не может погасить.

— Гизала, что было, то прошло, — тихо сказала Ингви, её голос трепетал от волнения. Она осторожно накрыла руки Гизалы своими. — Лучше расскажи мне, как поживает твой муж? Ах, как давно я его не видела!

Ингви задумчиво посмотрела вдаль, бережно гладя руки своей подруги. Лишь они двое знали, что скрывается в их сердцах. Ингви давно забыла, каково это… улыбаться, с тех самых пор, как её муж погиб на охоте.

— Хоть я редко выхожу из дома, до меня дошёл слух, что Магнус больше не ходит в набеги. Наверное, всё из-за вашей дочери? Это ведь прекрасно, не правда ли? Видно, как он вас ценит и любит.

Гизала невольно сжала губы. Едва заметно, но достаточно, чтобы выдать себя.

— Как твоя дочь? — беззаботно спросила Ингви, поправляя подол платья, который начал развеваться на ветру. — Она, наверное, уже совсем взрослая и такая же красивая, как и её мать. Как бы мне хотелось увидеть её хотя бы одним глазком!

Ингви жадно ловила каждую возможность узнать больше о своей старой подруге. Она столько слышала о Далии, что желание увидеть эту девочку стало её навязчивой идеей. Но за все эти годы она так и не решилась выйти за пределы своего дома. Её сковывала сильная боль в костях, которая не позволяла ей преодолеть даже небольшое расстояние до ближайшего дома, не говоря уже о том, чтобы взобраться на холм.

— Гизала. — тихо произнесла Ингви, заметив перемену в лице подруги. Она коснулась её лица худой, почти костлявой рукой, нежно поглаживая впалые щёки. Ингви уже много лет живёт на Земле, и, хотя она не слепа, она чувствует, что подруга расстроена, и её долг — поддержать Гизалу. — Всё хорошо?

Ингви нахмурилась и сжала челюсти, недовольно покачивая головой.

— Если я тебя чем-то обидела, скажи мне. Я снова что-то не так сказала?

— Нет, — ответила Гизала, — просто всё не так, как я тебе говорю. Всё куда сложнее.

Зелёные глаза Гизалы устремились вдаль, следуя за стаей птиц, которые легко скользили в воздухе, направляясь к лесу. Иногда она мечтала о том, чтобы стать такой же свободной, как они, парить в облаках и чувствовать себя живой и счастливой.

Минуты тянулись одна за другой, ветер становился всё более яростным, а волны с силой разбивались о песчаный берег, стирая все воспоминания об этом месте. Гизала пыталась услышать в этом шуме ответ, понять, как ей поступить и что делать дальше. Но чем больше она пыталась разобраться, тем сильнее запутывалась.

Как ей сказать подруге правду. Как озвучить имя того, чьи уста хранят его? Как признать свою слабость и поражение? Она отвела взгляд, стиснула пальцы, будто пытаясь удержать слова внутри. Но Ингви не требовались объяснения. Она всмотрелась в лицо подруги всего на мгновение и всё поняла. Уголки губ Гизалы дрогнули, дыхание сорвалось, и этого оказалось достаточно, чтобы вспомнить далёкое прошлое, в котором Ингви была виновницей.

— Сигурд… — тихо сказала она. — Скажи, ты всё ещё любишь его?

Гизала промолчала, лишь крепче сжала челюсть.

— Я помню ту трагедию, когда умерла Брида, а затем и Сигурд.

Она на мгновение умолкла, всматриваясь в лицо Гизалы, будто боялась увидеть в нём ответ раньше, чем услышит слова. Пальцы её сжались в складках плаща.

— Если моя догадка верна… — она медленно выдохнула и почти шёпотом продолжила: — то твоя дочь, Далия… — Ингви покачала головой, словно сама не веря в то, что собирается сказать. — Ты не любишь её. Всё потому, что твоё сердце так и не оправилось после смерти Бриды?

Знать прошлое недостаточно, важно, что ты с ним делаешь в настоящем. А в настоящем всё было далеко не так радужно, как хотелось бы. Гизала любила Сигурда. Любила и Магнуса. Но предательство, совершённое однажды, шло за ней по пятам, не давая забыть ни на день.

Ей не нужно было ничего объяснять. Ингви и так знала всё от начала и до конца. Теперь оставалось лишь слушать подругу, которая навзрыд проклинала себя за ошибку, медленно разрушающую её брак. Гизала хотела сохранить отношения с Магнусом, хотела быть рядом, стать его опорой, но между ними всегда стояла Далия.

Ребёнок, так и не ставший центром любви, превратился в проклятие. Её сторонились, о ней шептались, и первой в этом ряду была мать.

— Я честно пыталась полюбить её, — с горькой усмешкой сказала Гизала. — С самого начала, с первых дней её жизни… Но сколько бы времени ни проходило, во мне ничего не менялось. Абсолютно ничего, понимаешь?

Её голос сорвался на крик.

— Как полюбить ту, о ком все шепчутся, кого открыто проклинают и боятся? Я оказалась втянута в это проклятие! Её ненавидят все, нас избегают, и всё это из-за неё! И знаешь, что хуже всего? Она крадёт моего мужа. Буквально крадёт, понимаешь?!

Гизала вскочила и принялась ходить взад и вперёд, оставляя на влажном песке чёткие следы, будто вбивая каждое слово в землю.

— Но как…

Ингви попыталась вмешаться, но Гизала не остановилась.

— Я пыталась быть хорошей матерью… — она ухмыльнулась. — Но теперь я мечтаю: пусть её не будет. Пусть исчезнет, как тень, и Магнус перестанет тратить на неё время. Пока она здесь, мои ошибки живут рядом с ним. Они не уйдут никогда.

Разговор у воды стал тем редким мгновением, какого не было уже много лет. Впервые за долгое время Гизала могла говорить о чувствах вслух, не прячась за маской, не боясь, что её осудят. И когда слова были сказаны, на сердце стало легче, словно тяжёлый груз наконец опустился на землю. Теперь она знала, куда идти. Потому что подруга придумала план.

Гизала не помнила, как очутилась в этом месте, как шла по тропинке, уводившей в неизвестность. Окружающий мир словно утратил реальность: она не замечала ни травы под ногами, ни шелеста листвы, ни криков птиц. Шаги давались тяжело, руки безвольно повисли, а брови нахмурены. Всё её сознание было занято словами подруги, которые эхом отдавались в голове.

Это единственный шанс для тебя, подруга…

Внезапно она остановилась, пытаясь вырваться из водоворота мыслей, что, подобно муравьям в муравейнике, неустанно копошились в голове. Подняв глаза, она увидела, что перед ней стоял древний чертог из почерневшего дерева, как страж забытых времён. Его крыша с острой вершиной словно пыталась дотянуться до самых облаков. Просторное крыльцо, достаточно большое, чтобы вместить два десятка воинов, хранило в себе эхо прошедших собраний и весёлых пиров. Казалось, ещё немного, и можно услышать гул голосов, звон кубков, смех…

Гизала сделала несколько нерешительных шагов и приблизилась к двери. Медленно подняла руку и осторожно прикоснулась ладонью к дереву. От поверхности веяло прохладой. Дверь оказалась массивной, украшенной замысловатыми узорами, которые, словно живые нити, расходились во все стороны, сплетаясь в таинственные руны.

Удар сердца. Страх. Вновь удар о грудную клетку.

Долго она стояла в нерешительности, не смея постучать и войти. Но вот двери распахнулись сами, словно по воле судьбы. Перед ней предстал мужчина небывалого роста, похожий на древнего великана. Берсерк — так называли его в народе. В нём читалась та самая свирепость, о которой слагали сказания: он мог броситься в бой без доспехов, доверяя лишь силе своих рук, потому что сама природа наделила его нечеловеческой мощью.

Его черты лица были грубы, небрежная щетина покрывала челюсть, проблескивая едва заметной сединой. Глаза, наполненные злобой и ненавистью, были настолько тёмными, что сложно было разобрать их цвет, но Гизала знала, они были янтарными.

— Тайр. — Робко произнесла она, сцепив руки. С едва уловимым пренебрежением и характерной ухмылкой, которая всегда была присуща Тайру, он окинул женщину взглядом.

— Так-так-так. Какая птичка решила заглянуть в клетку? — процедил он, вытирая губы. — Гизала, зачем ты здесь? Неужто истосковалась по моему обществу?

Его голос, проникая в самую душу, звучал так тихо и проникновенно, что, казалось, заполнял собой всё пространство вокруг.

— Нет, дорогой Тайр, мне нужен твой брат.

С едва заметной улыбкой она произнесла, смахивая пылинку с его плеча.

— У Вигго сегодня паршивое настроение, он не хочет ни с кем говорить, — произнёс он, после чего сделал паузу. — Но я готов пойти на риск и попытаться убедить брата принять тебя.

Тайр широко распахнул дверь, жестом приглашая гостью войти. С улыбкой на устах она решительно переступила порог чертога конунга. Войдя внутрь, Гизала оказалась в полумраке: окна, выходившие на улицу, были наполовину завешены, а факелы, подвешенные на стенах, едва горели, создавая мрачную атмосферу.

Гизала, провожая взглядом удаляющуюся спину Тайра, предавалась воспоминаниям о минувших днях. Когда-то она была почётным гостем в этих стенах, а теперь здесь лишь эхо былого.

— Здесь почти ничего не изменилось, — сказала она, проводя рукой по резному столбу. Закрыв глаза, Гизала прислонилась щекой к дереву и глубоко вдохнула его аромат. По телу прошла давно забытая, но приятная дрожь. — Те дни были самыми счастливыми.

Оттолкнувшись от столба, что устремлялся к самому потолку, она прошла в центр зала. Взгляд её скользнул по потолку, увешанному костями, вырезанными рунами и разными украшениями, присущими её народу. Этот чертог был местом силы, местом власти.

Стены ещё хранили запах той силы, силы братьев, что держали власть годами. Тайр… Он тоже из их числа. Своевольный, высокомерный, вечно жадный до чужих взглядов. Младший брат Вигго, конунга, чьё имя было проклятием для Хедебю, и как же они не похожи. Один рвался вверх, другой отступал, боясь даже приблизиться к трону.

Тишину рассекал треск пылающего огня. Он полыхал в центре зала, где стояла Гизала, согревая руки. Языки пламени завораживали, словно шептали пророчество, но расслышать его было невозможно. Она хотела коснуться огня, услышать его шёпот, но с шипением отдёрнула руку. Огонь укусил её так же, как однажды любовь оставила след на руке.

— Сколько лет минуло, а ты всё та же, — голос, нарушивший тишину, которая только что царила здесь, был резок. — Всё такая же настойчивая и упрямая.

Гизала обратила взор к трону, но тот всё ещё оставался пустым. Со стороны лестницы, ведущей на второй этаж, доносились глухие и неторопливые шаги. Из тени, скрывавшей его черты, вышел Вигго, человек, полный самодовольства и надменности.

Его глаза, серые, как небо в шторм, не отрывались от неё: взгляд хищника, подстерегающего добычу. Вигго был невысокого роста, но каждое его движение дышало странной лёгкостью, почти грацией. Одежда конунга выглядела просто: белая рубашка с вырезом на груди, обшитым тонкой красной каймой, чёрные плотные штаны, стянутые толстым ремнём. На ремне висел топор — работа Магнуса. Грязные кожаные ботинки завершали наряд, будто напоминая, что за внешней сдержанностью таится человек, не боящийся грязи и крови.

Воссев на трон, он жестом подозвал Гизалу, указав на место рядом с ним. Их взгляды пересеклись, и в этой тишине было больше смысла, чем в любых словах.

— Ты ведь пришла сюда не для того, чтобы говорить о прошлом? — Уголки его губ приподнялись в усмешке. Грубыми пальцами он ухватил выбившуюся прядь её волос и неторопливо завёл за ухо. Прикосновение было коротким, но ощутимым, словно напоминание, что здесь и сейчас главный он. — Давай перейдём сразу к делу.

Гизала, сидя на троне, подняла голову, выпрямилась и сложила руки на коленях. Осанка её стала строгой, почти торжественной. Ни тени волнения, ни намёка на слабость.

— …Так вот, — Гизала медленно провела ладонью по краю дерева, собираясь с мыслями. — Люди говорят разное, тебе ли не знать.

Она подняла взгляд на Вигго, внимательно вглядываясь в его лицо.

— Порой это правда… — тихо добавила она. — А порой лишь ложь.

— И что же говорят?

В его глазах читался неподдельный интерес.

— Господин, до меня дошли слухи о том, что в вашем браке возникли разногласия и вы подумываете о том, чтобы найти себе новую спутницу жизни, которая будет соответствовать вашим ожиданиям.

— Продолжай, — с усмешкой велел он.

— Ты ведь не забыл нашу с Магнусом дочь, Далию? — тихо произнесла Гизала и легонько коснулась руки конунга. Вигго вздрогнул. — С самого детства она росла под крышей этого чертога. Бегала по залу, играла с твоим старшим сыном, воровала со стола твой кинжал и уносилась прочь, пока воины лишь смеялись ей вслед.

— Помню эту маленькую разбойницу, — хмыкнул Вигго, и на его лице появилась широкая улыбка. — Упрямая была, как молодой жеребец, а глаза сверкали, будто у лисёнка, что впервые выбрался из норы.

— Именно, — спокойно продолжила Гизала. — Но с тех пор прошло много зим, она больше не ребёнок. Теперь она взрослая девушка, а таким, как она, полагается союз. Достойный союз.

Она чуть выпрямилась, голос стал твёрже.

— Магнус — твой военачальник и близкий друг, его дочь не может быть отдана первому встречному. Её брак должен быть таким, чтобы укрепить род, умножить честь дома и напомнить всем, чья кровь течёт в её жилах.

Вигго медленно повернул голову и внимательно посмотрел на неё.

— К чему ты клонишь, Гизала?

На его губах появилась тонкая, хищная улыбка. Он не отвёл взгляда, и в этом взгляде уже мелькнуло понимание. Гизала заметила, как дрогнули его пальцы.

— К тому, о чём ты сам думал долгие годы, — тихо сказала она. — Я видела твои взгляды. Ты наблюдал за ней, видел, как она растёт, как держит голову, как смотрит на мир, будто он должен покориться ей.

Она наклонилась чуть ближе.

— Я знаю, что она тебе приглянулась, и не как та неугомонная девчонка, что бегала по этому залу с кинжалом в руках. А как valr, как та, кого воин выбирает сам. Та, что достойна стоять рядом с ним у огня и делить с ним кровь, славу и судьбу!

Женщина умолкла, а затем продолжила:

— Я знаю, что с самого детства ты наблюдал за ней, видел, как она растёт. Знаю, что восхищаешься ею, но теперь ты можешь сделать больше, чем просто наблюдать. Ты можешь взять её.

Она сделала паузу, позволяя словам осесть, проникнуть вглубь.

— Представь, что она — в твоих руках. Не призрак из фантазий, не далёкий образ, за которым ты следишь из тени, реальная и живая. Но только твоя.

Голос чуть понизился, стал почти шёпотом, но от этого звучал ещё весомее.

— Это не просьба, а предложение, и оно не повторится. Я знаю, что ты нуждаешься в ней, как рыба в воде, потому соглашайся, мой господин.

— Взять, — повторил он бесстрастно.

Слегка приоткрыв рот, он провёл большим пальцем по нижней губе. Уголки его губ дрогнули, приподнимаясь, а глаза, подобные глазам дикого зверя, сверкнули. Вигго ощутил приятную дрожь, пробежавшую по телу.

— Она станет твоей женой. Твоей королевой. Только твоей.

Тем же вечером

— Гизала, ты понимаешь, что ты наделала? — гневно кричал Магнус.

В доме бушевала ярость. Дверь ударялась о стену, глухо стонали балки, посуда звенела и падала на пол. По лавке прокатился кубок, ударился о ножку стола и опрокинулся, расплескав тёмный эль по доскам. Каждый угол комнаты был пропитан тяжёлыми эмоциями, словно воздух сгустился и стал вязким. Он давил на грудь, не давая вздохнуть полной грудью.

— Знаешь, я не могу понять, как в тебе может быть столько гнили! — рычал от злости Магнус, держась на расстоянии от жены. — Как в такой, как ты, может таиться подобное чудовище? Как? Как это возможно?

Голос Магнуса дрогнул и прервался. Тело била неистовая дрожь, дыхание срывалось, а в пересохшем горле будто застрял невысказанных слов и обид.

— Остановись! — воскликнула она, подняв руки к небу. — Ты не имеешь права судить меня, ты не вправе говорить мне такие слова. Я твоя жена!

На секунду Магнусу показалось, что он упал в ледяное озеро. Тело сковал пронизывающий холод, а на лице отразилась мучительная борьба: гнев быстро уступил место разочарованию. Глаза, ещё недавно горевшие, теперь потускнели, а на губах проступила улыбка, но в ней не было ни капли радости. Это была маска, за которой скрывалась обычная боль.

— Ты говоришь, жена? — прошептал он, медленно приближаясь к Гизале.

Он оказался совсем рядом, но по-прежнему молчал, впиваясь взглядом в её лицо, словно пытаясь отыскать в нём черты той, которую когда-то любил. Магнус поднял руку, грубые пальцы осторожно коснулись её подбородка, едва заметно поглаживая.

— Ты моя ошибка, — сказал он. — Огромная ошибка.

Его голос звучал с явным разочарованием, и было очевидно, что он на грани срыва.

— Я любил тебя. Я так сильно тебя любил, но ты… — голос мужчины дрогнул, а из глаз медленно скатилась слеза. — Я ненавижу тебя, Гизала. Не-на-вижу тебя!

Последние слова слетели с уст его так тихо, но Гизала их услышала. Сильный мужчина, подобный скале, был сломлен. Сломлен той, кого любил много лет. Покачав головой, он развернулся и, не желая больше видеть её лица, ушёл прочь из дома.

Гизала замерла посреди комнаты, не в силах отвести взгляд от двери, за которой скрылся Магнус. Она хотела было последовать за ним, попытаться объясниться, но ноги налились свинцом, не позволяя сделать и шага. Но спустя пару минут дверь распахнулась настежь, впуская в помещение леденящий ночной воздух Хедебю.

— Мама…

В тишине раздался тихий голос, и в дверном проёме появился силуэт. Он приближался, но Гизала смотрела сквозь него. Она узнала этот голос и почувствовала острую ненависть. Настолько сильную, что была готова совершить убийство.

ГЛАВА 7. Последний поклон перед бурей

Сколько лет можно провести рядом с человеком? Двадцать? Тридцать? И даже если ты отдал ему всё: душу, тайны, жизнь, это не даёт защиты. Ничто не спасает от удара в спину. От взгляда, который в миг предательства скользит мимо, будто тебя уже нет.

Любовь коварна, она похожа на туман над холодным морем, так же манит, скрывает и обманывает. Мы идём в него, веря теплу, и не замечаем, что под мягкостью может скрываться лезвие. Но как распознать тот миг, когда рука с клинком поднимется?

Никак. Это всегда приходит из тьмы, из доверия, из заблуждения.

Каждая близость — это риск. Каждый шаг рядом с человеком похож на хождение по краю утёса. Мы доверяем слова, тайны, сердце, словно бросаем монеты в бездонную пропасть, надеясь, что они не отзовутся эхом. Но рано или поздно приходит день, когда туман рассеивается.

Именно так случилось с Магнусом.

Когда-то он казался воплощением надёжности: любящий, сильный и честный мужчина. В молодости Магнус был красив, с глазами, в которых легко можно было утонуть, и улыбкой, что могла согреть или ранить. Годы превратили его красоту в суровую притягательность, а решительность и сила сделали его имя известным за пределами Хедебю. Женщины восхищались им, мечтали покорить сердце, но сердце его уже давно принадлежало Гизале. Он отдал его одной, той, что знала его страхи, его надежды, и чья рука всегда была рядом в битвах и в тишине. Больше никто не мог войти внутрь этого мира, который он хранил лишь для неё.

Но именно она стала его болью, его обманом и его отравленным клинком.

Он шагал через густую ночную мглу, окутывавшую Хедебю. Жители города давно уснули, но не он. Магнус брёл через поле по знакомой тропе. Высокая трава, достигавшая до пояса, шептала что-то в такт его шагам. Он медленно продвигался вглубь леса, где царила кромешная тьма, лишь отдалённые крики совы нарушали тишину, погружённую в глубокий сон. Всё здесь было неподвижно, как и его давняя любовь к Гизале.

С каждым шагом дыхание становилось всё более сбивчивым, а в голове раздавался пронзительный вопль, похожий на крик отчаяния и боли. Почему она это сделала? Почему снова ранила меня? Магнус закрыл глаза, сжал кулаки и нанёс удар по ближайшему кусту, который отозвался шелестом.

— За что боги меня наказали? — голос сорвался. — За что они меня наказывают?

Однако в ответ была лишь тишина, которую изредка прерывали шорох листьев и уханье совы.

Магнус остановился у двери, поднял руку, чтобы постучать, и резко опустил. Пальцы сжались в кулак, потом разжались, будто пытаясь ухватить неуловимую причину своего колебания. Ему отчаянно хотелось войти, хотелось выплеснуть всё, что давило изнутри. Хотелось услышать человеческий голос, тёплый и надёжный. Однако нечто внутри удерживало, нашептывая, что лучше развернуться и уйти.

Перед глазами всплыл образ охотничьего домика, ветхого, пахнущего смолой и старыми шкурами. Или тёмный и безлюдный берег, где волны монотонно бьются о камни, стирая следы. Там можно переждать ночь. Пережить. Передышать.

Рука снова потянулась к двери и снова упала. Магнус закрыл глаза, в тишине он слышал только своё дыхание и далёкий, едва уловимый смех ветра. Или это был смех его собственной судьбы?

— Магнус…

Прозвучал голос, он по-прежнему был мягок, но в нём слышалось беспокойство.

— Магнус, что-то произошло? — Сигни схватила мужчину за руку, её дрожащие пальцы впились в его кожу. Магнус лишь немного улыбнулся. Перед ней стоял не тот Магнус, которого она знала, лицо искажено, взгляд провалился в бездну, откуда не было возврата. В глазах не боль, не гнев, а тихое отчаяние, от которого у Сигни кольнуло внутри.

Женщина поняла, стоя на улице, она ничего не вытрясет из Магнуса. Он всегда был скрытным, молчаливым, никогда не раскрывал душу. Тогда она решительно шагнула вперёд, силой втянула продрогшего мужчину в дом и усадила у очага. Огонь уже почти угас, лишь редкие угли мерцали в темноте. Сигни накинула на плечи Магнуса тёплую накидку, а сама принялась торопливо разжигать пламя.

Дрова затрещали, вспыхнули янтарными искрами, и комната наполнилась дрожащим светом, но Магнус словно не замечал этого тепла. Он сидел, уставившись в одну точку, взгляд пустой, непроницаемый.

Сигни проскользнула в соседнюю комнату и разбудила спящего Бьёрна. Он вскинулся, не сразу вырвавшись из объятий сна: волосы растрёпаны, взгляд затуманен. Пока он поспешно одевался, Сигни, не тратя лишних слов, налила эль в тяжёлые глиняные кружки и подала их мужчинам.

Трое замерли у ярко пылающего очага. Бьёрн, всё ещё сонный, переводил взгляд с друга на Сигни, потом снова на Магнуса. Их глаза вели безмолвный диалог: вопросы, недоговорённости, попытки уловить хоть отголосок того, что терзало Магнуса. Бьёрн почесал лоб, поёрзал на стуле, словно пытаясь сбросить оцепенение. Наконец, собравшись с духом, он нарушил тишину:

— Магнус, друг мой, — с робкой улыбкой сказал Бьёрн, коснувшись запястья друга. Тот вздрогнул и поднял глаза на Бьёрна. — Ты ведь знаешь, что можешь мне всё рассказать, я всегда тебя выслушаю и дам совет. Ну а если нужно кого-то убить, то с радостью тебе в этом помогу.

Ухмылка скользнула по губам Магнуса, но тот покачал головой.

— Тогда рассказывай…

Магнус начал издалека, с тех времён, когда он был ещё подростком, когда Оддгейр был жив, а Гизала впервые появилась в его поле зрения. Когда брат ещё не считал Магнуса своим врагом. Он говорил тихо, будто боясь разбудить тени прошлого. Пламя очага дрожало, отбрасывая неровные блики на его лицо, и в этих мерцающих тенях то появлялись, то исчезали отголоски былых переживаний.

— И когда я узнал правду… — Магнус замолчал, сглотнул, словно пытаясь протолкнуть сквозь горло что-то тяжёлое, — …всё равно продолжал её любить. Я знал, что Брида не была моим ребёнком, но всё равно чтил её память. — Он отпил эля, вытирая влажные губы тыльной стороной ладони. — Я знал, что она была с Сигурдом. Всё знал, но не мог позволить себе её потерять. Не мог разлюбить, понимаешь?

Его взгляд уплыл куда-то вдаль, за пределы этой комнаты, за пределы огня и тепла. В нём читалась не просто боль, а пустота, разъедающая Магнуса изнутри. Бьёрн не перебивал. Сигни, сжав кружку обеими руками, едва дышала, боясь нарушить хрупкую нить его исповеди.

— Магнус, — голос Сигни звучал твёрдо, без притворной нежности, — я знаю Гизалу с самого детства. Наши родители были дружны, но мы сами… нет.

Она сделала короткую паузу, и в глазах её мелькнул холодный отблеск давних обид. Губы приподнялись в усмешке, но не весёлой, а горькой, выточенной годами непрощённых слов и поступков.

— Гизала всегда была такой дерзкой и наглой. Она привыкла брать всё, что захочет: без спроса и без сожаления. Она всегда добивалась своего, ломала чужую волю, а когда игра надоедала, просто выбрасывала, как треснувшую игрушку. И я тоже была одной из таких игрушек. До сих пор помню, как…

Сигни резко стиснула челюсти. Пальцы её сильнее сжали кружку с элем, так что побелели костяшки.

— Неважно.

— Дорогая, это в прошлом, — тихо произнёс Бьёрн. Он накрыл её ладонь своей широкой рукой и слегка сжал, будто хотел удержать то, что снова поднималось из глубины памяти.

Сигни медленно выдохнула, отвела взгляд к огню в очаге и сделала долгий глоток эля.

— Верно, — коротко кивнула она. — В прошлом.

Она выпрямилась, глядя на Магнуса в упор.

— Тебе больно, и это видно. Ты не из тех, кто притворяется, не из тех, кто прощает предательство легко. Но скажи… Что было сегодня? Что заставило тебя прийти?

Магнус выпрямился, облокотившись на спинку стула, и скрестил руки на груди. Он тяжело вздохнул, грудь приподнялась и опустилась с едва слышным хрипом. Брови его приподнялись, обозначив на лбу две глубокие складки, а губы разомкнулись, голос прорвал тихий, хриплый, будто давно не использовавшийся:

— Она явилась к Вигго, — Магнус замолчал, и в комнате мгновенно сгустился воздух, будто само упоминание этого имени втянуло в себя свет и тепло.

По спине Сигни пробежали ледяные мурашки. Бьёрн невольно сжал край стула, его пальцы побелели от напряжения. Вигго. Это имя, словно ржавый клинок, вскрывало старые раны, напоминало о том прошлом, что когтями впилось в кожу, не давая забыть, что он сотворил.

Магнус медленно обвёл взглядом собеседников, он видел, как в их глазах вспыхнули отголоски общих кошмаров. И продолжил, понизив голос до шёпота, от которого становилось ещё страшнее:

— Предложила Далию в жёны. Конечно, не просто так, а выдвинула условия. Кто бы мог сомневаться, правда? — его губы искривились в горькой усмешке. — Она всегда всё просчитывает на несколько шагов вперёд. Всегда знает, куда толкнёт пешку, чтобы рухнул весь ряд.

Сигни почувствовала, как внутри поднимается волна холодного гнева. Гизала. Даже сейчас, находясь где-то вдали, она дёргала за нити, плетя свою паутину интриг.

— Она что, совсем с ума сошла? — вырвалось у Сигни. Она выпрямилась, глаза потемнели от злости. — Магнус, прости, но твоя жена явно не в себе, у Вигго жена и трое сыновей!

— Знаю, — оборвал он, не поднимая взгляда. Голос был ровный, будто выжженный. Как будто всё это он уже обдумал сотню раз.

Сигни почесала нос, задумчиво прищурилась. В голове крутились слова, услышанные на днях. Она колебалась недолго, потому что хуже уже точно не станет.

— В городе стали поговаривать о наклонностях Вигго, о тех, что известно лишь немногим, и тех, что так тщательно скрывают от нас.

Она помедлила, словно проверяя, нет ли лишних ушей, и продолжила:

— Служанка его жены, Одри, это она шепнула первая. А теперь слово ползёт, как змея по Хедебю, но вы ведь знаете, что дыма без огня не бывает.

Она подняла взгляд:

— Вы ведь помните первую жену Вигго? Та, что умерла через полгода после свадьбы. Молодая, здоровая… Но скажите, от чего именно она умерла?

Мужчины молчали, потом разом пробормотали:

— От болезни.

— От какой? Ни один из вас не вспомнит, потому что её не было. Была только ложь. — Сигни закрыла глаза на миг. — Служанка видела её тело. В ссадинах, в порезах, а шея…

Голос надломился, но она закончила:

— На ней остались следы его пальцев. Он её задушил.

Последние слова она произнесла тихо, почти шёпотом, но они ударили тяжелее крика. Сигни невольно обхватила себя руками, будто пытаясь согреться или защититься от холода, который поднимался изнутри.

— Бедняжка не успела родить, как он начал издеваться над ней, избивал и душил. Оставлял порезы на теле, ставил на колени. Ему достаточно лишь капли, одной капли, чтобы превратиться в чудовище.

Её пальцы сжались на предплечьях, костяшки побелели.

— Он любит власть. Любит чувствовать, как хрустит под пальцами чья-то воля. Любит наслаждаться чужими страданиями. Для него это как дыхание, как естественная потребность, и нам с вами это известно лучше других.

Между ними вновь повисла тишина. Громкие слова, произнесённые ранее, ещё звучали в воздухе. Магнус давно знал Вигго. Когда-то они были не просто друзьями, а братьями по духу, готовыми встать плечом к плечу в любой битве. Но предательство Вигго разорвало эту связь в одно мгновение. Тот поступок стоил им долгих лет дружбы, вычеркнул из жизни то, что казалось незыблемым.

В памяти Магнуса оживали картины прошлого: совместные походы, смех у костра, клятвы верности. И рядом другая череда образов: холодный взгляд Вигго в момент предательства, его расчётливая улыбка, когда всё уже было решено.

— Вигго был мне дорог… — Магнус замолчал, нервно потирая руки. — Пусть он мой господин, но я не подчинюсь этому. Далия не вещь, чтобы связывать её узами против воли. Она должна выбрать сама.

— Но Гизала лишь приходила к нему с предложением, — вмешался Бьёрн. — Он ведь не дал ответа, не так ли?

Атмосфера накалилась до предела, в помещении стало трудно дышать, и на лице Магнуса промелькнула кривая усмешка.

— Он дал ответ.

— Какой? — спросил Бьёрн.

— Вигго согласен.

Солнце уже взошло, но его бледный свет лишь на мгновение прорвался сквозь свинцовые тучи и тут же угас, поглощённый серой пеленой. Верхушки деревьев судорожно вздрагивали, подчиняясь не ветру, а какому-то зловещему ритму, будто лес дышал, предупреждая о грядущем.

Небо было таким же безнадёжно серым, как и мысли Магнуса. Вдали над морем клубились тёмные тучи, и не просто грозовые, а тяжёлые, пропитанные тьмой, словно сами боги собирали силы для карающего удара.

— Как это символично, не так ли? — прошептал он с горькой усмешкой, и в ней не было ни капли юмора, только покорное признание: мир вокруг отражает то, что творится внутри.

Перед дорогой он окунулся в ледяную воду не для бодрости, а как в ритуальное омовение перед неизбежным. Вода обожгла кожу, заставила сердце сжаться, но вместе с тем выжгла туман из головы. Тело покрылось мурашками, капли стекали с белоснежных прядей волос, оставляя холодные дорожки на шее и плечах. Он встряхнулся резко, почти судорожно, будто пытаясь сбросить с себя не только воду, но и груз последних дней.

Не теряя ни минуты, он натянул одежду и, не удостоив взглядом накрытый для него завтрак, шагнул за порог. Дом друга остался позади, тёплый, безопасный, но всё равно чужой.

Накануне Сигни настояла, чтобы он остался на ночлег. Ему постелили у домашнего очага. Бьёрн выложил мягкие шкуры, стараясь дать другу хоть крупицу уюта, но сон не пришёл. Только короткие, рваные видения: то лицо Гизалы, искажённое злорадной усмешкой, то руки Вигго, сжимающие чью-то шею, то далёкий женский крик. Он просыпался в липком поту, прислушивался к дыханию и понимал: покоя не будет.

Теперь, шагая по сырой, скользкой тропе, Магнус чувствовал, как холод проникает глубже, чем под кожу. Это был не просто утренний озноб — это было предчувствие. Впереди не просто дождь. Впереди бездна, в которую ему предстоит шагнуть.

Прибыв на место, Магнус решительно проследовал внутрь чертога. Двое мужчин среднего роста, словно вылитых по одному образцу, распахнули величественные двери. Астор, голубоглазый и темноволосый, лет двадцати пяти, и его брат Ансгар такой же, лишь оттенок глаз чуть темнее, словно предгрозовое небо. Когда-то они смеялись, радовали окружающих, а Магнус лично учил их держать меч, ещё мальчишками.

Теперь при виде него братья лишь почтительно склонили головы, простирая руки к дверному проёму. Без улыбки и без живого огня в глазах, лишь ритуал.

С едва заметной, вымученной улыбкой Магнус вступил в чертог. Миновал главный зал и оказался в помещении средних размеров. В центре стоял длинный и узковатый стол. Во главе восседал Вигго, а по левую руку его брат. Конунг жевал мясо, запивая элем, а Тайр с привычной ухмылкой бормотал что-то под нос. Наверное, снова пререкались, как всегда.

Вигго вскинул весёлый взгляд, слишком весёлый, и указал на стул справа от себя.

В этом жесте не было гостеприимства, лишь демонстрация власти.

— Приветствую тебя, мой господин! — сказал Магнус, не склоняя головы, усаживаясь за стол.

Лишь он и Тайр могли позволить себе не склонять головы перед конунгом.

— Магнус, — протянул Вигго с широкой улыбкой. — Мой дорогой друг, ты сегодня завтракал? Ты голоден? Может, вкусишь это сочное и вкусное мясо утки? Давай отведай…

С неподдельной радостью и воодушевлением вещал Вигго. Глаза блестели лихорадочным огнём, а улыбка, широкая и яркая, обнажала ряд ровных зубов. Он проворно подхватил кусок утки с блюда и игриво протянул его Магнусу, словно делился добычей на пиру.

В этот миг он походил на ребёнка: беззаботного, восторженного, готового заразить всех своим весельем. Но Магнус знал, что за этой детской непосредственностью таится нечто иное. Вигго умел меняться в одно мгновение, из смеющегося товарища превращаться в хищника, чьи когти уже впились в плоть.

— Нет, — раздался лёгкий смешок. — Я не голоден.

— Кажется, ты не просто так заглянул ко мне, — задумчиво произнёс Вигго, вонзая зубы в кусок мяса. — Твои родные последнее время часто напоминают мне о себе, и я подозреваю, что твой визит связан с моей грядущей свадьбой. Мы скоро породнимся, ты доволен?

Вигго посмотрел в глаза Магнуса, и в этом взгляде на миг промелькнуло что-то холодное и режущее. Он резко откинул кость дичи на тарелку, та ударилась с глухим, зловещим грохотом, будто предвестник недоброго. Неторопливо, с нарочитой размеренностью, он вытер жирные губы тыльной стороной ладони. Уголки его рта медленно поползли вверх не в улыбке, а в хищной ухмылке, обнажающей больше, чем просто зубы.

— Хотя о чём это я, — голос его прозвучал мягко, почти ласково, но в этой мягкости таилась угроза. — Мы ведь уже давным-давно семья, не так ли, Магнус?

Повисла пауза, тягучая, как смола. Она липла к коже, забивала лёгкие, заставляла каждый вдох рвать грудную клетку. Магнус почувствовал, как к горлу подступает ком, а в груди вскипает тошнота.

Этих троих связывало непростое прошлое. Их объединил Оддгейр и синеглазая девчушка, чья жизнь оборвалась, когда Магнусу было всего пятнадцать лет. Он до сих пор видел её ясные и доверчивые глаза, они преследовали его каждую ночь, не давая забыть ни на миг о том дне. В них не было страха, только вера. Вера в него, и именно это ломало сильнее всего, потому что Магнус винил себя. В её смерти, в том, что не успел и не смог её защитить. Как и Тайр, который ненавидел не только себя, но и Магнуса за её смерть.

— Закрой рот, Вигго, — прошипел Тайр, отбивая нервный ритм пальцем по столу. Звук получился глухим, но резким, словно удары молота по наковальне.

В ноздри ударил сладковатый, тошнотворный запах утки, смешанный с привкусом прогорклого жира. Этот запах обнажил все скрытые раны, вывернул наружу давнюю боль. Внутренности сжались в тугой узел; Магнус едва сдержался, чтобы не отвернуться.

Нельзя грубить господину. Нельзя показывать слабость.

В глазах Вигго мелькнул хищный огонёк, он чувствовал напряжение и упивался им. Магнус знал, что этот человек умеет превращать чужую боль в своё развлечение, и сейчас он ждал. Ждал, когда кто-то сорвётся, даст повод выпустить зверя.

— Однако мне интересно, почему пришла твоя жена, а не ты сам? — задумчиво произнёс Вигго, отрывая зубами кусок утки и неторопливо пережёвывая. Жир стекал по пальцам, и он лениво вытер их о край тряпки. — Ах, понимаю, ты, наверное, был слишком занят?

Он поднял глаза на Магнуса, и в уголках губ заиграла тонкая, насмешливая улыбка.

— Понимаю. Я и сам знаю, как много у меня дел и как сильно я устаю каждый день править. Иногда мне хочется быть обычным человеком, а не конунгом. Ну, знаешь… таким самым обычным человеком, который тратит все силы лишь на то, чтобы его не сожрали на очередном пиру.

Он тихо усмехнулся, снова взялся за мясо и бросил на Магнуса долгий и внимательный взгляд, будто проверяя, как тот воспримет сказанное. Прикусив язык, чтобы не сказать лишнего, Магнус лишь коротко качнул головой, признавая власть конунга. Вигго любил напоминать о своём величии при каждом удобном случае, при каждом взгляде, и Магнус слишком хорошо знал цену этим словам. Это был не разговор, скорее это было напоминание о том, где его место. Где-то у ног конунга.

Челюсть Магнуса едва заметно напряглась, он медленно сжал зубы и стал ритмично постукивать указательным пальцем по бедру, отбивая глухой и раздражённый такт. Вигго продолжал говорить, но в какой-то момент Магнус почувствовал на себе тяжёлый взгляд.

Подняв глаза, Магнус встретился с Тайром — братом конунга. Тот сидел чуть поодаль, почти не двигаясь, и смотрел прямо на него. В его взгляде не было ни дружелюбия, ни праздного интереса, только настороженность.

— Твоя дочь очень мила, — пробормотал он, делая глоток эля. — Думаю, мы с ней сможем найти общий язык и подружиться.

Магнус услышал раскатистый смех, но проигнорировал колкости Тайра.

— Помнишь, как ты когда-то подружился с нашей младшей сестрой?

Вопрос, который звучал как обвинение, был быстро забыт за общим столом. Магнус не собирался поддаваться на провокации Тайра.

— Господин…

Опустив прошлое, что давно тлело в их душах угольями невысказанных обид, Магнус заговорил сдержанно, взвешивая каждое слово. Он знал, что один неверный шаг, одна резкая интонация — и чертог вспыхнет под гневом Вигго. Голос его звучал ровно, почти убаюкивающе, но в этой мягкости не было слабости. Ни тени страха перед давним другом, лишь твёрдая уверенность человека, который говорит то, что должен.

Он надеялся, что Вигго поймёт. Поймёт его тревоги, его мотивы и его отчаянное стремление удержать хрупкую грань между долгом и выживанием. Но как бы Магнус ни держался, внутри него бушевала буря. Не за себя он боялся, а за дочь.

Раздался едкий смешок, он был напитан неприязнью. Грязью. Ревностью. Завистью.

— Магнус, — произнёс Тайр, смакуя вязкое имя. — А, Магнус. Как же так? Ты, Магнус Бесстрашный, прославленный воин и преданный муж, не в курсе, чем занимается твоя супруга? — на лице Тайра заиграла ехидная улыбка, и каждое его слово звучало с явной насмешкой. — Ты либо лжец, либо просто распустил свою жену?

Тайр наклонился вперёд, опираясь локтями на стол.

— Может быть, я займусь твоей женой? Я могу сделать её более покладистой. Как ты смотришь на это? А?

Магнус одарил его благосклонной улыбкой, в которой сквозила насмешка.

— Вигго, а твой брат не изменился, — Магнус прищурился, рассматривая лицо Тайра. — Может быть, мне снова стоит преподать тебе урок? Надрать зад, как пятнадцать лет назад?

Тайр резко выпрямился, в его глазах вспыхнула злоба, но Магнус уже перевёл взгляд на Вигго, твёрдый, немигающий, полный сдержанной силы.

— Господин, я уважаю тебя, но твой брат ведёт себя как обиженный ребёнок. Гизала — моя жена, и никто не смеет говорить о ней в таком тоне, даже ваш Тайр!

Рука Магнуса, словно в танце, изящно проследовала по правому боку, неспешно приближаясь к массивному кожаному ремню чёрного цвета, на котором был закреплён остро заточенный топор, столь любимый им. Лёгким, обманчивым движением он едва коснулся лезвия, прямо говоря о своих намерениях.

— Вигго! — прорычал Тайр, стиснув зубы.

Он резко встал из-за стола, отчего стул с грохотом упал на пол. Его ноздри гневно раздувались.

— Я убью тебя.

— А ты попробуй! — парировал Магнус, небрежно развалившись на стуле.

— Мне и пробовать не нужно, я прикончу тебя, Магнус! Ты…

Вигго, не дав Тайру завершить фразу, с силой ударил кулаком по столу, издав глухой звук.

— Пошёл вон! — произнёс он сурово. Однако мужчина не подчинился, чем вызвал ещё большую злость конунга. — Я сказал, покинь зал! Брат.

Тайр с силой прикусил нижнюю губу и с явным раздражением оттолкнул от себя кубок. Тот с грохотом упал на пол, выплескивая эль во все стороны. Тяжело дыша, он растворился в полумраке, стараясь подавить гордость, которая, как птица в клетке, терзалась в его душе.

Но именно во мраке скрываются те, кто охотится в ночи.

— Прости моего брата, ты ведь знаешь, он порой вспыльчив, а после того, как Асе… умерла, Тайр и вовсе стал неуправляемым.

Отодвинув тарелку с едой, Вигго понял, что больше не испытывает голода. Вытерев жирные руки о серую тряпку, он небрежно бросил её на стул брата, который валялся на полу. Помассировав переносицу, он устремил взгляд на Магнуса, скрестив руки на груди. В его глазах уже не было прежней искры веселья, вместо неё затаилось что-то другое.

— И так, Магнус, к чему ты клонишь?

— Вигго, я знаю тебя лучше всех, как и ты меня, — начал мужчина, опираясь локтями на стол. — Ты знаешь мои взгляды и через что я прошёл, когда ты…

Вигго его прервал.

— Мы не будем говорить об этом! — грубо остановил Вигго, смотря исподлобья на друга.

Магнус невольно склонил голову в знак согласия.

— Твои чувства к моей дочери усложняют всё, что нас окружает, — голос Магнуса звучал твёрдо, без намёка на уступку. — Я понимаю, почему она тебя заинтересовала, в ней есть то, чего не сыщешь в других. Но знай, я не дам согласия на этот брак ни сейчас, ни позже. Она должна сделать свой выбор самостоятельно, а сейчас получается, что ты хочешь заставить её стать твоей женой, одновременно избавляясь от Маргрит.

В глазах Вигго промелькнуло что-то непонятное. Гнев? Обида?

— Отказываешь мне? — нервно произнёс он, сжимая пальцы в кулаки.

— Да.

Сжав кулаки сильнее, Вигго прохрустел пальцами. Этот звук наполнил всё пространство, где и без того царило напряжение между двумя мужчинами. В этот момент он ощутил острую, щемящую обиду, она впилась в сердце стальными когтями. Что бы ни случилось в прошлом, он любил Магнуса так сильно, что готов был бросить к его ногам весь мир. Он был его братом, был другом и, да, был врагом.

Сердце кольнуло, а в глазах защипало: влага скопилась вперемешку со злостью и горечью, но Вигго не позволит себе слабости. Ни слезинки, ни дрожи в голосе. Он тяжело сглотнул, проталкивая вниз ком невысказанных слов, и надменно отвернулся, разорвав зрительный контакт.

Это был приговор. Его любви. Его доверию. Его прошлому.

— Ты уверен в своём решении? — спросил Вигго с пренебрежением. — Этот союз мог бы обеспечить тебе достойное положение. Он даст тебе силу.

Вигго наклонил голову, сплёл пальцы рук и, опершись на них, посмотрел исподлобья.

— Я принял окончательное решение.

Вигго издал пренебрежительный смешок.

— Ты многое теряешь, — шептал конунг. — Помни, кто стоит у власти…

Он медленно поднял глаза, облокотившись на спинку стула. Взгляд его, холодный и режущий, скользнул по лицу Магнуса.

— А теперь уходи!

ГЛАВА 8. Сплетённая месть

Ночь плотно окутывала Хедебю, просачиваясь в самые потаённые уголки домов, погружая людей в свои цепкие объятия. Сон — ахиллесова пята человека: в этот миг он беззащитен, словно новорождённый. Снимаются все маски, рушатся баррикады, и ты остаёшься наедине с собой, позволяя воображению рисовать чудовищные, завораживающие картины.

Магнус проснулся резко, будто вынырнул из омута.

— Нет! — выдохнул он, вскакивая на постели.

Он энергично потряс головой, пытаясь разогнать липкий страх и обрывки сновидения. В памяти ещё тлели образы: улыбка Вигго, медленно превращающаяся в оскал; далёкий звон цепей; чей-то крик, то ли зовущий, то ли предостерегающий…

Магнус сомкнул и разомкнул веки, и только тогда сон растаял, как туман под ветром, оставив его в гулком мраке ночи. Дыхание сбивалось, тело содрогалось в мелкой дрожи, а на лбу выступили капли пота, медленно стекавшие к вискам.

— Это всего лишь сон, — повторил он, но тревога не отступала, впиваясь в сознание острыми когтями.

Он свесил ноги с кровати, оперся на руки и потянулся за одеждой, потом обернулся. Гизала спала. В лунном свете её лицо казалось безмятежным и почти невинным. Она по-прежнему была красива: ухоженные волосы, тонкие черты, спокойное дыхание. Но в груди Магнуса не шевельнулось ни тени прежней нежности. Любовь ушла, оставив лишь пепел и холодную печаль.

Поднявшись, он накинул тёплые одежды и направился в пристройку-мастерскую. Место, где проводил часы, дни, годы. Здесь стены помнили его молчание, а инструменты помнили каждое движение рук.

Распахнув дверь, Магнус зажёг факелы на железных держателях. Пламя дрогнуло, разбросав по стенам рваные тени. Света было мало, и тогда он разжёг очаг в центре помещения. Огонь взметнулся, облизнул камни, наполнив пространство тревожным, пульсирующим сиянием. Тёплым, давно забытым теплом.

Магнус схватил молот. Звон удара по стали разорвал тишину, и не просто звук, а крик мучителей, бьющих в набат. В мастерской быстро становилось невыносимо жарко, пот заливал глаза, но он не мог остановиться. Не сейчас, только не сейчас.

С каждым ударом молота Магнус будто пытался выбить из себя ночные видения, раздавить страх, как блоху под сапогом. На лице застыла маска сосредоточенности: брови сведены, губы сжаты в тонкую линию. Руки работали машинально, но мысли крутились вокруг одного сна. Образы не уходили, они впивались в сознание, как якоря драккаров, тянули вниз, в ту самую тьму океана, из которой он только что вырвался.

Огонь в очаге вспыхнул ярче, отразившись в глазах Магнуса, двух озёрах, полных силы и решимости. Он не сдастся, не позволит прошлому поглотить настоящее.

Даже если для этого придётся кусать сталь до крови.

Ночью Магнусу явилось сновидение, оно было яркое, но пропитанное туманом неясных предчувствий. Что-то в душе бушевало, подавая знаки, однако смысл их ускользал, словно тень, ускользающая при свете дня. Во сне он стоял на краю горного обрыва. Под ногами лишь пропасть, чёрная и безмолвная, а над головой небо, затянутое тяжёлыми свинцовыми тучами. Магнус сделал шаг вперёд, и сердце сжалось: предчувствие неминуемого падения окутало его холодом. Казалось, ещё миг, и он сорвётся вниз, навстречу неминуемой гибели.

Магнус оглянулся: вокруг ни души, лишь тучи сгущались всё теснее, словно стремились задушить его в своих плотных объятиях. Воздух давил, будто налитый горелой смолой, затрудняя дыхание. Вдалеке раздался резкий крик орла: птица парила высоко в небе, зорко вглядываясь в даль. Казалось, он и был добычей для орла…

Тучи накрыли Магнуса целиком. Небо разорвала гроза, лишив последнего проблеска надежды. Молния, ослепительная, как клинок, вспорола тучи, оставив на них узор из трещин. За ней хлынул ливень. Крупные капли, холодные и тяжёлые, ударили Магнусу в лицо. Они мгновенно промочили его волосы и одежду.

Магнус опустил взгляд: на ладонях была кровь. Она струилась между пальцев, тёплая и липкая, собираясь у ног в багряное озеро, которое медленно разрасталось, поглощая пространство вокруг. Сердце сжалось от страха, но чувства были сложнее, чем просто ужас: в них мешались ярость, отчаяние и странная, почти сладостная усталость, словно тело умоляло прекратить эту бесконечную борьбу.

«Остаться на краю? Или шагнуть вниз?» — мысль пронеслась, как лезвие. Возможно, падение оборвёт эту муку. Возможно, кровь наконец перестанет течь…

Но что-то внутри сопротивлялось, шептало: «Не время». И тогда в небе вспыхнул ослепительный луч, как в древних сказаниях. Белоснежный, с голубыми переливами, он пронзил тучи, рассекая мрак, и в его свете возник образ: меч с богато украшенной рукоятью. Клинок был длинным, острым, его поверхность отражала свет, словно зеркало, хранящее тайны веков. Он висел в воздухе, предлагая выбор: схватиться за него или позволить буре поглотить себя.

Магнус выпрямился, отложил инструменты и размял кисти, осторожно двигая ими. Между пальцами мелькнули искры, и в суставе возникла тупая боль.

Но это того стоило. Стоило этих мучений.

Всю ночь он не смыкал глаз, ковал без передышки. Магнус всегда вкладывал душу в оружие: для него клинок был не просто сталью. Он должен был стать продолжением руки, верным товарищем в бою, но нынешний меч требовал большего. Лучшей руды. Лучшего огня. Лучшего часа.

Тыльной стороной ладони он стёр пот со лба, встряхнул головой и размял затёкшую шею. Открыв дверь мастерской, Магнус вдохнул утренний прохладный ветерок, который бестактно ворвался в помещение.

Выйдя на улицу, Магнус ступил на влажную траву и устремил взгляд вдаль. Горизонт уже окрасился в багряные тона: красный рассвет медленно разгонял ночную тьму, обещая скорый восход. Через пару часов появятся первые лучи солнца, но сейчас вокруг царила редкая тишина. Все ещё спали, а в воздухе витал тонкий аромат свежей травы, покрытой каплями утренней росы.

Магнус глубоко вдохнул, проглотив комок в горле.

— За свою жизнь я видел столько рассветов, что и не сосчитать, — произнёс он тихо, шагнув вперёд. — Но этот… Он иной. В нём чувствуется перемена, что-то новое и важное.

Он умылся у колодца, смывая копоть и усталость, и направился в дом. Тихо, стараясь не шуметь, пробрался в комнату дочери.

Застыв в дверном проёме, Магнус улыбнулся тихо, почти незаметно, словно боялся спугнуть хрупкое утро. Его дочь лежала, уткнувшись носом в меховую накидку; брови нахмурены, веки подрагивают, видимо, ей снилось что-то тревожное. Она тихо сопела, и этот невинный звук наполнял комнату, делая её живой, тёплой и настоящей.

Он замер, впитывая каждое мгновение. В полумраке рассвета её белоснежные волосы казались сплетёнными из лунного света: они рассыпались по постели, небрежно свисали с края, пытаясь дотянуться до пола. Магнус помнил, как в детстве расчёсывал их осторожно, боясь дёрнуть слишком сильно; помнил её смех, когда Далия уверяла, что «волосы — это волшебные нити, которые связывают её с богами».

Сейчас она выглядела такой беззащитной, совсем не похожей на ту воительницу, которой училась быть. И в этом контрасте было что-то пронзительное: сила и хрупкость, сплетённые воедино. Магнус шагнул ближе, стараясь не шуметь.

Он долго оберегал эту девочку, с тех самых пор, как она впервые ухватилась за его палец крошечной ладошкой. С тех пор, как впервые произнесла «папа», глядя на него широко раскрытыми глазами, полными доверия. С тех пор, как упала, разбив колено, но всё равно встала и пошла дальше.

Магнус присел у края постели, осторожно коснулся её плеча.

— Далия, — прошептал он. — Пора вставать.

Она зашевелилась, нахмурилась, надула щёки совсем как в детстве, когда не хотела просыпаться. Он улыбнулся и повторил чуть громче:

— Проснись, моя воительница.

Магнус вышел во двор, к большому валуну, их излюбленному месту. Пока он ждал, Далия быстро привела себя в порядок: умылась, расчесала волосы, надела чёрные штаны из плотной ткани, подпоясалась ремнём и накинула светлую рубашку. В последний момент схватила тёплую накидку и выбежала к нему.

Далия опустилась рядом, всё ещё сонная, но с той самой искрой в глазах, что всегда согревала его сердце. Отец улыбнулся, и дочь ответила лёгкой усмешкой. Им не нужны были слова, чтобы понять друг друга.

Они сидели молча, пока рассвет разливался по небу, окрашивая облака в нежные оттенки розового и золотого. Ветер играл её локонами, поднимая их к небесам, а на лице Далии сияла та самая улыбка, что всегда освещала Магнусу путь.

Магнус смотрел на неё, и в груди разливалось тепло. Она его кровь и плоть. С самого детства Далия была упрямой, несгибаемой, готовой идти напролом. Он оберегал её, учил видеть красоту в мелочах и силу в слабости. Но знал, что однажды ей придётся ступить на дорогу, где милосердие — роскошь, а честность — риск.

— О чём задумался? — спросила она, мягко прерывая тишину.

— О том, как быстро ты выросла, — ответил он, касаясь её плеча. — Ты уже не та девочка, что пряталась за моей спиной.

— Но я всё ещё здесь, — она накрыла его руку своей, и в этом простом жесте было больше слов, чем в самых длинных речах. — И никуда не уйду.

Разговор лился сам собой, сначала говорили о простом: о ветре над фьордом, о птицах, что кружили над городом, о старых сагах, которые оба знали почти наизусть. Потом заговорили о битвах, о воле богов, о судьбе, что ведёт человека, даже когда он думает, что идёт сам. И коснулись любви, той, что не требует клятв, той, что живёт в молчании и редких взглядах.

— Я вижу, как ты сражаешься, — произнёс Магнус, не сводя взгляда с дочери. В голосе не было ни упрёка, ни похвалы, лишь тихая, тяжёлая правда. — И, честно сказать, этому я тебя точно не учил.

Он провёл ладонью по бороде и на мгновение отвернулся, обдумывая бои дочери.

— Но, видят боги… — тихо добавил он. — Ты всё равно побеждаешь.

Для Магнуса каждый её бой был откровением. Он учил её справедливости, но не на поле боя. В сражении Далия была другой, она шла прямо, не боялась грязи, не колебалась перед ударом и не искала красивой победы. Её цель была проста — победить любой ценой.

— Моя взрослая дочь, — начал Магнус, глядя ей в глаза.

— Ты, как всегда, такой серьёзный, — с лёгкой усмешкой отозвалась Далия, шутливо ткнув отца в бок.

Магнус тихо рассмеялся, толкнул её в ответ.

— Знаешь, я просто хочу быть достойным отцом. Справедливым и лучшим, — с грустной усмешкой произнёс он. — Тем, кто любит своё дитя. Любит, и всё.

Он чуть отклонился назад, вытягивая из-за спины потрёпанную временем серую тряпицу. В неё было туго завёрнуто что-то тяжёлое. От свёртка веяло холодом, будто металл внутри долго лежал в тени камня и не знал тепла человеческих рук. По позвоночнику Далии пробежала дрожь. Когда он откинул край тряпицы, перед Далией предстал тот самый меч из сна.

Клинок отливал глубоким, почти чернильным чёрным блеском. Первые лучи солнца, упавшие на сталь, вспыхнули острыми бликами. Лезвие было безупречно острым, а по всей его длине, вплоть до самого острия, тянулись гравированные руны. Этот меч был особенным, словно дверги ковали его в подземных глубинах, закаляя огнём и заклинаниями.

С благоговейным трепетом Далия вгляделась в это творение, затем лёгким движением тонких пальцев коснулась клинка, холод пронзил её до самых костей, впился острым жалом в сердце. Она ощутила нечто странное и неведомое, будто сама земля дышала сквозь эту сталь.

Это был её первый настоящий меч. Прежде у неё были лишь кинжалы, тоже рождённые руками отца, они были легки и точны, но меч… Он был иным.

Далия сомкнула пальцы на эфесе и одним движением поднялась на ноги. Клинок лёг в руку так естественно, словно ждал её все эти годы. Она сделала резкий выпад вперёд, сталь свистнула в воздухе мягко и певуче, почти ласково. Ещё один взмах, меч послушно следовал каждому движению, лёгкий и точный, будто продолжение её собственной руки.

В глазах Далии вспыхнул огонь, не детская радость, а нечто иное, глубже и опаснее. Сила, что пробуждает кровь и требует движения. Она чувствовала её во всём теле: в напряжённых плечах, в дыхании, в том странном холодном восторге, что поднимается из самой глубины души. На губах появилась короткая усмешка. Далия остановилась, на мгновение прикрыла глаза, вслушиваясь в тихий голос стали, а затем опустилась на одно колено перед Магнусом. Подняв меч обеими руками, она склонила голову.

— Отец, — произнесла она сухо. — Твой дар для меня неоценим. Я стану твоим достойным продолжением. Я сокрушу всех врагов.

Ветер качнул траву вокруг них, отныне детство осталось позади. Приближалось время, когда клинок впервые почувствует кровь. Когда путь будет вырезан не словами, а сталью. Время, когда девочка исчезнет, уступив место воину, и мир узнает её имя.

Два дня назад, вечером…

Сегодня вечером Сина, преданная служанка королевы, поспешила в её покои. В руках она сжимала новость, словно горячий уголь, ту, что подхватила на кухне, где шёпот перекатывался от одного слуги к другому. Слухи о предстоящем браке между Вигго и Далией уже оплели весь чертог, но за его пределы пока не вырвались.

— Теперь я понимаю, почему муж так взъелся, — с ухмылкой прошептала королева.

Из-за Далии воздух в чертоге конунга стал густым от напряжения. Отношения между супругами напоминали натянутую тетиву тальхарпы: ещё немного, и она лопнет. Даже между отцом и детьми повисла тяжёлая тень. Конунг Вигго не знал полутонов, его слова били, как плеть, а взгляд мог заморозить кровь. Он не был воплощением слабости, напротив, жестокость и своеволие давно стали его второй кожей.

От Маргрит у него было трое сыновей, и двое из них были его вечным разочарованием. С самого рождения они казались слабыми и больными, а мягкость Маргрит лишь усугубила их участь. В глазах Вигго она вырастила из них трусов и дохляков, за это он ненавидел жену почти так же сильно, как их самих. Он считал, что его сыновья не имеют права на слабость. Не имеют права быть хуже дворовых мальчишек.

Единственным, в ком он видел своё продолжение, был старший — Виггар. Он его последняя надежда и последний наследник, но даже с ним всё было непросто. Их связь разъедали разногласия и вражда, словно ржавчина железо. Виггар и вправду был похож на отца, как две капли воды: резкие черты лица, несгибаемый нрав, жажда победы и та же холодная жестокость. Однако между ними стояло нечто большее, чем взаимные упрёки. Уже два года старший сын не произносил ни слова. Его голос бесследно и необъяснимо исчез, говорят, это болезнь. Но она не поддавалась ни знахарям, ни молитвам, ни времени, ни даже ведьмам. С каждым месяцем Вигго всё яснее видел то, чего боялся признать: Виггар умирал.

Эта мысль терзала его изнутри. Он ненавидел себя за то, что не смог предотвратить этого, за собственное бессилие. Чувство беспомощности разъедало душу, оставляя после себя лишь горькое отвращение к самому себе. Поэтому Вигго был постоянно на взводе, ведь после себя он не оставил след, не оставил сильного наследника.

Маргрит стояла у деревянного столика, на котором поблёскивало зеркало. В руках она держала серебряный гребень, медленно, почти машинально проводила им по волосам, лишь изредка бросая взгляд на служанку. Сина, нервно сцепив пальцы на талии, рассказывала обо всём, что знала. Её голос дрожал, но она не смела умолкнуть, королева ждала.

— Конунг Вигго хочет расторгнуть ваш брак, — с тревогой произнесла Сина, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Он хочет жениться на Далии, дочери Магнуса.

— Вот же дрянь! — прошипела Маргрит. — Дрянь!

Она метнулась к окну, затем резко развернулась, зашагала по комнате, нервно перебирая браслеты, украшавшие её тонкие запястья. Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках. Маргрит ощущала, как к горлу подступает злость тошнота.

— Госпожа! — вскрикнула Сина, склоняя голову ниже. — Поговаривают, что Магнус отказался, но Вигго не принял отказа.

— Ты уверена в этом?

— Да.

Маргрит расхаживала по комнате взад-вперёд, нервно натирая ладонь. Шаги её были резкими, но бесшумными, словно она боялась, что даже звук шагов может стать последней каплей в этом хрупком равновесии. Она понимала, что бесследно ничего не пройдёт, ведь Вигго не любил отказов, он ненавидел, когда его ставят на место. Для него отказ не слово, а вызов, и не ошибка, а оскорбление, и теперь он будет искать, на ком выместить ярость. И в первом ряду окажутся она и её сыновья.

— Это ещё не всё, — тихо, почти шёпотом добавила служанка, боясь разгневать госпожу ещё сильнее.

— Что ещё?! — закричала Маргрит, впиваясь ногтями в ладони. — Говори же!

Сина сглотнула, опустив глаза.

— Аслау поделилась со мной сведениями, которые, как оказалось, имеют место быть и по сей день. Господин… он… он обсуждал со своим братом вас. Он обвиняет вас в том, что его дети родились слабыми и никудышными. Особенно господин ненавидит вас из-за Виггара. Он винит вас в случившемся и ещё… — она запнулась, но, собравшись с духом, выпалила: — Господин сообщил, что не желает более делить с вами ложе, поскольку вы более не вызываете у него интереса.

Слова мужа пронзили Маргрит, подобно острым копьям с ядовитым наконечником. Она и прежде знала, что супруг не питает к ней жалости, но услышать это вслух — всё равно что получить удар в грудь, от которого перехватывает дыхание и темнеет в глазах. Медленно, будто каждое движение требовало невероятных усилий, она опустилась на кровать. Оперлась ладонями о деревянный край и сжала пальцы так, что костяшки побелели. В её душе бушевала буря, готовая вырваться наружу.

— За что ты так со мной? — шептала Маргрит, упорно глотая солёные слёзы. — Вигго, за что…

Во рту стало сухо, будто его засыпали пеплом. В глазах всё потемнело, голова начала болеть, а в груди что-то кольнуло, заставив подавиться воздухом, который с трудом наполнял лёгкие.

— За что ты так со мной! — её голос сорвался, и последняя слеза скатилась по щеке, обжигая кожу. Боль разъедала изнутри, разливалась по венам, превращая каждое слово в крик о пощаде. — Пусть небеса обрушатся тебе на голову! Пусть Тор поразит тебя молнией! Пусть тебе будет так же больно, как мне сейчас… Пусть тебя предадут все, как ты предал нас!

Она выпрямилась, сжала кулаки, и в глазах вспыхнул нестерпимый огонь.

— Я проклинаю тебя! — выкрикнула она, разбивая зеркало вдребезги. — Проклинаю во имя богов!

Маргрит закрыла глаза, пытаясь унять дрожь. Она понимала, что даже если Магнус отказал, ей остаётся лишь ждать, пока Вигго не придёт за её головой.

На рассвете следующего дня Маргрит осознала необходимость действовать незамедлительно. Промедление грозило ей потерей всего, что она имела: положения, достоинства и будущего. Она отдала распоряжение служанкам подготовить изысканный стол с любимыми блюдами супруга. Пока они суетились, переставляя сосуды и раскладывая яства, Маргрит направилась в свои покои, чтобы привести себя в порядок.

В купальне она медленно погрузилась в тёплую воду. Каждая волна обволакивала тело, смывая следы усталости и напряжения. Маргрит закрыла глаза и представила, как вместе с водой утекают её тревоги и страхи, но не разом, а постепенно, капля за каплей, струйка за струйкой. Она долго оставалась в воде, позволяя себе эту короткую передышку, этот миг тишины перед бурей.

Когда она вышла, то тщательно вытерлась грубым полотном, досуха расчесала волосы и лишь тогда подошла к столику, где были разложены её украшения и прочие принадлежности.

Маргрит не спешила, каждое движение было выверено, словно ритуал. Она вновь тщательно расчесала волосы, заплела их в тугую косу, позволив лишь нескольким волнистым прядям мягко ниспадать вдоль лба. Затем подвела глаза сурьмой, едва заметно, но достаточно, чтобы подчеркнуть их глубину. На тонкую шею она надела изящную цепочку с лавандовым камнем. Это украшение было символом былой любви, той, что когда-то связывала её с Вигго.

Без колебаний она выбрала тёмно-фиолетовое платье из дорогой ткани, привезённой морскими торговцами. Платье идеально облегало фигуру, приятно лаская кожу. Оно было длинным, закрывало руки и ноги, а глубокий вырез в области декольте подчёркивал линию шеи и плеч. Каждый шов, каждая складка говорили о мастерстве портных, а насыщенный цвет оттенял бледность её кожи и придавал взгляду особую пронзительность.

Маргрит знала: чтобы воздействовать на мужчину, мало быть красивой. Нужно быть уверенной в каждом жесте, в каждом взгляде. Нужно помнить, кто ты и чего стоишь. Нужно говорить тихо, но так, чтобы каждое слово звучало весомо. Нужно держать спину прямо, даже когда внутри всё дрожит.

Когда все собрались в зале для трапез, она села по правую руку от Вигго. По левую от него расположился брат — свежий, сияющий, с глазами, полными радости и беззаботности. Маргрит бросила на него короткий взгляд, едва заметную улыбку, а затем медленно повернула голову к мужу. Её пальцы невольно коснулись лавандового камня на груди, словно ища в нём опору.

В воздухе повисло напряжение. Она чувствовала его кожей, как предчувствие грозы, но теперь она была готова. Готова бороться до конца, за себя и сыновей.

— Как спалось, Маргрит? — спросил Тайр, и взгляд его на миг задержался на линии её декольте, прежде чем скользнуть к брату, который наслаждался едой.

— Замечательно! — отозвалась она с лёгкой, почти невесомой улыбкой. Пальцы её нежно коснулись руки мужа, мимолётно, но достаточно ощутимо, чтобы Вигго вздрогнул. — Ночь была просто чудесной!

Между ними искрили невидимые нити: то ли давняя вражда, то ли затаённая близость, то ли всё сразу. После разговора со служанкой Маргрит незаметно прокралась в комнату Тайра. Тишина комнаты была густой, почти осязаемой, но лунный свет пробивался сквозь узкие щели, вычерчивая на полу призрачные узоры. Тайр спал глубоким, безмятежным сном. Его лицо, обычно суровое, тогда казалось почти юным: ни тени напряжения, ни намёка на ту железную волю, что держала в страхе половину чертога.

Маргрит медленно сняла с себя одежду, позволяя ткани скользить по коже, как шёпот. Она легла рядом, едва касаясь его горячей кожи кончиками пальцев. От этого прикосновения Тайр проснулся, глядя на неё расширенными глазами.

Она была обнажена, и в этом обнажении была не просто смелость, а вызов. Не просто страсть, а откровение. Они провели долгую ночь в объятиях друг друга, и каждая минута казалась вечностью. Их тела говорили языком, которого не знали слова: прикосновения Тайра были то нежными, то жадными, пальцы скользили по её бёдрам, оставляя невидимые следы огня. Его губы обжигали шею, плечи, ключицы. Он целовал её так, будто пытался запомнить на ощупь, будто боялся, что утро развеет этот миг, как туман.

Маргрит отвечала ему не словами, а вздохами, не взглядами, а дрожью кожи, не движениями, а пульсацией крови. В этой ночи они оба забыли, кто они, откуда и что ждёт их за порогом рассвета. Ведь именно в ночи родился их план.

ГЛАВА 9. Когда боги смотрят, но не спасают

— Вигго, — произнесла Маргрит, голос её звучал ровно, почти холодно, хотя внутри всё ещё пылало от воспоминаний. Она отстранилась, облокотилась на спинку стула, скрестила руки на груди — поза замкнутая, но не слабая. Поза женщины, которая знает цену своим словам. — Тебе не понравится то, что я скажу.

Вигго медленно поднял взгляд. В его глазах не было ни удивления, ни гнева, только жестокое, расчётливое пренебрежение. Он окинул её взглядом, будто разглядывал вещь, которую собирался выбросить. Губы искривились в усмешке.

Маргрит ступала по самому краю пропасти, понимая, что малейшая неосторожность может привести к тому, что Вигго утратит самообладание, и тогда никто не сможет обуздать его ярость. Даже Тайр, который сидел, сжимая кулаки от напряжения, не смог бы остановить своего брата.

Она говорила тихо, почти шёпотом, будто боялась спугнуть звук. Каждое слово взвешивала, прокатывала на языке, прежде чем выпустить в воздух. Вигго сидел неподвижно, взгляд чёрный, тяжёлый, будто в нём утонули все ответы, все цвета этого мира. Он откинулся на стуле, подпёр подбородок, а палец правой руки забарабанил по бедру.

Раз. Два. Три.

Отсчёт как предупреждение.

— Говори.

Маргрит выдержала паузу. Она не двигалась, лишь медленно провела пальцами по краю стола, ощущая холод дерева. Тишина между ними становилась плотной и тяжёлой. Она подняла взгляд на Вигго, осторожно вдохнула, чувствуя, как напряглись плечи. Каждое слово теперь требовало точности, потому что одно неверное движение — и их и без того потрескавшийся союз треснет окончательно.

— Мне всё известно, — произнесла она, и голос её, вопреки буре внутри, звучал ровно, сухо, но решительно. — Всё о твоих чувствах к Далии и о том, какие последствия это уже принесло.

Вигго не шевельнулся, лишь на миг сузились зрачки, едва уловимая реакция, но Маргрит её заметила. Она продолжала, не давая ему времени на ответ:

— Магнус отказал тебе в этом союзе, резко и нагло.

Она усмехнулась, но её слова были тяжелы, словно свинцовая капля, падающая в тихие воды.

— Боги отвели от тебя серьёзную опасность, Вигго. Они избавили тебя от фатальной ошибки. От союза, который разрушил бы тебя не завтра, так через год. Не через год, так через пять, но разрушил бы непременно.

Вигго медленно сжал пальцы в кулак, затем разжал. В глазах его мелькнуло что-то неуловимое: не гнев, а скорее тень сомнения.

— Ты говоришь так, будто знаешь больше, чем я, — произнёс он наконец.

— Я знаю то, что вижу, — ответила Маргрит. — И вижу я не только тебя. Я вижу всю правду. Вижу, как Магнус поставил тебя на место, туда, где ты был много лет назад, ещё мальчишкой. Без власти, без веса, без права решать. Без семьи, по уши в крови!

Тайр ухмыльнулся, уголок его губ лениво дрогнул. Он неспешно поднёс кубок к губам и сделал глоток, не сводя глаз с брата и его жены, наблюдая из-под тяжёлых век. Он не перебивал, лишь ждал, что будет дальше.

— А ещё я вижу, как тебя водят за нос, — продолжила Маргрит, не отводя взгляда от Вигго. — Ты конунг, повелитель земель и судеб. Так скажи мне… Как такой, как ты, готов запятнать свою кровь? И ради кого? Ради этой маленькой выродки? Ради той, что однажды свергнет тебя?

Маргрит на мгновение сжала губы, будто проглатывая что-то горькое. Пальцы её дрогнули, но она быстро спрятала их в складках платья и выпрямилась, не отводя взгляда.

— Ты не слеп и не глуп, Вигго, но почему-то не видишь того, что лежит у тебя под самым носом. Она не такая, как остальные дети, и нужно быть настоящим дураком, чтобы этого не замечать.

Вигго фыркнул и лениво откинулся на спинку стула, косясь на жену тяжёлым взглядом. Его пальцы медленно провели по краю кубка, будто он обдумывал, швырнуть ли его о стену или в Маргрит.

— Я прекрасно знаю, кто она, — бросил он.

Маргрит наклонилась к нему ближе. Настолько, что он мог почувствовать её дыхание.

— Да? — тихо сказала она. — Значит, ты глупец. Идиот, ведомый своей похотью! Ты готов поставить на кон всё… ради грязнокровки. Она разъест твой дом изнутри, как червь, что точит дерево, пока оно не падает.

— Выбирай выражения, Маргрит, — прошипел Вигго, его пальцы сжались на подлокотнике так, что побелели костяшки.

— А что тут выбирать? — Маргрит тихо рассмеялась. Она медленно провела пальцем по краю кубка, пристально смотря в глаза мужа. — Только представьте, как это возможно. Гизала годами оставалась бесплодной, сухой, как выжженная земля. Ни молитвы, ни жертвы не приносили плода, и вдруг чудо.

Она на мгновение замолчала, давая словам осесть в тишине, и лишь потом продолжила, чуть склонив голову:

— Она зачала ребёнка, и не простого, нет… Её дочь называют красотой, неподвластной описанию, сравнивая её с самой Фреей!

Маргрит медленно перевела взгляд с одного лица на другое, внимательно наблюдая за каждым.

— Вигго, ты действительно веришь, что боги одарили её этим ребёнком?

Тайр медленно поставил кубок на стол, звук тихий, но отчётливый, повис в воздухе, как натянутая струна. Вигго выпрямился, теперь он был выше её, но Маргрит не отступила. Она смотрела на него с вызовом, готовая принять любой удар.

— Ты играешь с огнём, — процедил он. — Если есть что сказать, говори или сгинь!

— Я танцую в нём, — ответила она, её улыбка была острой, как лезвие. — И если ты не видишь, кто стоит за этой завесой красоты, если не чувствуешь запах предательства, значит, ты уже проиграл.

Тишина накрыла зал, как плащ, даже пламя на стенах замерло, будто боясь вспыхнуть ярче. Маргрит знала, что она пересекла черту, но теперь отступать было некуда.

Вигго резко ринулся вперёд, словно хищник, бросившийся на добычу. Одной рукой он ухватил Маргрит за глотку, впиваясь ногтями в кожу до белых полумесяцев. Другой сжал челюсть, заставляя её лицо повернуться к нему. Удавка на шее становилась теснее, но Маргрит лишь хрипло рассмеялась, и улыбка её, искажённая, стала ещё шире, ещё острее.

— К чему ты клонишь? — прошипел Вигго, дёргая её челюсть с такой силой, что хрустнули зубы.

Она не сопротивлялась, лишь медленно обвила пальцами руку, сжимавшую её шею. Погладила, как ласкала бы лезвие ножа. Вигго на миг ослабил хватку не из жалости, а из жажды услышать.

— Да ни к чему я не клоню, — выдохнула Маргрит, глядя мимо него. — Просто напоминаю, что Гизала сейдкон, как те, кого ты рубил без разбора. Как те, с кем ты воевал, и разве не ты говорил, что их дети… — Она сделала паузу. — …чудовища, жрущие кишки сырыми.

— Ты врёшь, Маргрит!

— Нет, Вигго, я не вру. — Она говорила тихо, но каждое слово било, как плеть. — Гизала — ведьма, и все это знают, а ее отродье тому подтверждение. Как ты объяснишь ее глаза? Они разного цвета, словно сама природа сошла с ума. Она отмечена, и это не метка богов. Это знак злых духов, который кричит о ее проклятье.

Маргрит стиснула зубы, пытаясь подавить ярость, но пальцы мужа сильнее сжали горло.

— Эта маленькая дрянь уничтожит нас всех. Ты думаешь, она пришла с миром? Нет, она пришла, чтобы выпотрошить твой род, как рыбу на разделочном камне. Чтобы выпить твою силу, как вино из кубка. Чтобы встать на твоё место, когда ты упадёшь!

Маргрит сделала паузу, наслаждаясь тем, как в глазах Вигго мелькает сомнение. Затем продолжила, понизив голос до шёпота, от которого по спине пробегал ледяной озноб:

— Если ты допустишь её до своего сердца, до своего трона, до своей власти… — Она медленно коснулась его бедра, и прикосновение её было как ожог. — Далия уничтожит и растопчет тебя, как мелкого жука. Отнимет всё: имя, род и корону. Ты действительно этого хочешь? Или ты всё ещё веришь, что она просто невинная девчонка?

Вигго замер, в его взгляде, прежде полном гнева, теперь плескался страх. Страх перед тем, что её слова могли быть правдой.

— Подумай, Вигго, пока ещё можешь. Потому что, когда она возьмёт своё, думать будет поздно.

Раскрыв хватку, Вигго выпустил глотку Маргрит. Она тут же схватилась за покрасневшую кожу, жадно глотая воздух, а он взорвался. С яростным рыком ударил кулаком о спинку стула прямо возле её лица, так, что дерево затрещало. Затем рухнул на своё место, сжимая уши, будто пытаясь выдавить из головы этот гадкий и липкий голос, въевшийся, как скверна.

Вигго склонил голову, прикрыв глаза, уставшие от бессонной ночи. Нервный тик дёргал веко. И тут раздался тихий, едва уловимый смех, но он его услышал. Маргрит. Кулаки сжались до хруста, ногти впились в ладони, лишь бы не сорваться, не швырнуть её прочь из-за стола, не стереть с лица эту полуулыбку.

С трудом уняв ноющую ярость, Вигго поднял голову медленно, каждое движение давалось через силу. Орлиный взор метнулся к брату, старательно обходя Маргрит. Тайр сидел неподвижно, скрестив руки на груди, и молча смотрел. В его взгляде было не сочувствие и не осуждение, а понимание, это заставило Вигго криво улыбнуться.

— А что скажешь ты, брат? — спросил Вигго с лёгкой, ядовитой иронией, сквозь которую пробивалась глухая ярость.

Вот и настал тот момент, которого они так долго ждали. Вигго оказался в их руках.

— Просто убей их, — произнёс Тайр, растягивая губы в усмешке. — Брат.

— Это ли твоя месть Магнусу?

— Нет, брат, — процедил Тайр сквозь зубы. — Может, ты уже забыл, кто правил Хедебю до тебя? Так я тебе с радостью напомню.

Губы Тайра расползлись в блаженной улыбке, такой приторно-святой, что Вигго скривился.

— Это был Оддгейр. — Он впился взглядом в лицо брата, ловя каждое дрожание мышцы. Когда увидел, как заходили желваки, едва заметно усмехнулся. — Может, мне напомнить тебе, как ты пришёл к власти и кто виновен в смерти Оддгейра?

Младший брат резко выбросил руку вперёд, указательный палец вонзился в сторону Вигго, как остриё копья.

— Трон не был твоим по праву. Ты захватил его силой и ценой сотен жизней. Помни это, братец.

Тайр подался вперёд, и кубок в его руке резко ударился о стол. Эль плеснул через край, а тёмные капли растеклись по доскам.

— Это ты убил Оддгейра! — Голос Тайра зазвенел, как колокол. — Или ты уже забыл? Забыл, как лишил Магнуса не только отца, но и лучшего друга? Вигго… Ты отнял у него трон.

Его брат смотрел вглубь, в самые тёмные уголки воспоминаний, которые Вигго отчаянно пытался похоронить, но ничто не забылось. Вигго невольно увидел: вот они с Магнусом бок о бок на охоте, вот укрощают норовистых жеребцов, вот рвутся в бой, рубят врагов, смеются у костра. Тогда они были не просто друзьями, а единым клинком, одним дыханием, но эти дни обратились в пепел, и в этом был виноват лишь он сам.

— Как думаешь, Маргрит, когда Вигго и Магнус вцепятся друг другу в глотку? — прошипел младший брат.

Вигго помнил, на что он пошёл ради власти, и как он предал своего друга. Но он всё ещё любил Магнуса и надеялся вернуть его доверие. Хоть и убил Оддгейра…

Убил того, кто его приютил.

— Сейчас Магнус очень силён, каждый третий воин склоняет перед ним голову. Все его почитают и уважают, разве это не повод убить его семью? — нервно прорычал Тайр. — Ты глупец, если думаешь, что сможешь сохранить власть, пока он жив. Его дочь и жена уже пытаются добраться до тебя. Эта девка вспорит твоё брюхо, пока ты будешь спать!

Тайр стремительно вскочил из-за стола, опрокинув стул. Он с силой ударил по столу, стремясь пробудить в своём брате решимость, пока тот сомневался.

— Магнус ведь поклялся отомстить, а что, если это его план? Что, если отказ — всего лишь шаг к твоему свержению?

Он пытался выбить из него сомнения и оставить лишь гнев. Голодный и свирепый гнев!

— Уничтожь его род! Убей Магнуса!

Он усиливал давление с каждым словом

— Убей!

Раздался громогласный голос, полный ярости, и, казалось, сотряс небеса.

— Убей!

Ночь опустилась внезапно, тьма накрыла север, поглотив свет и звук, и Хедебю замер в её холодной власти. Люди спали за крепкими стенами, не подозревая, что по их улицам уже движется смерть.

Луна висела высоко, бледная и беспощадная, освещая путь тем, кто не знал сомнений. В её свете пять фигур бесшумно скользили вперёд, ступая уверенно, словно сама ночь вела их. Во главе шёл Тайр. Его шаг был ровным, а взгляд твёрдым. Он знал дорогу и знал, зачем пришёл. Впереди стоял дом Магнуса Бесстрашного. Внутри спала его семья, укрытая тишиной и ложным покоем, не ведая, что этой ночью тьма пришла именно за ними.

— Убей их, — произнёс Вигго пару часов назад. — И Далию тоже.

В голове Тайра промелькнул разговор, и на его лице заиграла злорадная, почти хищная улыбка, как у волка, почуявшего кровь. Его брат был раздавлен, но не болью, а виной. Он убил. Убил того, кто когда-то был дороже всех. Кто занимал место в сердце, которого теперь нет.

Но Тайр? Он был рад как никогда. В груди разливалось пьянящее торжество, ведь годы ожидания, затаённой ненависти и ночных раздумий о мести вели к этому мигу. Магнус Бесстрашный, некогда грозный и неуязвимый, скоро падёт.

Прибыв на место, они осмотрели дом, тщательно изучив все входы и выходы. Воины подпёрли главную дверь брёвнами и железными скобами, теперь её не открыть без топора и времени, которого у жертвы не будет. Тайр расположил трёх лучников напротив двери: те замерли, натянув тетивы. Если Магнус попытается вырваться, его встретит град стрел.

Два воина, Хаган и Биргер, приступили к выполнению приказа. Молча, деловито, как ремесленники за привычным трудом, они разложили сухую траву вдоль стен, у крыльца, возле конюшни. Затем облили её растопленным жиром, тот впитался, превратив траву в смертоносный ковёр. Один факел, и пламя взвилось с тихим шипением, жадно лизнув деревянные доски.

Тайр стоял в стороне. Он поднял лук, выпустил три горящие стрелы одну за другой, точно в цель. Стрелы вонзились в соломенную крышу, и через миг по кровле уже змеились огненные нити. Тайр смотрел, и губы его изогнулись в злорадной ухмылке. Он вдыхал запах гари и чувствовал, что это не просто дом, не просто огонь, это — конец.

В доме, который стоял уже много лет, бушевало пламя. Огонь безжалостно уничтожал всё, что попадалось ему на пути, оставляя после себя лишь руины. Густые клубы дыма заполняли комнаты, проникая в их сущность, как зловещие тени.

Магнус спал крепко, но инстинкты сработали мгновенно. Он проснулся от резкого запаха гари и едкого дыма, который заполнил лёгкие. Слёзы выступили на глазах, но он не позволил им застилать обзор. Магнус поднялся с кровати и сразу оценил обстановку. Дым клубился, но не сплошным облаком: сквозь серую пелену проступали очертания комнаты.