Бесплатный фрагмент - Темная трапеза

Предупреждения

Перед тем, как я позволю тебе приступить к чтению этого дарк-романа, я должна предупредить о возможных триггерах.

Эта история не для всех, она затрагивает очень темные темы и может показаться шокирующей. Будь готова к откровенным описаниям расчленения и всего, что с этим связано. Я не буду избегать деталей. Ты увидишь мир его глазами — мир безумца и его искаженные, извращенные желания.

В книге также присутствуют эпизоды:

— сталкеринга;

— газлайтинга;

— каннибализма;

— мазохизма;

— сомнофилии;

— откровенных сцен

— и тотального контроля одного человека над другим.

Если тебя может задеть любой из перечисленных выше пунктов, лучше выбрать другую книгу. Позаботься о своем психическом здоровье.

Еще на всякий случай хочу предупредить: в книге довольно необычное повествование. Если ты не любишь подобные эксперименты, то советую попрощаться со мной прямо сейчас.

Что ж, ну а если ты готова отправиться в путешествие по самым темным уголкам человеческой психики, — добро пожаловать! Надеюсь, эта история оставит свой след, каким бы он ни был.

Приятного и тревожного чтения.

Посвящается тем, кто понимает: фраза «Я хочу тебя съесть» не всегда должна быть просто метафорой

Часть I. ИЗВРАЩЕННОЕ ЖЕЛАНИЕ

«Любовь — то, что ты для меня нож,

которым я копаюсь в себе»

«Письма Милене», Франц Кафка

I. АЙШЕР

Это ужасающе прекрасная история об одержимости, о любви, переродившейся в голод, и о моем желании вкусить мягкой женской плоти.

Твоей плоти.

II. АЙШЕР

Мои желания далеки от дозволенного.

Меня одолевают болезненно навязчивые мысли, в которых я лежу рядом с тобой и трогаю твои волосы. И чем дольше я о них думаю, тем сильнее меня тянет к тебе.

Я люблю смотреть на твои волосы. Их цвет напоминает мне огонь. Может, поэтому ты так привлекла меня, едва я увидел тебя там, перед домом напротив, выходящую из машины? Твои рыжие волосы напоминают символ жизни и страсти, которых так мне не хватает. Совершенна и твоя кожа: светлая, почти белая, как у куклы из фарфора. Я тысячу раз видел, как ты переодеваешься в своей комнате на втором этаже. Снимаешь сперва блузку, затем бюстгальтер, открывая вид на свою округлую мягкую грудь.

Я не знаю твоего имени, потому что еще ни разу не заговаривал с тобой, хотя ты живешь в доме напротив уже целый месяц. Помню, как ты впервые поселилась там. Приехала со своим отцом. Кажется, это был отец. Не знаю. Я ничего не слышал. Только видел, как он перетаскивал коробки в дом, а затем вы вместе исчезли за его стенами.

Ох, как бы я хотел оказаться в этом коконе и коснуться тебя.

Я все пытаюсь осмелиться заговорить с тобой, но все тщетно. Такое ощущение, что ты вызываешь у меня приступы паники, едва я подумаю о том, чтобы выйти из этой чертовой комнаты и сказать тебе хоть пару слов. Сгодится и простое «Привет», если бы я не был таким трусом.

Мои родители не знают о моем увлечении. Ведь это ненормально. Что я тоже ненормальный, раз закапываю себя в эту яму без конца.

В окне снова виднеется твоя кожа, и я сглатываю. Некрасиво пялиться в чужие окна и подглядывать за девушками, но твое мягкое тело не может не притягивать взгляда. Ты такая роскошная и утонченная. Кукольная девочка. Сейчас ты как раз снимаешь свои розовые трусики, кажется, собираясь в душ, и я отворачиваюсь, потому что во рту от такого зрелища быстро собирается слюна, а в горле все пересыхает, и мне начинает казаться, что я задыхаюсь.

До этого мгновения я не знал, что такое любовь. Не понимал значения этого слова, пока в моей жизни не появилась ты. Ты стала центром моей вселенной, бесстыдно притягивая меня к окну: утром, днем и вечером. Каждый день. Я бы мог провести куда больше времени за наблюдением за тобой, если бы не дела.

Так вот, я никогда не знал, что такое любовь. Но теперь знаю. Потому что это желание невозможно игнорировать.

Я так хочу тебя. Хочу прожевать и почувствовать твою плоть на языке. И сделать тебя частью себя.

Мне кажется, ты очень вкусная.

Когда ты задергиваешь шторы, я расстраиваюсь и сажусь на стул. Он уже продавил заметную вмятину в деревянном полу. Сколько часов я провел здесь, прикованный к этому манящему окну? Сотни? Тысячи? Время потеряло всякий смысл, превратившись в тягучую, вязкую субстанцию, отмеряемую движениями твоих занавесок.

Вкус.

Он постоянно присутствует во рту. Фантомный, призрачный, но такой реальный вкус твоей кожи, что мне становится даже не по себе. Я представляю, как провожу языком по твоему плечу, как мои зубы впиваются в нежную плоть… Этот образ жжет меня изнутри, как капля кислоты. Он сладок и отвратителен одновременно. И возбуждает.

Я встаю и подхожу к зеркалу. Глаза за стеклами моих очков лихорадочно блестят, скулы заострились, губы стянуты в тонкую жесткую линию. Одержимость тобой вытянула из меня жизнь, я чуть исхудал, заметно побледнел и стал больше похож на призрака, чем на человека.

Где тот я, который жил до тебя? Кем я был и кем стал?

В окне напротив гаснет свет. Ты ложишься спать. А я продолжаю бодрствовать. Мой голод не знает сна. Как бы я хотел сейчас оказаться рядом с тобой, лечь в твою постель, прижать тебя к себе и слушать твое спокойное дыхание. Я бы касался тебя везде.

Но я не могу. Между нами — пропасть. Пропасть из стекла, кирпича и моей собственной одержимости. Она питает меня и одновременно разъедает изнутри.

Сжимаю кулаки до хруста в костяшках. Это бесит. Эта беспомощность, эта неспособность переступить черту, которая отделяет меня от тебя, от твоей плоти и от твоей крови. Я смотрю на свое отражение и каждый раз вижу хищника. В его глазах виднеется блеск настоящего безумия, и я знаю, что этот блеск — отражение моего голода, который с каждым днем становится все сильнее. Однажды он возьмет верх. Я чувствую это. И тогда…

Тогда я перестану быть просто наблюдателем.

Стекло разобьется. Кирпичи рассыплются прахом. Одержимость станет действием.

Я больше не буду смотреть. Буду трогать. Мои пальцы ощутят тепло твоей кожи, нос вдохнет ее аромат.

Больше не буду представлять. Я буду знать, каков вкус твоей плоти. Этот фантомный вкус, преследующий меня день и ночь, наконец-то станет реальностью.

И эта мысль — одновременно ужасающая и упоительная, — пульсирует в моих висках, заглушая все остальные.

* * *

— Эйши! — со стороны окна раздается звонкий, почти писклявый голос.

Только моя мать могла сократить имя Айшер как Эйши. Словно на японский лад. Наверное, потому что она японка, и так пытается цепляться за свою культуру.

Мне нравится эта краткость. Полное имя — Айшер Хейл — означает родительское неодобрение и жестокий приказ. Оно напоминает о самом страшном, что было в моей жизни. А вот «Айшер» и «Эйши» — это просто парень без лишнего груза ожиданий и последствий. Просто звук и существование.

Я сижу в своей комнате, когда слышу из открытого окна, как машина мамы припарковалась перед домом. Встаю, чтобы выглянуть наружу. Внимание ненароком переключается на дом напротив. Он небольшой: всего два этажа с низкими потолками.

Я с замиранием сердца гляжу на твое окно. Оно приоткрыто, шторы слабо покачиваются на слабом ветерке. Но самой тебя не видно.

Меня одолевает полнейшее разочарование.

— Эйши, будь добр, спустись и помоги мне занести продукты в дом! — повторяется голос.

Еле отлепив взгляд от дома напротив, я закрываю окно, задергиваю шторы, затем выхожу из комнаты и спускаюсь вниз. Мама еле вытаскивает из машины кучу пакетов, устало вздыхает и потирает лоб. Я выхватываю пару пакетов с ее рук.

— Спасибо, милый! Отнеси на кухню.

Кивнув, я ныряю в дом.

Она купила фрукты, овощи и немного… Мой взгляд задерживается на мясе, показывающемся из прозрачного пакета. Глубокий, насыщенный красный цвет, пронизанный белыми прожилками жира. В голове вспыхивают образы — волокна, распадающиеся под давлением зубов, тепло, разливающееся по языку, металлический привкус… Я сглатываю, чувствуя, как учащается пульс.

Это просто мясо. Просто кусок мертвого животного. Но в моем восприятии оно приобретает совершенно иное значение. Меня прошибает холодный пот. Я сжимаю пакет так сильно, что костяшки пальцев белеют.

— Что приготовить на ужин? — спрашивает мама, входя на кухню. — Мы могли бы поужинать сегодня вместе. Мы так давно тебя не видели, Эйши.

С усилием отрываю взгляд от красного пятна в пакете. Пожимаю плечами.

Я не хочу с ними ужинать.

— Картофельную запеканку? — предлагает она, доставая из бумажного пакета головку сыра.

Несмотря на свои японские корни, мама редко готовит национальные блюда. В прошлом месяце мы ходили в японский ресторан, ели суши, но дома у нее в основном всегда привычная американская кухня. Она просто подстраивается под отца, который терпеть не может азиатскую еду.

— Запеканка так запеканка, — решает мама, и ее узкие черные глаза превращаются в две сияющие щелочки.

Мои глаза совсем не как у нее. В моих намешано всего — и зеленого, и голубоватого, и даже иногда проскальзывает что-то серое, как будто море меняет цвет под переменчивым небом. А волосы — черные, в целом прямые, но вьются у кончиков, как будто еще не решили, куда им расти. Мой рост намного выше роста среднестатистического японца, и вообще я не очень похож на японца. Да, у меня есть легкая раскосость глаз, намекающая на азиатские корни, но она всегда была не слишком-то и заметна. Скорее, я выгляжу именно так, как и должен — как смесь двух кровей.

Иногда мама шутит, что я весь в отца. Это для меня оскорбление.

Я киваю, и мама отворачивается, чтобы пойти к раковине и помыть руки с дороги. Я пользуюсь случаем, чтобы уйти обратно в комнату.

Завтра ночью меня снова ждет смена в «Тако Бэлл», поэтому я имею право насладиться последними часами своего выходного дня. Войдя в комнату, закрываю дверь и наслаждаюсь тишиной, которая здесь царит.

И внимание снова непроизвольно летит в сторону окна, в котором тебя пока нет.

Я знаю, что ты покидаешь дом ровно в восемь тридцать пять утра. Ты очень пунктуальная. Всегда в мешковатом свитере и широких джинсах, как будто пытаешься скрыть под ними свое тело. Всегда с собранными в тугой хвост волосами. Всегда с сумкой из коричневой кожи с несколькими значками с изображением популярных музыкантов.

Я часами наблюдаю за тем, как, вернувшись домой, ты выполняешь какие-то поручения, сидя за своим рабочим столом. Часто ты делаешь это в одних пижамных шортах и топике, потому что тебе жарко. Я блаженствую от лицезрения этого. Изгибы твоего аппетитного тела заполняют меня необходимой уверенностью.

Ты должна быть моей. Я имею право тебя коснуться, какого не имеет никто другой. Я могу завладеть тобой, когда мне этого захочется.

Мне это нужно. И я сойду с ума, если не добьюсь этого.

Задернув шторы, чтобы пока не думать об этом, я сажусь за свой стол.

Сколько тебе лет? Может, ты моя ровесница? По одному взгляду на твое невинное лицо, я предположил, что ты совсем юна.

Мысли о твоем мясе пришли не сразу. Спустя только несколько дней. По мере того, как часто я начал видеть твою обнаженную кожу, тем больше начало возникать размышлений и представлений о том, как я провожу рукой по ней, а потом вонзаю зубы.

Мне интересно, какая ты на вкус.

Я твердо придерживаюсь мнения, что твое мясо на вкус как клубничное пирожное или медовые булочки. И мне так хочется попробовать, что каждый день мысли об этом все чаще и чаще начинают заполнять мою голову.

Я схожу с ума.

Наверняка, мясо каждого отдельного человека имеет свой вкус. У противных людей оно, должно быть, дурное, слишком твердое и пресное. У хороших — мягкое и нежное.

У меня мало мыслей о том, как я заговорю с тобой, но я полон решимости однажды сделать это. Чего бы мне это не стоило.

Хочу сделать тебя моей. Всецело.

Может быть, однажды ты мне покоришься.

* * *

— Я полагаю, у тебя были веские причины опоздать?

Мистер Уолтер глядит на меня свысока и плюется своим возмущением.

Я не говорю ни слова.

— Если подобное повторится, ты вылетишь отсюда к чертовой матери, Хейл, и я не шучу, твою мать!

Я ощущаю, как капля его слюны попадает на мою правую щеку, но продолжаю стоять, пока он не забудет о моем существовании. Хотя бы на пару часов.

У мистера Уолтера неприятная внешность, что говорит и о его неприятном нраве. У него морщинистое пожухлое лицо странного желтоватого оттенка, будто у него проблемы с печенью. Тонкие губы всегда влажные, потому что Уолтер любит облизываться, провожая взглядом молоденьких посетительниц в тонких маечках, через которые просвечиваются их соски. А глубоко посаженные глаза часто выдают его любовь к выпивке. От него сквозит неприятным гнилостным запахом, и я подозреваю, это из-за его желтых зубов или жирных волос.

В общем, мясо у мистера Уолтера явно такое же мерзкое, что и его внешность.

А вот у Бетси…

Когда Уолтер уходит, продолжая ругаться себе под нос, я поворачиваю голову в сторону крошечной блондинки в паре метров от меня — Бетси Стюарт. Ее упругий зад облегают узкие брюки униформы. Веду взглядом выше и прохожусь по большой груди. Слишком большой. Может быть, она сделала ее у пластического хирурга. Это отталкивает.

Бетси кладет на свой поднос два тако и немного картофеля, прежде чем вонзить в меня свой кошачий взгляд ярких голубых глаз.

— У тебя какие-то проблемы, Хейл? — произносит она, громко чавкая жвачкой.

Я сглатываю, глядя на ее обведенные яркой розовой помадой губы. Слишком тонкие. Отрицательно качаю головой, и Бетси проходит мимо, нарочно зацепив меня плечом, чтобы оттолкнуть в сторону. Я успеваю опереться руками на стол.

Пройдя спустя время к раздевалкам, я нацепляю на себя свою униформу и поправляю очки. Я подрабатываю поваром в «Тако Бэлл, ни с кем не говорю, никого не слушаю и почти никого не вижу. Коллеги считают меня странноватым, я об этом знаю, а потому никогда не приглашают на общие посиделки, которые они частенько устраивают после работы.

Меня это устраивает. Я ненавижу людей и их попытки быть вежливыми, умными, добрыми и дружелюбными.

Подойдя к рабочему столу, я достаю сковороду и включаю плиту. Рядом со мной стоит Джеймика и жарит лук. От нее всегда несет дешевыми духами. Она думает, что пахнет приятно. Должно быть, ее обонятельные рецепторы давно сдохли от такого большого количества духов, которые она на себя льет перед поездкой на работу. Удивительно, как еда, которую она готовит, не пропахла этими химическими ароматами.

У Джеймики черная кожа. И афрокосички. Она чуть выше Бетси, и формы у нее большие. Округлые бедра, пухлые ноги, живот, который виднеется под фартуком. Больше жира, чем мяса.

Она встречается с черным парнем по имени Джей Си. Они часто тусуются с другими черными, скорее всего, даже толкают некоторые дурные вещества.

— На что уставился? — наезжает Джей Си, когда замечает, как я изучаю его девушку взглядом.

Подозреваю, они сталкиваются с расизмом постоянно, поэтому предпочитают нападать первыми. Не могу их осуждать.

Мне нравится разглядывать людей, но никто этого на понимает. У меня нет намерения сделать им неприятно. Это просто любопытство. Ничего более.

Я качаю головой снова и возвращаю взгляд на свою сковороду. Джей Си, кажется, это задевает.

— Перестань глазеть на мою девушку! — рычит он. — Да что с тобой не так?

Я не обращаю на него внимание, сосредоточившись на своей готовке. Готовлю тако. Для этого достаю необходимые продукты. Нарезаю лук соломкой, выкладываю в отдельную миску и заливаю смесью соевого и бальзамического соуса для маринования.

Последовательность всегда одна и та же. И мне это нравится. Я не люблю хаос и беспорядки.

На мгновение подняв голову, я встречаюсь взглядом с Сэм — официанткой, работающей в «Тако Бэлл» дольше всех нас. Ей тридцать один, и в кругу коллег ее считают неудачницей. На самом деле неудачливый человек — понятие относительное. Ты можешь иметь много детей, но при этом зарабатывать столько, что еле соскребаешь на хлеб с молоком, и будешь считаться кем-то неудачником. Если смотреть с другой стороны, ты можешь иметь много денег и мечтать о детях, но не иметь возможности производить их на свет. В этом случае ты также будешь считаться кем-то неудачником.

Неудача — это лишь призма, преломляющая свет жизненных обстоятельств.

Совсем иное: врожденная неизбывная неудачность, как у Айшера Хейла. Я где-то посередине, в промежуточном состоянии. Я — что-то третье.

Кладу готовые тако на поднос и упаковываю в бумажные пакеты, затем отношу на раздаточный стол.

На протяжении всего рабочего дня я все думаю о тебе за моим окном. Завтра вечером (потому что сегодня уже достаточно поздно) я мог бы поговорить с тобой. Хотя бы попытаться это сделать. Пригласить на свидание, например. Но не уверен в том, что ты согласишься. Захватив мое сердце, ты больше мне его не вернула и возвращать не собираешься.

Закончив смену спустя девять часов, я с облегчением скидываю душный фартук. Воздух в «Тако Бэлл» пропитан густым коктейлем из запахов жареного масла, острого соуса и мяса. Этот аромат въедается в одежду, в волосы, в кожу, преследует даже дома, напоминая о бесконечном конвейере тако и буррито. Слышу, как Джей Си что-то злобно бубнит за моей спиной, и я стараюсь не обращать внимание ни на него, ни на его девушку. Мысли находятся дальше их и дальше всего остального мира вокруг меня.

Выхожу на улицу, жадно глотая свежий воздух, словно выныриваю из-под воды. Город шумит, гудит и продолжает жить своей жизнью, несмотря на ранний час. А я все еще чувствую на себе запах фритюра. Но даже это не может заглушить трепетное ожидание моей следующей встречи с тобой, мое Искушение.

Каждый раз выходя отсюда, я ощущаю себя охотником, вышедшим на тропу. Мои чувства обострены, взгляд сканирует толпу, выискивая знакомую фигуру, тот самый оттенок волос, что напоминает пламя. Иногда мне кажется, что я тебя вижу совсем рядом. Кажется даже, будто ты смотришь на меня в ответ. Но я убежден в том, что просто это выдумал. Вязкое и липкое предвкушение обволакивает меня, заполняет всю пустоту, оставляя место лишь для нарастающего голода. Не того голода, что утоляется едой. Этот голод иной. Он гнездится где-то глубоко внутри, шевелится, требует своего. И я знаю, что только ты, мое Искушение, можешь его утолить.

Когда я доезжаю до дома на своем «Форде», он издает удовлетворенный вздох, словно разделяя мое предвкушение. Ключ с характерным лязгом поворачивается в замке зажигания, и я, наконец, выбираюсь из душного салона. Тишина здесь резко контрастирует с городским шумом, который все еще звенит в ушах. Но эта тишина обманчива. Я знаю, что ты близко. Чувствую твой фантомный аромат, едва уловимый, но опьяняющий, словно цветок, распустившийся в темноте.

Дом встречает меня пустотой и холодом. Включаю лампу в прихожей, и тусклый свет падает на пыльные фотографии в рамках. Семейные портреты смотрят на меня с укором. Они не одобряют моих желаний и моих мыслей.

Я уже хочу подняться в спальню и принять душ, чтобы смыть с себя запах еды, но внезапный грохот с улицы разрезает тишину. Я вздрагиваю, прислушиваясь. Еще один грохот, но ближе. Раздраженно вздыхаю и хватаюсь за ручку двери, резко раскрывая ее, чтобы понять, что происходит. Выхожу на крыльцо.

И замираю.

Напротив, у своего дома, стоишь ты. Рыжие волосы пламенеют во тьме, словно ореол, из-за падающих на них лучей только поднимающегося солнца. Ты наклонилась над багажником своей маленькой «Хонды», пытаясь вытащить что-то большое и неудобное. Кажется, это холщовая сумка, набитая книгами. Твое лицо напряжено, брови нахмурены.

Интересно, что ты здесь делаешь так рано?

Мое внезапное появление на улице спугивает какую-то тварь возле моего опрокинутого мусорного бака. Чертовы еноты. Их здесь много, из-за леса, который находится в паре шагов от домов.

Когда я возвращаю на тебя взгляд, то все мигом забывается, а голод внутри взрывается с новой силой, затмевая все остальное. Это шанс. Шанс, который я так долго ждал. Вокруг — никого, а воздух кажется чище и приятнее в это раннее утро.

Спускаюсь с крыльца, не отрывая от тебя глаз. Каждый шаг как удар собственного сердца. Ты все еще не заметила меня. И это хорошо. Пусть ты останешься в неведении еще немного. Еще совсем немного…

Твои руки напрягаются, пытаясь справиться с неподатливой сумкой. Кажется, она сейчас порвется. И вот, в тот момент, когда ты почти победила, сумка соскальзывает, с грохотом падая на асфальт. Книги вываливаются, разлетаясь по дорожке. Ты вскрикиваешь от неожиданности, и этот звук, такой живой и настоящий, пронзает меня насквозь.

— Нужна помощь? — Мой голос звучит хрипло, словно я не говорил целую вечность.

Мне кажется, так и есть. Я не люблю много разговаривать.

Кажется, я тебя напугал. Ты вздрагиваешь, резко оборачиваясь. В твоих глазах цвета ночи — испуг. Наши взгляды встречаются, и я теряюсь в этой тьме. Твои пухлые щечки покрываются румянцем.

Чувствую, как внутри меня поднимается волна чего-то темного и опьяняющего. Теперь это не просто голод, а предвкушение. Я наслаждаюсь этим мгновением твоей беззащитности.

Я бы набросился на тебя прямо сейчас.

— Эм… привет, — ты немного запинаешься, кивая в сторону разлетевшихся книг. — Было бы здорово. Не знаю, как я умудрилась так неловко…

Молча наклоняюсь и начинаю собирать книги у твоих ног и невольно задерживаю на них взгляд дольше, чем следовало бы. На тебе черные ажурные колготки. Внутри все скручивается тугим узлом. Стараюсь не смотреть на тебя, но краем глаза замечаю, как ты невольно отступаешь на шаг. Боишься меня?

Меня это возбуждает.

Поднимаю толстый том в потертом переплете и передаю тебе. Наши пальцы на мгновение соприкасаются. Меня словно бьет током. Это мимолетное касание отзывается во всем теле, будто кто-то задел оголенный нерв. Поднимаю взгляд. Ты тоже это почувствовала. Твои глаза щурятся.

— Мы с тобой знакомы? — спрашиваешь ты.

О, да. Я знаю тебя как самого себя, Искушение.

— Нет, — коротко отвечаю я. Потом протягиваю руку. — Меня зовут Айшер. Мы соседи.

Ты смотришь на мою ладонь неуверенно, словно ожидая подвоха. И я начинаю жалеть о том, что заговорил с тобой. Сейчас ты можешь уйти. Развернуться и исчезнуть из моей жизни. Эта мысль вызывает приступ страха.

— Ах, вот как, — наконец отвечаешь ты, и внезапно на твоих красных губах появляется улыбка. — А я Джолин.

Когда я нахожусь так близко к тебе, я впервые замечаю у тебя на щеках ямочки. Они придают твоей внешности еще больший шарм.

Я едва не закатываю глаза от удовольствия.

Эта нежная и доверчивая улыбка словно удар под дых. Я задыхаюсь от нахлынувшего желания.

— Джолин, — медленно повторяю я твое имя, смакуя этот звук. — Рад знакомству.

Моя рука все еще вытянута. Ты колеблешься мгновение, потом кладешь свою ладонь в мою. Твоя кожа мягкая и теплая. Сжимаю ее чуть сильнее, чем нужно.

— Я тоже, — тихо отвечаешь ты, вырывая руку. — Я никогда не видела тебя прежде. Странно.

На твоих щеках снова играет румянец. Ты смущена? Или это страх? Разницы нет. Мне нравится видеть тебя такой — беззащитной и растерянной.

— Почему? — спрашиваю я.

— Ты симпатичный, — прямо отвечаешь ты.

Я не ожидал такой прямоты.

В твоих глазах мелькает искра. Интерес? Вызов? Возможно. Это делает тебя еще более желанной, Искушение.

— Я имею в виду, — продолжаешь ты, — в этом городке, кажется, совсем мало симпатичных парней. И если бы я видела тебя раньше, я бы обязательно тебя запомнила.

Мне не нравится упоминание других парней. Но, разумеется, я не говорю об этом тебе, иначе ты испугаешься. Или посчитаешь меня ненормальным.

— Я рад, что произвел на тебя впечатление, — отвечаю я, подавляя желание коснуться тебя еще раз.

Ты киваешь, как будто я задавал тебе вопрос. И неотрывно смотришь на меня. Словно изучаешь.

Твой пристальный взгляд сводит с ума.

— Ты куда-то собираешься? — вырывается у меня.

Этот вопрос важен. Мне нужно знать, куда ты направляешься или откуда. Нужно понять, как долго я смогу наслаждаться твоим обществом.

Хочу знать о тебе все.

В твоих глазах все еще читается недоверие, но оно уже не такое сильное, как раньше.

— Это не мое дело, — поспешно произношу я, улыбнувшись и слегка подняв руки.

— Да, — усмехаешься ты. — Может быть.

Твоя дерзость заставляет все мое нутро вибрировать.

— Но сейчас так рано, — вставляю я слово.

Ты улавливаешь мой намек сразу, и он тебя даже не настораживает.

— Я люблю тишину, — вдруг отвечаешь ты. — Она никогда не бывает навязчивой, как люди вокруг.

Меня поражает твой ответ. Неужели ты говоришь обо мне? Хочешь, чтобы я ушел?

Я готов не согласиться с этим вслух, лишь бы ты постояла вот так, передо мной, еще мгновение.

Ты наклоняешься, чтобы сунуть в сумку оставшиеся книги. И твоя голова оказывается на одном уровне с моим пахом. Внезапный, резкий запах твоих волос ударяет мне в голову. Сглатываю, чувствуя, как по телу пробегает волна жара. Мое дыхание становится прерывистым.

Ты выпрямляешься, и наши взгляды снова встречаются. На долю секунды мне кажется, что ты заметила мою реакцию. В твоих глазах мелькает что-то похожее на забаву. Я вижу, что ты собираешься уходить. Еле подавляю желание схватить тебя за руку.

Желание обладать тобой оседает камнем в горле.

— Еще увидимся, — говоришь ты, бросая в багажник сумку с книгами, — Айшер.

И в этот момент я готов умереть, ведь ты произносишь мое имя, и оно звучит как обещание.

— Конечно, — отвечаю я. Делаю шаг к тебе, но останавливаюсь, не нарушая твое личное пространство.

Мне нужно придумать, как удержать тебя рядом. Но у меня не получается. Это глупо, но «Конечно» — это единственный ответ, что приходит мне в голову, хотя я и понимаю, что нужно закрепить знакомство, получить шанс увидеть тебя снова.

Ты захлопываешь багажник и улыбаешься мне на прощание. Коротко, почти незаметно. Но этого достаточно, чтобы во мне вспыхнула надежда. Ты не говоришь мне больше ничего, просто обходишь свою машину и садишься в нее. А потом заводишь мотор и куда-то уезжаешь, хотя сейчас всего шесть утра.

— Отлично, — говорю я в пустоту. — Тогда… до встречи, Джолин.

III. АЙШЕР

В колледже дела обстоят не лучше, чем на работе, но хуже, чем дома. Даже несмотря на то, что он приносит мне даже некоторое удовольствие.

Как правило, в колледже я имею намного больше возможностей лицезреть других людей вблизи. Смотрю на своих однокурсников, разглядываю их. Меня привлекают их разговоры, полные сленга, шуток про Nirvana и Spice Girls, даже если я не всегда понимаю, о чем именно они болтают.

— Мистер Хейл, — зовет меня голос, и я поднимаю голову, отлепив ее от книги по социологии. Мои очки съехали немного вбок. Я поправляю их на носу.

Профессор Макинтайр, наша преподавательница по курсу «Американская культура и общество», останавливается рядом.

— Не могли бы вы кратко высказаться, как идеи Антонио Грамши о культурной гегемонии соотносятся с распространением массовой культуры в современной Америке?

Я моргаю, чувствуя, как вокруг нас стихает шум. Несколько однокурсников, сидящих неподалеку, поворачиваются в нашу сторону.

Профессор Макинтайр, как всегда, не упускает случая подтолкнуть студентов к более глубокому осмыслению.

Я поправляю свои очки снова, прежде чем начать:

— Грамши объяснял, что… правящий класс управляет через культуру, формируя то, что люди считают «нормальным» и правильным. В современной Америке фильмы, музыка работают как такой инструмент. Они… незаметно продвигают ценности вроде «успех — это дорогие вещи» или «настоящий американец должен…», делая их общепринятыми. В итоге люди сами начинают верить в эти идеи, не замечая, что их навязывают сверху. Так согласие с системой становится будто бы нашим личным выбором.

Профессор Макинтайр внимательно смотрит на меня. Затем медленно кивает.

— Вы правы, мистер Хейл, — говорит она, и ее голос звучит ровно, но с явным оттенком уважения. — Ценности становятся нормой. И это происходит именно через те каналы, которые вы упомянули. Массовая культура, по сути, закрепляет существующий порядок, делая его «естественным». Все по существу. Спасибо.

Я киваю, чувствуя, как напряжение спадает.

Профессор продолжает рассказывать что-то из сегодняшней темы, но я не особо слушаю ее.

— Хэй, придурок, — шикает голос сзади. Я неохотно поворачиваю голову и вижу ехидную улыбку Оззи Барнса. — Чем ты будешь заниматься сегодня вечером?

Мне приходится даже осмотреться по сторонам, чтобы убедиться в том, что он в самом деле обращается именно ко мне.

Оззи Барнс очень популярен. У него карикатурная для главного качка школы внешность. И он придерживается правила «чем больше мускулов, тем меньше мозгов».

Мне кажется хорошей идеей проигнорировать его и отвернуться, словно меня очень заинтересовало то, что начала говорить миссис Макинтайр следом. В ответ в меня летит комок бумажки.

— Я вообще-то с тобой говорю, — продолжает Оззи.

Продолжаю молчать и делать вид, что его не существует.

— Твою мать, да что с тобой не так? — раздается в ответ. — Ты что, умственно отсталый?

И тут я ощущаю резкий удар его ноги о ножку моего стула, из-за чего мое тело вздрагивает. Девочки, сидящие на задних местах, хихикают.

— Мистер Барнс, что это у вас происходит? — недовольно вопрошает миссис Макинтайр, заметив активность.

— Айшер бросается мусором, — отвечает Оззи, не задумываясь. — Понятия не имею, что этот упырь от меня хочет.

Я сжимаю зубы, опуская взгляд на бумажку, все так же лежащую на моей парте. Профессор Макинтайр подходит ко мне и поднимает ее со стола.

— Мистер Хейл, — ее голос звучит ровно, но в нем чувствуется усталость, — в следующий раз, когда вам понадобится что-то передать, сделайте это так, чтобы это не отвлекало всю аудиторию. И постарайтесь не вступать в перепалку с однокурсниками. У вас есть пятнадцать минут между парами.

Молча выслушав ее замечания, я улавливаю в воздухе смешки и перешептывания. А еще косые взгляды. Когда же шквал давления отступает, и все забывают о моем существовании, я наконец поднимаю голову.

Миссис Макинтайр возвращается к кафедре, продолжая лекцию об эпохе Возрождения, а я все время бросаю взгляд на часы. Мир вокруг снова погружается в гул голосов.

Вскоре, когда последняя за сегодня лекция подходит к концу, профессор Макинтайр, как всегда, заканчивает ровно по расписанию, не дав ни минуты лишнего. Я чувствую огромное облегчение, когда она объявляет, что следующая встреча будет в четверг.

Аудитория оживает. Студенты начинают собирать свои вещи, сдвигая стулья, кто-то уже направляется к выходу, громко болтая.

Я медленно поднимаюсь, стараясь не привлекать к себе внимания. Моя спина ноет от напряжения.

Чуть позже я выхожу из здания колледжа и собираюсь свернуть на уже знакомую улицу, ведущую на стоянку, пока вдруг не замечаю группу друзей слева от себя.

Оззи Барнс уже стоит у здания, окруженный своей свитой — парой парней-спортсменов и девушек в ярких лосинах и объемных свитерах, которые, казалось, всегда рядом с ним. Он громко смеется, рассказывая что-то, и его голос кажется еще более наглым.

Я не смотрю в его сторону. Вместо этого иду дальше, надеясь быстро ускользнуть. Но, как назло, Оззи меня замечает. Хотя позже я понимаю, что он меня нарочно здесь поджидал.

— Хейл, куда-то спешишь? — Его голос звучит насмешливо. — Не успел сбежать?

Я стою, глядя прямо перед собой.

— Мне нужно идти, — говорю, а внутри все клокочет.

— Куда? — Он делает шаг вперед, приближаясь ко мне. Его друзья вокруг тоже идут за ним, ожидая продолжения представления. — В ту забегаловку в углу?

Его слова пропитаны ядом, но звучат так, будто он просто дружески подтрунивает. Именно это и делает его поведение особенно мерзким.

Оззи оказывается передо мной, а его дружки и подружки за моей спиной.

— Оставь меня в покое, — бормочу я.

— Бедняжка Хейл, — в его глазах блестит вызов. — Мы же однокурсники. Может, я могу помочь? Дать денег? У меня их много и без работы в дешевой забегаловке. Сколько тебе платят? Пять долларов в день?

Я ощущаю кожей, как его друзья ухмыляются. Девушки хихикают, прикрывая рот руками.

В голове неожиданно вспыхивает кровавое мясо, с которого стекает сок.

И оно принадлежит Оззи Барнсу.

— Отвали. От. Меня, — хриплю я и ощущаю, как горит тело от ярости.

Не успеваю понять, как мои руки цепляются за его воротник и отталкивают назад. Так сильно, что Оззи бьется головой о фонарный столб за его спиной. Я слышу громкий стук его тупой башки.

На секунду воцаряется оглушительная тишина. Смех девушек замирает на полуслове, превратившись в испуганные вздохи. Друзья Оззи, до этого стоявшие с самодовольными ухмылками, теперь выглядят ошарашенными.

Сам Оззи, пошатываясь, пытается выпрямиться, его лицо искажено не столько болью, сколько шоком и унижением.

— Ты… — выдыхает он, касаясь затылка. Его голос уже не такой громкий и уверенный, как раньше. — Вот же сукин сын!

Я отшатываюсь назад.

Вдруг меня посещает мысль толкнуть его еще раз. Так сильно, чтобы он потерял сознание. Мне захотелось посмотреть, как будет реагировать на это его тело. Как долго он будет лежать неподвижно.

Оззи смотрит на свою ладонь. Я вижу следы крови.

— Да я тебя… я тебя убью! — рычит он, и в этот момент я вижу, как простая насмешка в его глазах превращается в яростную злобу.

Его друзья, придя в себя, уже делают шаг ко мне. Один из них хватает меня за плечо.

— Ты пожалеешь об этом, сука! — рявкает Оззи, и я чувствую, как он наносит мне удар в живот.

Мир на мгновение становится туманным. Я припадаю к земле от боли. Колени сгибаются. Мне нечем дышать.

Удар. Еще один. Голова стукается обо что-то твердое, и звуки вокруг становятся еще более далекими. Я чувствую, как меня пинают со всех сторон. Ноги. Много ног. В ребра. В бока. Я закрываю голову, чтобы их ботинки, заляпанные грязью, не попали мне по носу. Но это не помогает. Чуть позже они начинают бить меня и по голове.

Земля кажется холодной и грязной под щекой, когда последний удар отбрасывает меня в сторону. Звуки стихают, как будто кто-то выключил громкость. Слышно лишь гулкое, далекое биение моего собственного сердца, похожее на удары барабана, которые постепенно замедляются.

— Все! — слышу я отдаленно. — Хватит! Ты же его убьешь!

Я пытаюсь вдохнуть, но воздух с трудом проникает в легкие, каждый вдох обжигающей болью отзывается в ребрах. Голова пульсирует, словно в ней бьют молотом. Перед глазами все плывет.

— Оззи, действительно, хватит, — раздается вслед женский голос одной из подружек Барнса.

А затем я слышу удаляющиеся шаги, смех, голоса, но все это звучит так, будто происходит где-то очень далеко, за стеной.

Чуть позже они уходят, оставляя меня здесь, на холодной земле, одного.

Я не могу подняться. Мои конечности кажутся чужими и непослушными, а из носа хлещет кровь. Я переворачиваюсь, чтобы отвернуться от столба, о который ударился Оззи, и от тех, кто еще мог бы вернуться. Медленно, с трудом переваливаюсь на спину и вытираю с лица кровь внешней стороной ладони, шмыгая носом. Они разбили мне очки и поэтому все вокруг становится нечетким.

Я смотрю в небо.

Сейчас оно почти черное, унылое, словно безразличный свидетель всего происходящего. Небо здесь равнодушно ко всему, что творится внизу.

Я лежу, чувствуя, как дрожь проходит по телу. От холода или боли. Не знаю. Но определенно от чего-то одного из этого. Или от всего сразу. Глаза режет от пыли. Я снова вытираю лицо, на этот раз уже другой стороной ладони, и делаю глубокий вдох. Осень в этом году особенно холодная и мрачная.

А небо… Небо всегда одинаковое. Ничего не меняется. Как будто мир замер, дожидаясь, пока я найду силы встать. Или пока меня кто-нибудь найдет.

И даже сейчас, в этом положении, я снова чувствую этот странный голод. Этот глубокий, даже первобытный голод. Он шепчет о том, что боль, которую я только что испытал — это только начало. Что для того, чтобы перестать быть жертвой, нужно стать чем-то большим. Чем-то, что внушает страх.

Я вспоминаю лицо Оззи. Его удивление, когда я его толкнул. Потом — ярость. И теперь, наверное, он уже считает себя победителем. И его дружки тоже. Они ушли, оставив меня здесь. Как уличную собаку.

Я пытаюсь приподняться, опираясь на локти. Кажется, правый локоть вывихнут или просто сильно ушиблен. Каждое короткое движение отдается острой болью. Но я не могу лежать здесь вечно.

Мой взгляд скользит по пустому двору колледжа вокруг. По траве, земле и мусору, принесенному ветром. Где-то вдалеке виднеются освещенные окна общежития.

И тут, среди боли и грязи, всплывает другое воспоминание.

Твой образ.

Мое Искушение по имени Джолин.

Я вспоминаю, как заговорил с тобой утром. Вспоминаю твой голос, улыбку, ямочки на щеках, сумку с книгами и твои ноги в черных колготках. Ты стояла прямо передо мной, не могу поверить… Такая аппетитная, мягкая, с копной рыжих волос, которые светились в едва поднявшихся солнечных лучах.

Я так долго безмолвно наблюдал за тобой из окна своей комнаты, что уже начинал сомневаться в том, что ты действительно существуешь. Настолько ты казалась далекой, хотя и была так близко. Я просто наблюдал. Как ты смеешься, когда говоришь с кем-то по домашнему телефону, как наклоняешься над учебником, как пьешь из бутылки, или что-то пишешь за столом у себя в комнате.

И боль отступает от этого образа.

Клянусь, ты мое лекарство, которое облегчает мне любые страдания и при этом заставляет страдать еще больше. Не знаю, как такое вообще возможно.

Я закрываю глаза и представляю твою белую кожу. Вспоминаю, как пахнут твои волосы. И представляю вкус, который желаю больше всего на свете, Джолин. Твой вкус.

Эта мысль такая дикая, что я каждый раз хочу отпрянуть от нее. Но она не уходит никогда. Сейчас она пульсирует вместе с болью в ребрах и смешивается с грязью на лице.

Нормально ли это? Может, я болен еще неизведанной человечеству болезнью?

Мои пальцы непроизвольно сжимаются, как будто я держу что-то твердое и острое. Я думаю о том, как легко было бы проткнуть. Разрезать. Как легко было бы откусить, чтобы твоя красота стала единым целым со мной. Чтобы я никогда не лишился тебя, Джолин, никогда…

Я закрываю глаза под разбитыми очками и пытаюсь сосредоточиться на боли, чтобы заглушить этот голод. Но он только усиливается, подпитываясь унижением, злостью, и теперь еще и диким, извращенным желанием.

Я извращенец. Извращенец, до беспамятства влюбленный в невинную душу.

Снова пытаюсь подняться. На этот раз переворачиваюсь на живот и опираюсь на колени. Боль все еще сильна, но уже терпимее. Или я просто начинаю привыкать к ней. Смотрю на свои руки. Они грязные, в крови.

Этот голод не отступит. Он будет преследовать меня, пока я не утолю его. И сейчас, лежа на земле, разбитый и униженный, я впервые начинаю понимать, что готов сделать все, чтобы это произошло.

IV. АЙШЕР

Сегодня я пропускаю свою смену.

Еле добравшись до первого телефонного автомата, связываюсь с мистером Уолтером и с хрипом сообщаю, что не могу прийти сегодня. Конечно же, не вдаваясь в подробности своего избиения. В ответ выслушиваю поток отборного мата и обещания вышвырнуть меня к чертовой матери. Но я знаю, что это пустой треп, ничего более, потому что вряд ли в этом богом забытом городке найдется еще один такой идиот, что будет готов работать всю ночь в субботу, воскресенье и понедельник на такую мизерную зарплату.

Так что я спокоен.

Домой я возвращаюсь на своей машине, до которой еле доковылял после избиения. С одной стороны, я даже благодарен Оззи, ведь из-за его высокомерия и скверного характера мне посчастливилось обзавестись сегодня уважительной причиной не идти на работу, даже если мистер Уолтер не совсем с этим согласен.

Доехав до дома, я поворачиваю ключ в замке и вхожу в свое одинокое мрачное обиталище. Окинув коротким взглядом прихожую, с трудом разуваюсь. Конечности ноют, напоминая о произошедшем у колледжа. Стискиваю зубы, когда очередное движение приносит боль. Собираюсь уже сделать шаг в сторону своей унылой кухни, чтобы протереть лицо, как вдруг в дверь за моей спиной раздается два стука — тихий звук, который отражается едва слышным эхом от стен пустого дома.

Интересно, кто бы это мог быть? Не помню, чтобы я ждал сегодня гостей.

Развернувшись, я ковыляю в сторону двери и хватаюсь за ручку. Сознание за эти несколько секунд вырисовывает лицо Оззи Барнса. Как будто он пришел завершить начатое у здания колледжа дело.

Я открываю дверь.

И легкие в груди резко сжимаются от неожиданности, ужаса, радости и…

— Привет, — произносишь ты, о мое Искушение.

Я не нахожу слов для ответа, потому что искренне поражен тем, что ты сейчас стоишь передо мной — действительно ты, пришла сама и стоишь перед моей дверью. Всего в паре шагов от пола моего дома. Я и мечтать не смел о том, что твои ноги когда-либо ступят по этому полу.

— П-привет, — наконец выдавливаю я из себя, когда ступор немного отступает.

Ты мягко улыбаешься. Кажется, тебя забавляет моя реакция. Или выражение моего лица. Ведь все же я невероятно растерян происходящим.

— Я не помешала? — спрашиваешь ты и украдкой поглядываешь за мою спину, как будто хочешь оценить обстановку дома.

О, мое Искушение, как будто ты можешь хоть в чем-то мне помешать… Какая глупость. Я живу и дышу ради тебя. Просто ради того, чтобы иметь возможность тебя видеть из своего окна. Моя жизнь была бы бессмысленна без этого каждодневного ритуала.

— Нет… — Мысленно ругаю себя за то, что стою как остолоп перед тобой и не могу связать и двух слов. — Что-то случилось?

— Ты разбил очки? — говоришь ты вместо ответа, вглядываясь в мои очки, которые все еще сидят у меня на носу. И смотришь на следы крови.

Признаться честно, меня смущает твое поведение. Я не понимаю, почему ты пришла, да и ты, кажется, не собираешься вдаваться в подробности и объяснять мне причину.

— Неудачно споткнулся, — вру я. Мне кажется унизительным рассказывать тебе об истинной причине.

— Не думаю, что можно удачно споткнуться, — замечаешь ты со смешком.

Я улыбаюсь. Это прозвучало забавно.

— Что-то случилось? — спрашиваю я снова, начиная уже теряться от твоего поведения. Мое сердце колотится где-то в горле, а легкие отказываются вдыхать достаточно воздуха, чтобы мысли прояснились.

Ты перестаешь улыбаться, и взгляд твой становится чуть более серьезным, но по-прежнему остается мягким. Ты чуть склоняешь голову набок, и прядь твоих волос скользит по щеке. Я ловлю себя на мысли, как сильно хочу убрать ее за твое ухо.

— Ты не сидел у окна, — говоришь ты, и эти слова звучат так просто, что переворачивают весь мой внутренний мир.

Я замираю.

Неужели ты…

— Что? — выдавливаю я, чувствуя, как краснею. Это так нелепо. Я, взрослый парень, стоящий перед девушкой, которая, кажется, видит меня насквозь.

Ты делаешь легкий шаг вперед, и вот твои кеды уже касаются порога моего дома. От тебя пахнет чем-то свежим и неуловимо знакомым, что заставляет меня еще глубже вдохнуть и на мгновение забыть обо всем.

— Обычно ты там, — объясняешь ты, указывая наверх. — А сегодня тебя не было.

Смущение сменяется на совершенно иррациональный дикий восторг, смешанный с недоумением. Я не знаю, что ты имеешь в виду, но твое присутствие сейчас здесь стирает все вопросы.

— Я… я просто… — начинаю, но не могу найти достойного объяснения. Как будто оправдываюсь за свою рутину.

Ты по-прежнему смотришь на меня, и в твоих глазах виднеется любопытство и что-то, что я боюсь назвать надеждой.

— Я подумала, вдруг тебе нужна помощь, — говоришь ты, и твои слова звучат искренне, без всякого подвоха. — Когда увидела, что ты вернулся домой со сломанными очками и странно прихрамывая…

Мой мозг отказывается обрабатывать информацию. Ты пришла сюда, потому что волновалась? Из-за меня? Это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Ты пришла сюда, чтобы узнать, все ли у меня в порядке? — переспрашиваю я, пытаясь убедиться, что не ослышался.

Ты киваешь, и уголки твоих губ снова приподнимаются в легкой, теплой улыбке.

— Не то, чтобы мне было трудно зайти.

Я стою, как вкопанный, не в силах оторвать от тебя взгляд. Дверь все еще широко распахнута, и сквозняк едва колышет мои волосы. Мое Искушение стоит прямо передо мной, и впервые за долгое время я чувствую, что не просто существую, а живу.

— Прости, — наконец выдыхаю я, делая шаг назад, чтобы освободить проход. — Проходи, пожалуйста. Я…

— Нальешь мне чай? — подхватываешь ты, подмигнув.

Ты становишься так близко ко мне, что сердце у меня в груди совершает мощный кувырок. Ты вкусно пахнешь, и этот легкий аромат, смешиваясь с запахом моего дома, кажется самым идеальным на свете. Я чувствую тепло твоего тела, твой вздох, когда ты проходишь мимо, и на мгновение мир вокруг замирает.

Я делаю еще один шаг назад, чтобы не столкнуться, и мои ладони невольно сжимаются в кулаки, чтобы не потянуться к тебе. Я провожаю тебя взглядом, когда ты входишь в прихожую. Твой взгляд скользит по вешалке, по полкам для обуви, по картине, висящей напротив двери. В каждом твоем движении чувствуется легкость и уверенность, которых так не хватает мне сейчас.

— У тебя довольно милый дом, — добавляешь ты, поворачиваясь ко мне. — Я ожидала увидеть хаос. Ну, знаешь, как обычно выглядят дома одиноких парней.

Я просто киваю, пытаясь собрать свои мысли в единое целое. Голова кружится от переизбытка чувств.

Ты здесь. В моем доме. Просишь чаю. Это не сон?

— Проходи в гостиную, Джолин. — Твое имя ласкает мне слух, когда я его произношу. — Проходи в гостиную, я сейчас.

Ты легко киваешь и направляешься к арке, ведущей в мою скромную гостиную. Я наблюдаю, как твоя спина исчезает за проемом, и только тогда позволяю себе глубоко вдохнуть. Воздуха все еще не хватает. Мне кажется, что я сейчас лопну от напряжения и счастья.

Нужно взять себя в руки. Мое Искушение здесь. И оно ждет чаю.

Я быстро иду на кухню, стараясь не споткнуться, и ставлю чайник. Полощу лицо, избавляясь от следов крови. Руки слегка дрожат, когда я достаю две кружки, одну из которых никогда раньше не использовал для гостей. Это особенная кружка, которую я купил, просто потому что она напомнила мне о тебе — красная, с тонким узором. Теперь она будет твоей.

Я лихорадочно осматриваю кухню. Нужно достать что-нибудь к чаю. Печенье? Вафли? Что ты любишь? Я понятия не имею. Я всегда только смотрел на тебя издалека и никогда не видел, чтобы ты ела сладкое.

Из гостиной доносится негромкий звук, похожий на шорох ткани или легкое движение. Ты все еще там. Ждешь. Мой висок начинает нервно пульсировать.

Соберись, идиот! — мысленно кричу я себе. Это шанс. Возможно, единственный. И его нельзя упустить.

Я хватаю первое, что попадается под руку из вазочки — несколько рассыпчатых печений, похожих на цветочки, и ставлю их на небольшую тарелку. Чайник свистит, и я поспешно заливаю кипяток в кружки. Красная для тебя, обычная белая для меня. Это кажется невероятным. Делая глубокий вдох, я беру поднос с кружками и печеньем. Каждый шаг кажется шагом в новую реальность. В реальность, где ты не просто мираж из окна, а живая и настоящая.

Я захожу в гостиную, и мое сердце пропускает удар. Ты стоишь у книжного шкафа, склонив голову, и рассматриваешь корешки книг. Мой старый, немного обшарпанный шкаф с потрепанными томиками вдруг кажется чем-то священным, только потому что ты к нему прикоснулась.

Ты оборачиваешься, когда слышишь мои шаги, и твои глаза встречаются с моими. В них пляшут искорки, и я на мгновение забываю, как дышать.

— Мне просто стало интересно, что ты читаешь, Айшер.

Я ставлю поднос на журнальный столик перед диваном, стараясь не выдать свое волнение, и жестом приглашаю тебя сесть. Ты подходишь и опускаешься на мягкую подушку. Я сажусь напротив, на кресло, чувствуя себя невероятно неловко. Внезапно все мои и без того скудные навыки общения куда-то испарились.

— Спасибо, — говоришь ты, беря ту самую красную кружку. Твои пальцы касаются теплого фарфора, и я чувствую, как легкий жар распространяется по моей груди. Ты делаешь глоток, и на твоих губах появляется довольная улыбка. — Очень вкусно.

В твоих черных глазах нет ни намека на смущение. Только тепло и какая-то мягкая, изучающая доброта.

— Так что случилось? — спрашиваешь ты.

Я неловко дотрагиваюсь до дужки и вспоминаю, что выгляжу не очень, хотя моему телу под одеждой досталось намного больше, чем лицу. Но это кажется таким пустяком по сравнению с тем, что ты сейчас здесь.

— Это неважно, — отвечаю я.

— По-моему, важно.

— Я ведь сказал, что просто неудачно споткнулся.

Ты смеешься, и этот звук наполняет мою гостиную, делая ее светлее и уютнее, чем когда-либо.

— Почему-то я тебе не верю, Айшер, — говоришь ты. То, как мое имя звучит из твоих уст, заставляет все внутри меня затрепетать.

Я смотрю на твои губы, когда ты делаешь глоток чая. Они касаются краев кружки, и я начинаю завидовать ей.

Решаю свести разговор в иное русло:

— Ты живешь одна?

Не знаю, уместен ли вообще этот вопрос, но я всегда думал, что ты слишком маленькая для того, чтобы жить самостоятельно.

— А ты? — улыбаешься ты в ответ.

— Не хочу зависеть от родителей, — вру я. Причина на самом деле совершенно иная. — К тому же, я уже довольно… взрослый.

— Да, взрослый, — повторяешь ты. — А сколько тебе лет?

— Девятнадцать.

Ты смеешься.

— Ну не такой уж ты тогда и взрослый, Айшер.

— Ты думала, мне больше?

— Я давала тебе лет двадцать один или двадцать три.

— Почему?

— Ты умный… Мне так кажется. Ты не ведешь себя как другие парни. Они придурки.

Мое сердце замирает от этих слов.

Умный. Ты считаешь меня умным. И выделяешь среди других парней. Видно, среди таких же, как те, что избили меня сегодня.

Но откуда ты можешь знать?

— Спасибо? — бормочу я, чувствуя себя неуклюже. Получать такой комплимент от тебя — это что-то из области фантастики. — А ты… а сколько тебе?

Я снова пытаюсь перевести стрелки на тебя.

Ты улыбаешься.

— А сколько ты мне дашь? — парируешь ты, игриво наклонив голову.

Я смотрю на тебя, пытаясь угадать. Ты выглядишь юно. Хрупко, но в то же время невероятно уверенно. Твои глаза полны жизни, а движения изящны. Наверное, ты одного со мной возраста.

— Девятнадцать? — говорю я с легким сомнением. — Или восемнадцать?

Ты смеешься, прикрыв рот ладонью, заставляя меня чувствовать себя на порядок лучше.

— Чуть-чуть не угадал. Мне семнадцать.

Семнадцать.

Мой мозг зависает на этой цифре.

Семнадцать.

Я смотрю на тебя, в твои глаза, полные какой-то спокойной уверенности, на легкую улыбку, которая сейчас играет на губах, и пытаюсь сопоставить это с твоим возрастом. Ты выглядишь старше. Твоя манера держаться, твой взгляд, даже то, как ты пьешь чай — все это как будто говорит о большем жизненном опыте.

Довольно неожиданно. И, признаться, это еще больше меня притягивает. Почему же ты живешь одна в семнадцать лет? На пустынной улице, соседствуя разве что с таким же одиноким парнем? Это за гранью моего, как оказалось, очень инфантильного представления о «взрослости».

— Семнадцать? — переспрашиваю я. — Но почему ты…

— Ну, так сложилось, — перебиваешь меня ты, слегка пожав плечами. — Мои родители… умерли пять лет назад, и меня отдали бабушке с дедушкой. Но они оказались не самыми хорошими людьми. Дедушка начал распускать руки. Я сбежала.

«Не самые хорошие люди».

«Дедушка начал распускать руки».

«Я просто сбежала».

Каждое твое слово падает на меня как молот, разбивая мою внутреннюю броню. Мои глаза расширяются от ужаса. Пять лет назад. Тебе было… двенадцать. Двенадцать лет, когда ты потеряла родителей. И тебя отдали тем, кто обижал тебя.

И ты так легко об этом говоришь…

Я смотрю на твое лицо, пытаясь осознать масштаб всей этой истории, после которой ты здесь, в этом доме, спокойно пьешь чай, улыбаешься мне, сидящему напротив с разбитым лицом, которое я сам же пытаюсь спрятать.

— Мне очень жаль, — едва слышно выдавливаю я, мой взгляд скользит по стенам гостиной, потом возвращается к тебе. — И ты живешь здесь? — Вспоминаю о мужчине, которого видел в первый день твоего появления, но пока не решаюсь спросить о нем. — Одна. В семнадцать. Чей это дом?

Ты пожимаешь плечами.

— Родители были богаты. У них был свой бизнес, а этот дом принадлежал нашей семье давно. После их смерти все перешло мне. Бабушка с дедушкой, конечно, пытались взять все под контроль, но… — Ты слегка кривишь губы. — У родителей был хороший адвокат. Он все оформил так, что я являюсь единственной наследницей, а дом и основные средства находятся в фонде до моего совершеннолетия. Есть опекун, который занимается бумагами, но он очень понимающий человек. Я ему доверяю. И он знает, что мне лучше здесь, чем с ними.

Твои глаза на мгновение затуманиваются, словно ты вспоминаешь что-то неприятное, но тут же возвращают свою ясность.

— Деньги на содержание дома и на жизнь приходят каждый месяц. И у меня есть учеба. Она помогает мне чувствовать себя… немного лучше. Даже если у меня и нет там друзей.

Мой рот приоткрывается. Я просто сижу и смотрю на тебя, переваривая эту информацию. Ты прошла через ад, и сидишь здесь, такая спокойная, собранная и даже заботливая. Твоя сила осязаема, она заполняет мою гостиную до самого потолка.

И это не просто привлекает меня. Это завораживает. Пугает, но одновременно притягивает с такой мощью, что я чувствую, как меня тянет в твою орбиту с еще большей силой.

И появляется новое желание. Помимо того, что я хочу вкусить тебя, я теперь жажду тебя защитить.

Я смотрю на твою мягкую фигуру, на то, как ты держишь кружку, на твою спокойную улыбку. Волна холодного, почти болезненного гнева захлестывает меня. Мир полон ублюдков, которые охотятся на слабых, на тех, у кого нет защиты. И ты… ты одна. Совсем одна.

Мои глаза невольно задерживаются на двери. А если бы ты не пришла ко мне сегодня? Если бы я не встретил тебя, ты бы продолжала скитаться по этому миру, полному опасностей? Одна. Без того, кто мог бы за тебя постоять. Тот опекун ведь не находится рядом каждую минуту. Он не знает всех деталей. Он не видит, что происходит, когда ты одна. А я вижу. И я чувствую.

Эта мысль зарождается в глубине моего сознания, сначала робко, потом набирая силу, обволакивая меня, как туман.

Защитить.

Это слово наливается новым смыслом. Что, если лучшая защита — это изоляция? Никто не сможет причинить тебе боль, если ты будешь рядом со мной. Здесь. В безопасности. Здесь, где я могу следить за тобой, оберегать каждый твой шаг.

Мое сердце колотится в груди, но уже не от стыда или неловкости. Это жадность. Жадность обладать тобой, контролировать твою безопасность, потому что никто другой не сделает это так, как я. У тебя никого нет. Эта мысль, которая только что казалась мне такой трагичной, теперь приобрела невероятно притягательный оттенок. Нет родителей, кто мог бы забеспокоиться, если ты просто исчезнешь.

Если ты останешься здесь. Со мной.

А твой опекун? Он не знает тебя так, как я уже знаю. Он не видел твою боль, твою силу. Он не чувствует эту связь, которая возникла между нами.

Я представляю, как ты всегда будешь здесь. Как этот дом, мой дом, станет твоим убежищем, твоей крепостью. Ты будешь в безопасности. И я буду рядом.

Всегда.

Мои пальцы сжимаются в кулак, словно я уже держу тебя, удерживая от всего мира. Это болезненная, извращенная нежность, желание спрятать тебя от всех угроз, даже если этой угрозой станут свобода и выбор.

Я смотрю на тебя, на твои губы, что только что касались кружки. На твои глаза, в которых сейчас нет страха, но есть какая-то глубокая усталость. Я могу избавить тебя от этой усталости. Я могу избавить тебя от всех тревог. Всего лишь забрав тебя себе. Заперев. Здесь.

Эти мысли расползаются по моему сознанию. Ведь это для твоего же блага. Я убеждаю себя в этом. Ты заслуживаешь покоя, а я могу тебе его дать.

Я могу быть сильным. Достаточно сильным, чтобы держать тебя в безопасности.

Вечно.

V. АЙШЕР

Тишина в комнате становится почти вязкой.

— У тебя есть друг, — говорю я.

Ты поднимаешь взгляд. Он скользит по моему лицу.

— Имеешь в виду себя?

— А ты думаешь, мы не можем быть друзьями?

— Я этого не говорила.

Воздух холодеет. Тени в углах комнаты сгущаются, становятся плотнее, превращаясь в стены еще до того, как я успеваю их возвести. Мой дом уже готовится принять тебя, впитать в свои стены, сделать своей частью. Ты станешь его душой, а он — твоей клеткой. Прекрасной, теплой и надежной.

— Я тебя совсем не знаю, Айшер, — продолжаешь ты.

— Но ты можешь узнать.

Не знаю, откуда у меня появилась эта смелость, но сейчас мне хочется, чтобы ты знала, что не одна.

— И как мне это сделать? — спрашиваешь ты, легонько улыбнувшись.

— Останься, — вырывается у меня честно.

Мне хочется подойти к тебе, но я не нарушаю невидимую границу между нами. Мои пальцы бессознательно сжимают край кресла.

— Задавай вопросы. Любые. Или не задавай вовсе. Просто будь здесь, — голос ломается, выдавая нервную дрожь. — И доверься. А потом… может быть, со временем… ты доверишься мне.

Ты кратко смеешься, а я не понимаю почему, ведь я не сказал ничего смешного.

— Какие у тебя странные шутки, Айшер, — хихикаешь ты.

— Но это вовсе не шутки.

— Предлагаешь мне жить с тобой?

Я киваю. Ты издаешь смешок.

— Но я не переезжаю к парням, которых едва знаю. Это неприлично, не находишь?

Качаю головой:

— Не вижу в этом ничего неприличного.

Ты щуришься и какое-то время изучающе смотришь на меня, будто пытаешься заглянуть мне в самую суть.

— А что ты в этом видишь? — спрашиваешь ты наконец чуть тише.

Пожимаю плечами, с осторожностью подбирая слова:

— Я вижу в этом честность.

Твоя мимика говорит о том, что ты задумалась.

— Ты странный, — наконец говоришь ты. — Чудной. Тебе уже говорили об этом?

Качаю головой.

— Я останусь еще на минуту. Только потому, что ты, кажется, по-настоящему очарован, Айшер.

О, это правда. Я рад, что ты заметила это сама, хотя раньше до смерти боялся оказаться в таком уязвимом положении.

— У тебя есть девушка? — интересуешься ты в тишине.

Признаться честно, этот вопрос застает меня врасплох.

— Нет, — честно отвечаю я.

Тебя это, кажется, удивляет.

— Почему?

Я даже не знаю, что на это ответить. Ты продолжаешь:

— Неужели в твоей жизни не существует девушки, с которой ты хотел бы провести всю оставшуюся жизнь?

— Нет. — Это вранье. Мне никто никогда не нравился, кроме тебя. И только с тобой я бы хотел провести жизнь.

— И сексом ты никогда не занимался?

Твой неожиданно откровенный вопрос заставляет меня замереть. Я реагирую не сразу. Ты смотришь на меня так, будто проверяешь, насколько я готов принимать не только твои легкие улыбки, но и вот такую прямоту.

Тишина становится гуще и плотнее.

― Нет, — признаюсь я.

Ты улыбаешься чуть шире, ловишь мой взгляд и не отводишь глаз. Ты явно замечаешь мое смятение, но не отворачиваешься и не отступаешь. В твоем лице заметно новое настроение — легкая дерзость и игривая искренность.

― Ох, я тебя смутила? Что ж, прости.

Я ерзаю на месте.

— Знаешь, — продолжаешь ты, — мне никогда не нравились мальчики, которые слишком уверены в себе. А ты… Иногда любопытство побеждает осторожность.

Я продолжаю молчать. На самом деле мне нравится слушать тебя больше, нежели говорить самому.

— Почему ты так любишь молчать, Айшер? — спрашиваешь ты, наклонив голову набок.

И, не дожидаясь ответа, вздыхаешь и встаешь.

— Мне нужно идти. Спасибо за чай. Но я пойду.

— Нет, останься со мной, — прошу я. — Не уходи. Тебе ведь некуда идти. И не к кому торопиться.

— Не к кому? Айшер, мы знакомы три часа. Это… странно. Мне все же пора идти.

И вот тут что-то во мне щелкает.

Спокойствие, которое я так тщательно выстраивал, рушится.

Я делаю один шаг, потом другой, в сторону арочного прохода, перекрывая самый короткий путь к выходу.

— Пора? — низко повторяю я. — Но ты еще не допила чай и не попробовала печенье.

Я протягиваю руку к косяку двери, опираюсь на него, заполняя собой проход. Мое тело становится живой преградой.

— Сядь, прошу тебя, — говорю я, медленно проводя по дверному косяку.

— Это уже даже не смешно. — Ты начинаешь выглядеть немного раздраженной.

Потом пытаешься обойти меня и выйти в прихожую, но я хватаю тебя за локоть. Твои глаза округляются.

— Ты только что спрашивала, занимался ли я сексом, — отзываюсь я. — А теперь не можешь просто остаться со мной?

Ты делаешь шаг назад и начинаешь:

— Ты хочешь, чтобы мы…

— Нет. Нет, я не хочу заниматься с тобой сексом.

Мои пальцы все еще сжимают твой локоть, но теперь давление становится мягче. Я делаю шаг ближе, и свет из гостиной выхватывает только половину твоего лица.

— Я не хочу секса. Хочу, чтобы ты просто осталась здесь, со мной. Тебе ведь будет от этого лучше.

Ты пытаешься отстраниться, но я не отпускаю.

— Ты сказала, что у тебя никого нет. Возможно, это знак. Возможно, Вселенная привела тебя именно сюда, чтобы ты увидела… — делаю паузу, давая словам повиснуть в воздухе, — чтобы ты увидела, каково это — быть по-настоящему понятой.

Ты нервно смеешься:

— О боже… Я пришла для того, чтобы просто побыть дружелюбной и посидеть с тобой, а ты решил, что я останусь с тобой спать?

Я качаю головой.

— Я уже сказал тебе, что не собираюсь этого делать. Но ты не слышишь. Ты не хочешь слышать.

И вдруг ты отталкиваешь меня и идешь в прихожую. Твои пальцы дрожат, хватаясь за ручку.

Я не двигаюсь. Просто наблюдаю, как ты дергаешь ее один, два раза. Напряжение в твоих плечах нарастает.

— Закрыто, — произносишь ты скорее для себя.

— Не закрыто, — мягко поправляю я. — Просто… не для тебя.

Ты отступаешь на шаг, твой взгляд мечется по прихожей, ища другой путь.

— Айшер, — твой голос срывается, — что ты делаешь?

Я медленно иду к тебе. Не спеша. Ведь у нас еще целая вечность впереди.

— Даю тебе то, чего ты на самом деле хочешь, — говорю я. — Избавление от одиночества. Никто не ищет компанию просто так. Все мы хотим, чтобы нас увидели. Настоящими.

Ты делаешь рывок в сторону кухни, но я оказываюсь быстрее. Моя рука хватает тебя за запястье, и ты вскрикиваешь от неожиданности. Я прижимаю тебя к стене, нежно, но так, что дыхание перехватывает даже у меня самого.

Ты в моих руках. Не в окне соседнего дома. И это невероятно блаженное чувство.

— Не борись, — шепчу я тебе в ухо. — Тебе не нужно бороться. Только не со мной, Джолин.

Ты пытаешься вырваться, но я лишь сильнее вжимаюсь в тебя. И вдыхаю твой запах. Глубоко. Он пьянит. Он сводит с ума.

— Хватит… — Твои ладони упираются мне в грудь, но я не отстраняюсь. Это тяжело. — Прекрати!

Мне не нравится то, что ты физически сопротивляешься. Это не приносит мне удовольствия.

— Я постелю тебе в своей комнате, — сообщаю тебе, направляясь обратно в гостиную.

— Что за бред ты несешь?!

— Джолин, ты пришла сюда. Добровольно. Я просто хочу…

— Открой дверь.

Твой тон теперь звучит приказно. Ты злишься.

— Нет, — отвечаю негромко.

— Что значит нет?!

— Я не могу тебя отпустить, — говорю я, глядя тебе в глаза с обожанием. — Ты как хрустальная ваза, которая вот-вот упадет. Я не дам тебе разбиться.

Ты пытаешься оттолкнуть мою руку, но я просто ловлю твою ладонь и прижимаю ее к своей груди.

— Чувствуешь? Оно бьется только для тебя. С того момента, как я тебя увидел впервые.

— Ты спятил, — хрипишь ты. — Выпусти меня из этого чертового дома! Иначе я буду кричать!

Я улыбаюсь.

— Кричи, сколько угодно, милая, если тебе от этого станет легче. Если это поможет тебе прозреть.

— Думаешь, я шучу? Нет, я буду кричать! И тогда у тебя будут проблемы.

— Кричи, — говорю я мягко. — Сделай голос сильнее. Разбуди тишину в этих стенах. И твой крик станет частью этой комнаты. Частью меня.

Ты делаешь глубокий вдох, готовясь закричать, но я не шелохнусь. Здесь кроме нас никого нет. Никто тебя не услышит, мое Искушение. Никто тебе не навредит.

Никто нам не помешает.

— Кричи, — повторяю я в третий раз. — Позови на помощь весь мир. И когда он тебе не ответит, — моя рука мягко ложится на твое запястье, — ты наконец поймешь, что я единственный, кто тебя слышит.

Твое дыхание сбивается. Ты смотришь на меня так, как будто ненавидишь, и это меня печалит.

— Не трогай меня, — цедишь сквозь зубы.

— Я буду сидеть у твоих ног. Молча. Пока ты не устанешь от этой злости. А потом я отведу тебя спать. Уже поздно.

В комнате повисает тишина. Я не двигаюсь, превращаясь в тень. И снова меня одолевают темные, извилистые, как черви, мысли.

Как тонка кожа на твоей шее. Как видна вена. Она пульсирует в такт твоему сердцу. Мои губы почти касаются этого места. Я представляю, как мои зубы смыкаются, чтобы оставить след.

Какой звук ты издашь? Крик? Или тихий и прерывистый стон?

Я хочу услышать этот звук. Хочу почувствовать, как твое тело замрет, а потом дернется в моих руках.

— Айшер… Ты же просто шутишь, верно?

— Нет, — говорю я хрипло, и мой указательный палец медленно проводит по линии твоего горла.

И я прижимаюсь к твоей шее, уже не скрывая своей одержимости. И кусаю ее, заставляя тебя наконец понять, что ты больше не гостья. Ты моя добыча. И я только начинаю изучать тебя.

Сначала я чувствую лишь соленую теплоту, а потом — металлический, живой вкус.

Кровь.

Она заполняет мой рот. Я не останавливаюсь. Прижимаюсь плотнее, чувствуя, как ты цепенеешь в моих руках, и начинаю слизывать кровь. Мой язык движется медленно и ласково по твоей коже, собирая каждую каплю.

И когда я наконец отрываюсь, чтобы взглянуть на темный, влажный след на твоей бледной коже, — я вижу в твоих глазах окончательное понимание.

Ты видишь того, кто я есть на самом деле, и кем теперь ты являешься для меня, мое Искушение. Я только начинаю изучать тебя.

И самое восхитительное — в этом понимании я вижу начало нашей подлинной, темной близости.

О мое сладостное Искушение…

— Ты останешься со мной. Навечно.

Слово «навечно» еще висит в воздухе, не успев долететь до тебя, как его рассекает чужой, насильственный звук.

— Айшер?

Голос. Громкий. Четкий. Он не вписывается в картину мира, который я только что выстроил.

Я моргаю. Один раз. Два. И картина трескается.

Мы снова сидим на диване в гостиной. Ты держишь в руках кружку с чаем, от которой поднимается легкий пар. Смотришь на меня с легкой тревогой.

— Все в порядке? — спрашиваешь ты. — О чем ты так глубоко задумался?

И в эту секунду я просыпаюсь окончательно, ощущая стыд и злость от того, что меня выдернули из той, правильной реальности. Я уже почти уверен, что смогу вернуть контроль, хотя бы сейчас, хотя бы силой воли удержать тебя здесь, в этой версии мира…

И в этот самый миг, когда моя рука непроизвольно сжимается, в дверь раздается звонок, после которого почти сразу следует громкий стук, от которого вздрагивает стекло в раме.

— Откройте дверь! — кричат снаружи.

Это мужской незнакомый мне голос. Но, судя по твоим закатившимся глазам, ты прекрасно знаешь его обладателя.

— Это Дезмонд, — объясняешь ты. — Мой опекун.

Неприятные новости. Я не могу оставить тебя у себя дома, пока твой опекун будет находиться за моей дверью.

— Мне открыть для него? — спрашиваю я.

— Поверь, Айшер, будет хуже, если мы этого не сделаем.

Ты встаешь с дивана и идешь в сторону прихожей. Я едва держусь, чтобы не схватить тебя за руку и не увести прочь от выхода. В свою комнату. И запереть двери. Заколотить окна.

Я встаю вслед за тобой и медленно иду в прихожую. Ты уже открываешь двери, и на пороге возникает толстый мужчина с яркими голубыми глазами в сером костюме, прижимающий под мышкой папку.

— Так и знал, что найду тебя здесь, — недовольно бубнит он. — Что ты здесь делаешь, черт возьми? Посреди ночи?

— А что ты здесь делаешь посреди ночи, Дезмонд? — нападаешь в ответ ты.

— Юной леди не пристало расхаживать по домам незнакомцев одной ночью.

— Это мое дело.

— Ты ошибаешься. Это и мое дело тоже, учитывая, что я в ответе за тебя.

Ты недовольно вздыхаешь:

— Что ты здесь делаешь?

Мужчина бросает взгляд через твое плечо, встречая меня у арки, ведущей в гостиную, и хмурится.

— Молодой человек не хочет представиться? — спрашивает он, оглядывая меня с ног до головы.

— Айшер, — говорю я.

Делаю несколько шагов вперед и протягиваю руку для пожатия, но Дезмонд игнорирует мой жест. Вместо этого снова обращается к тебе:

— Идем в дом. У меня есть разговор к тебе.

Я не хочу тебя отпускать. Ты только вошла в мою жизнь, причем самостоятельно. Ты только появилась у меня в руках.

Но при этом я не могу в открытую тебя схватить, ведь тогда мне помешают.

Ты оборачиваешься, встречаясь со мной взглядом. Потом делаешь шаг в мою сторону, поднимаешься на цыпочках и…

Вдруг целуешь меня в щеку.

Прикосновение твоих мягких губ к моей коже начинает гореть, словно на мне оставили обжигающую метку. Твой легкий парфюм на секунду перекрывает запах старого ковра и мужского одеколона Дезмонда.

— Еще увидимся, Айшер.

Я замираю. Внутри все сжимается в тугой, горячий ком. Этот мимолетный поцелуй наверняка ничего для тебя не значит, но для меня он — весь мир. Все, что связано с тобой — для меня весь мир.

— Идем, Дезмонд, — говоришь ты и проходишь мимо него, не оглядываясь, а он бросает на меня последний взгляд — уже не просто неодобрительный, а оценивающий, как будто я угроза.

Дверь закрывается с тихим щелчком. Звук, который эхом отдается в пустоте прихожей. Я остаюсь стоять там, где ты меня оставила. Воздух еще колышется от твоего присутствия. На моей щеке до сих пор пылает отпечаток твоих губ. Я медленно подношу пальцы к нему, и медленная улыбка начинает разъедать мое лицо.

Очень хорошо, мое Искушение. Очень хорошо. Ты только что сделала эту охоту гораздо интереснее.

VI. АЙШЕР

Запах в «Тако Бэлл» всегда был первым, что встречал на пороге, и последним, что цеплялся за одежду, когда ты уходил.

Это густая, раскаленная смесь говяжьего фарша, порошка чили, пережаренного масла и едкого химического освежителя, который пахнет неестественной клубникой. Он въедается в кожу, в волосы, в ткань униформы, которая вечно чуть липкая на ощупь. По возвращении домой нельзя избежать принятия душа, иначе от запахов не избавиться, и въедаться они начнут уже в постель.

Я молчаливо стою у гридля, пока мои руки совершают одни и те же движения с гипнотической монотонностью. Звуки тоже всегда одни и те же.

Шкворчание фарша.

Щелчок шумовки.

Шипение размороженной куриной грудки…

Моя работа требует лишь скорости и не требует мыслей. Поэтому я их отпускаю.

Они там, дома, во вчерашней ночи. Я снова слышу тишину гостиной. Слышу, как ты дышишь. Вижу, как ты держишь кружку с чаем. И вспоминаю то, как едва не дал своим фантазиям хлынуть наружу.

Если бы не твой опекун, вчера ночью ты спала бы в моей постели.

— Шевелитесь!

Я поднимаю взгляд. Уолтер стоит у окошка выдачи, с жирной головой и с сигаретой за ухом. От него пахнет потом и пивом.

— Дюжина тако, быстро! Футбольная команда приехала!

Я киваю. Мои пальцы снова оживают.

Лепешка.

Фарш.

Сыр.

Салат.

Сворачиваю и запечатываю. С силой вдавливаю начинку в очередную тортилью. И каждый раз, когда я заворачиваю этот буррито в вощеную бумагу, я представляю, что заворачиваю тебя в мои правила. И в мой мир.

Мои руки в перчатках липкие от соуса. Эти же руки вчера ночью представляли, как прижимают тебя к стене. Но скоро, когда смена закончится, я вернусь. Туда, где я становлюсь тем, кто пока просто наблюдает. Тем, кто ждет.

Тем, кому ты принадлежишь.

На стене висят часы с потускневшим циферблатом. Стрелка с громким, натужным щелчком прыгает на двенадцать часов. Звонок на драйве. Заказ. Еще один. И еще. Конвейер не останавливается.

Я поворачиваю голову и вижу, как Джей Си обжимается со своей подружкой у маленького коридорчика с уборными, а его рука лезет ей под юбку. Джеймика хихикает ему в плечо.

Это зрелище вызывает во мне презрение. Так ведут себя животные. Шумные, пахучие, лишенные всякого изящества. Он хватает то, что лежит на поверхности, довольствуясь дешевым хихиканьем и минутным трением. У него нет никакого терпения.

Джей Си отвлекается, бросая взгляд в сторону, и замечает меня.

— Чего уставился? — усмехается он, кладя вторую руку на ее грудь и сжимая, как будто хочет мне что-то доказать этим.

Я отвожу взгляд, делая вид, что листаю стопку заказов, наспех исписанных ручкой на бланках. За окном на грязноватый паркинг падает сиреневый свет уличных неоновых вывесок. Кто-то крутит музыку на старом CD и глушит последний «Джинтонник» до того, как нужно будет ехать.

Джеймика снова хихикает, в маленьком коридоре разносится эхо ее тонкого голоса. Я молчу дальше — тут этому быстро учат. Джей Си жмет свою подружку сильнее. Его бейсболка с эмблемой «Bulls» скривилась. Они часто занимаются этим прямо на рабочем месте, но жалобами к Уолтеру никто не занимается. По ночам он обычно разгадывает кроссворды из «USA Today» в разделе ресторанного оборудования, и в этот момент его лучше не тревожить.

Я снова зарываюсь в работу, на автомате отсчитывая лепешки и машинально поправляя на носу очки с заклеенной дужкой. Еще утром возился с ними у себя на кухне, клеил суперклеем, молясь, чтобы они продержались до завтра.

Часы снова щелкают. Ночь только начинается.

Я начинаю думать, как бы мне удержать тебя у себя. Как мне сделать это так, чтобы никто мне не помешал? Проблема в виде твоих родителей отсутствует, так как их у тебя нет. Ты говорила, что и друзей у тебя нет, но я не могу верить тебе на слово. Ты могла приукрасить этот момент.

— Хейл! — окликает меня Бетси, и я оборачиваюсь, едва не уронив очередную лепешку. — Тебя там зовут в зал.

Меня это удивляет. Обычно никто не зовет меня в зал. Это может означать, что кому-то не понравилось приготовленное мной блюдо.

Однако, не задавая никаких вопросов, я откладываю лепешку и иду к выходу из кухни.

Помещение, в котором едят посетители, — это совсем небольшое пространство с двумя десятками столиков.

Бетси провожает меня до столика номер шесть у окна. Я удивленно вскидываю брови, обнаружив за ним своих родителей, которых не ожидал так скоро увидеть.

Мама сидит аккуратно, сжав на коленях сумочку, а отец в своей неизменной «рабочей» позе: спина прямая, руки лежат на столе, будто на операционном столе, а взгляд оценивающе скользит по залу, отмечая детали.

Мне отчетливо помнится, что мама на последнем своем визите говорила о его скорой срочной командировке в Нью-Йорк, где его ждала конференция Американской коллегии хирургов и демонстрация новой лапароскопической техники, которая должна была сократить время операций на желчном пузыре.

Присутствие отца здесь кажется сюрреалистичным контрастом. На нем твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях, купленный еще в восьмидесятых во время резидентуры, и галстук с едва заметным узором — подарок от фармацевтического представителя.

Тот факт, что родители приехали сюда, в мое случайное убежище, вместо того чтобы оставить сообщение на моем пейджере, означает лишь одно: меня ждет неприятный разговор. Не просто отцовский, а тот, что в его лексиконе называется «обсуждением перспектив».

Перед родителями — два стаканчика с водой. Они ничего не заказали.

— Привет, Эйши, — говорит мама, и ее улыбка выглядит напряженной, будто ее нарисовали у нее на лице.

— Командировка отменилась? — спрашиваю я, подойдя ближе.

Отец отрывает взгляд от изучения системы вентиляции и смотрит на меня.

— Отложилась, — отрезает он. Его взгляд скользит по моей униформе, потом по залу. Он смотрит на все, как на личное оскорбление. — Решили навестить тебя. Посмотреть, как ты… «процветаешь».

Последнее слово он произносит с такой ледяной иронией, что у меня сжимается желудок.

— У нас все хорошо, — говорю я. — Вы хотите что-нибудь? Тако? Я могу…

— Мы не пришли есть это дерьмо, — перебивает отец. Он ставит локти на стол, складывает пальцы. — Мы пришли поговорить. О твоем будущем. Вернее, о его отсутствии.

Мама кладет руку ему на запястье:

— Артур…

Но он не обращает внимание, продолжая:

— Как проходит твоя учеба? Миссис Тернер говорит, что ты часто витаешь в облаках, и твои результаты за последнее время по некоторым предметам огорчают.

В ушах начинает гудеть.

Я вижу, как мелькает фигура Уолтера, он смотрит в нашу сторону, хмурясь. Он ненавидит, когда персонал отвлекается.

— Ну? — голос отца звучит тихо, но каждый слог отчеканен. — Хочешь и дальше жарить мясо и заворачивать его в лепешки? Собираешься всю жизнь проходить в этой клоунской форме?

— Это временно, пап. Я коплю.

— И на что же ты копишь? — он фыркает. — Что бы это ни было, сколько ты собираешься копить? В этом месте тебе что-либо светит лишь через лет тридцать.

Я чувствую, как краснею. От злости. Перевожу взгляд на маму, сидящую молча рядом с отцом. Она никогда не посмеет перебить его или поделиться своим мнением. Мне кажется, у нее его и нет.

Засучив рукава, я резко отворачиваюсь, намереваясь раствориться в душном полумраке кухни. Мне здесь, среди этого фальшивого семейного уюта, делать нечего.

— Боже правый! — Его низкий режет тишину. Я застываю на месте. — Я тебя обидел, мальчик мой? Разве я сказал неправду, а?

Отец произносит это с холодной точностью. Не кричит. В этом и есть вся его сила.

— Вот в чем суть, — продолжает он. Его пальцы слегка постукивают по поверхности стола, отбивая тихий, раздражающий ритм. — Все, к чему ты стремишься — второсортно. Ты жалкий поваренок в дешевой забегаловке и им и останешься.

Мама делает резкий, короткий вдох, будто ей внезапно не хватает воздуха. Ее рука тянется к жемчужному ожерелью на шее.

— Мы, конечно же, гордимся, — продолжает папа, — тем, что наш сын в девятнадцать лет воняет, как долбаная школьная столовая. — Он медленно встает. Стул издает протяжный, мучительный скрип. — Я не буду тратить остаток своей жизни, наблюдая за тем, как ты закапываешь свой потенциал в землю. Я видел слишком много смертей, чтобы терпеть медленное самоубийство собственного сына. Ты хочешь быть взрослым? Будь им. Полностью. Плати за тот дом, который мы тебе купили, чтобы у тебя была «твоя крепость». Отныне — ни цента. Ни одного. И дальше можешь продолжать вытирать чужие крошки со столов. У тебя, я вижу, талант к этому. Может быть, это условие вынудит тебя наконец взяться за ум.

Отец резко отворачивается, поправляя манжет пиджака, и твердыми мерными шагами идет к выходу.

Мама задерживается на секунду. Ее глаза, полные слез, которые не смеют пролиться, блуждают между моим застывшим лицом и удаляющейся спиной мужа. Рука в перчатке слегка дрожит, тянется через стол в неловком жесте, который должен был стать для меня утешением. Но я отшатываюсь.

— Тебе пора, — произношу я равнодушно.

И тогда мама кивает, встает, хватает свою сумочку и, не поднимая глаз, почти бежит за отцом. Они не оглядываются. Дверь с колокольчиком звенит один раз, когда они выходят в холодные октябрьские сумерки.

Я остаюсь стоять у столика номер шесть, глядя им вслед, еще долго. Мне показалось, что прошло не меньше нескольких часов. И все это время давно привычный мне запах жареного мяса и сыра кажется удушающим. Из динамиков доносится припев «Gangsta’s Paradise», а где-то на фоне Уолтер окликает меня с кухни:

— Чертов щенок, вернись к своим чертовым обязанностям! Шевелись!

Я смотрю на пустой столик, где только что решилось то, как я буду жить дальше. Платить за проживание в доме, который отец подарил мне на восемнадцатилетие. Не так уж это, наверное, и плохо. Все могло быть хуже.

— Иду, — хриплю я, заставляя себя сдвинуться с места.

Я толкаю распашные двери кухни и сразу же получаю в лицо волну жара, пара и запаха пережаренного лука. Здесь жизнь не останавливается ни на секунду.

Джей Си, потный и красный как рак, мечется между плитой и столом заказов.

— Где тебя черти носят?! — рявкает он, швыряя на раздачу тарелку с тако, с которого стекает жирный соус. — Третий столик ждет картошку уже вечность!

— Уже делаю, — бросаю я, хватая сетку с замороженной картошкой.

Я опускаю ее в кипящее масло. Раздается громкое шипение, и облако пара бьет в вытяжку.

Зарплата у меня небольшая, а чаевые и вовсе могут довести до слез отчаяния. Все до этого уходило на еду и бензин для моей машины, а теперь меня ждут коммунальные платежи за дом… Я бы мог взять еще пару смен, но у меня есть колледж. Неужели мне придется заняться дополнительно ночной уборкой, чтобы хоть немного увеличить доход?

— Эй! Не спи! — Джеймика пихает меня локтем. — Твоя картошка сейчас сгорит!

Я дергаю сетку вверх, сыплю золотистые бруски в миску и щедро солю их.

Отец думает, что напугал меня. Думает, что я приползу к нему через неделю, умоляя не наказывать меня таким образом.

Но вместо страха я впервые испытываю болезненное желание увидеть его мертвым.

* * *

Припарковав машину, я выхожу и хлопаю дверью. Звук получается достаточно громкий на этой пустынной улице. Повернувшись к твоему дому, я замечаю зажженный свет на втором этаже. Ты в своей комнате. Снова чем-то занимаешься.

О, как бы я хотел сейчас быть с тобой там.

После твоего пребывания у меня вчера ночью, теперь мне кажется, что сердце жилища вырвали с корнем. Словно мое Искушение всегда жило в этих стенах. Я успел привыкнуть к мыслям о том, что ты станешь частью моего дома. Будешь рядом, гораздо ближе, чем когда-либо. И осознание того, что ты все еще не принадлежишь мне, меня убивает.

Войдя в дом, я снимаю очки и ставлю их на тумбу в прихожей. Глаза устали точно также, как руки и ноги. Я поднимаюсь на второй этаж, на ходу снимая одежду. Она остается бесформенной кучей на кафельном полу ванной. Включаю воду, выкрутив кран почти до предела горячей, и шагаю в душевую кабину.

Первые струи обожгли кожу, но я даже не поморщился. Мне нужно это чувство. Мне нужно содрать с себя этот день: запах дешевого фритюра, презрение отца и усталость.

Но больше всего я хочу смыть с себя ощущение пустоты, которое накрыло меня, стоило тебе уйти вчера.

Я упираюсь ладонями в мокрую стену и опускаю голову, позволяя кипятку бить по затылку и плечам. Пар заполняет кабину, создавая душный кокон, в котором остаемся только я и мои навязчивые мысли.

Закрываю глаза, и темнота под веками мгновенно рисует твой образ. Тот свет в твоем окне… Чем ты сейчас занята? Расчесываешь волосы? Читаешь? Или, может быть, тоже думаешь обо мне?

Мыльная пена стекает по груди, но в своем воображении я чувствую не воду, а текстуру твоей кожи. Гладкая, теплая, живая. Вчера ты была так близко, что я мог бы протянуть руку и прижать тебя к себе. Но я сдержался. А сейчас, в одиночестве, сдерживаться было не нужно.

Фантазия вспыхивает яркой болезненной вспышкой. Я представляю, как ты стоишь здесь, под этими струями, обнаженная и прижатая ко мне. Мои руки скользят по твоим плечам, сжимая их до синяков.

Голод скрутил желудок.

Я представляю, как наклоняюсь к твоей шее и вдыхаю аромат твоего тела. Мои губы раздвигаются, зубы касаются нежной кожи над ключицей. Я чувствую сопротивление плоти, ее упругость. Какая ты на вкус? Соленая, как море? Или сладкая, как запретный плод?

Мысль о том, чтобы прикусить твою кожу, прорвать этот тонкий барьер и ощутить тебя на языке, заставляет мое дыхание сбиться. Это безумное наваждение. Я хочу поглотить тебя, чтобы ты никогда больше не смогла уйти, чтобы ты навсегда растворилась во мне.

— Ты должна быть моей, — шепчу я, и слова тонут в гуле воды, растворяясь в облаке пара.

Рука скользит вниз по животу, пальцы опускаются еще ниже, к основанию живота, где уже пульсирует плотное, налитое кровью тепло. Образ того, как я пробую твою плоть, смешивается с животным желанием, становясь невыносимо острым. Я стою под обжигающим душем, смывая с себя запах еды, но позволяя тьме внутри расцветать все пышнее. Ты — мой десерт, мое главное блюдо, мой единственный голод, который я когда-либо хотел утолить до дна, до самых костей.

Вода барабанит по спине, оставляя красные пятна, но настоящий пожар бушует глубже, под кожей, в том месте, где сходятся страх и ярость.

Я обхватываю себя, уже твердого и горячего, и скольжу вверх. Дыхание становится рваным, отражаясь от потрескавшейся кафельной плитки эхом моего одинокого безумия. Закрываю глаза так крепко, что перед взором плывут и лопаются красные и фиолетовые круги, и в этом пульсирующем багровом тумане есть только ты. Не идеализированный образ, а конкретный, осязаемый: твое запястье, тонкая кость под кожей, твоя улыбка, обращенная ко мне, ямочки на щеках, и твоя спина.

Я представляю, как ты выгибаешься в моих руках от моей ненасытности.

Пальцы скользят по набухшей головке, собирая капли влаги, уже выступившие на ее щели, смешивая их со струями душа. Каждое движение, каждый проход ладони от основания к кончику, приближает меня к той грани, где воображаемое становится на секунду плотью, где я наконец-то забираю то, что считаю своим по праву этой жгучей потребности.

Воздух в ванной становится густым. Плитка холодная под прислоненным лбом, но внутри меня лихорадочный жар, который вот-вот найдет свой взрывной выход в судорожном толчке бедер и горячей разрядке в кулаке.

В этой фантазии нет места отказам.

Я воображаю, как мои пальцы впиваются в твою плоть, оставляя следы. Мысль о том, как мои зубы смыкаются на твоем плече, прорывая оборону, доводя нас обоих до исступления, и заставляет голову кружиться.

Напряжение внизу живота скручивается в болезненный узел, требуя немедленной разрядки. Моя рука сжимается так крепко, что пальцы впиваются в горячую напряженную плоть. Боль от сжатия смешивается с нарастающим, невыносимым давлением в самой чувствительной точке, где каждый нерв кричит о скорой развязке.

Я хочу не просто обладать тобой, мое Искушение. Я хочу впитать тебя, стереть границы между нашими телами самым порочным способом.

Запрокидываю голову, хватая ртом влажный воздух, и сдавленный, хриплый стон вырывается из горла, смешиваясь с шумом воды. Ритм руки становится хаотичным, неистовым. Большой палец яростно трется по мокрой щели на кончике, и это последнее, невыносимо острое ощущение становится спусковым крючком.

В момент пика мне почти кажется, что я чувствую этот желанный привкус во рту. И вырывается первая горячая волна, бьет судорожной пульсацией по ладони и тут же смывается струей душа. За ней — вторая, третья, менее интенсивные, но все такие же выжимающие из меня все, до последней капли. Резкая вспышка пронзает тело, заставив колени подогнуться, и я с силой упираюсь лбом в холодный мокрый кафель, пока последние спазмы вытряхивают из меня остатки спермы, оставляя после себя лишь пустоту в голове.

Я стою, тяжело дыша, пока остаточные волны дрожи проходят по мышцам. Вода уносит все в слив, но она не может смыть мою одержимость. Разрядка принесла лишь минутное облегчение, за которым последовало пугающее осознание: теперь я хочу тебя еще сильнее, чем прежде.

* * *

После проведенного в полном одиночестве ужина я иду по холодному ламинату в свою комнату. Не включаю свет, ограничившись только старой настольной лампой с зеленым абажуром. Она отбрасывает конус желтого света на стол.

Я подхожу к окну. Отодвигаю штору ровно настолько, чтобы видеть, что снаружи, но самому при этом оставаясь невидимым. За стеклом темная ночь. Фонари во дворе уже тускло горят, освещая тихую улицу. А напротив, совсем недалеко, светится твое окно.

Сердце, только утихшее, снова начинает биться тяжело и глухо где-то под ребрами. Я впитываю взглядом этот прямоугольник света. Твоя комната. Легкие, полупрозрачные занавески. Я знаю каждую их складку. Тень за тканью колышется, вытягивается, обретает форму. Дыхание замирает в груди. Я почти прижимаюсь лбом к холодному стеклу, и холод проникает в кожу, но внутри все горит.

Ты выходишь из глубины комнаты к окну. В простой хлопковой майке и коротких шортах. Тянешься, запрокидываешь голову. Линия твоей шеи в мягком свете лампы кажется невероятно хрупкой. В горле у меня пересыхает. Ты что-то ищешь на подоконнике, склонив голову набок. Свет ложится на твое плечо, на изгиб ключицы, на мягкую линию предплечья. Я смотрю на тонкую кожу на внутренней стороне твоего запястья. Язык сам проводит по губам. Почти чувствую нежную и теплую текстуру. Представляю, как мои зубы смыкаются почти ласково на этой мягкой плоти. Как кожа сначала сопротивляется, а потом поддается. Открывает тайну вкуса, скрытую под ней.

Ты берешь стакан воды с подоконника и делаешь глоток. Слежу, как влага блестит на твоей нижней губе, как работают мышцы горла при глотке. Мои собственные пальцы сжимаются в кулаки. Ты отходишь в центр комнаты, в самую яркую зону света.

И начинаешь раздеваться.

Сначала ты снимаешь майку, перехватывая ее за край и стягивая через голову. Твои волосы на мгновение рассыпаются по плечам беспорядочной, огненной волной. Свет падает на твою спину, очерчивая линию позвоночника.

Я задерживаю дыхание.

Ты поворачиваешься боком, чтобы бросить майку на стул. И я вижу твою грудь с розовыми сосками. Мягкий, плавный изгиб, начинающийся чуть ниже ключицы. Кожа там выглядит невероятно гладкой, бархатистой даже на таком расстоянии, будто впитавшей весь мягкий свет комнаты. Я почти чувствую ее на кончиках своих пальцев — ту упругую, податливую гладкость, которая чуть прохладнее на поверхности и таит под собой глубокое, сокровенное тепло. А под самым изгибом ложится тень. Мой взгляд прилипает к этой линии света и тьмы. Я представляю, как мои губы, а затем и зубы, касаются именно этой границы. Как кожа там должна быть особенно нежной, особенно ароматной. Как она, должно быть, теплеет и слегка покрывается мурашками от прикосновения.

Ты движешься, твоя грудь слегка колышется. А потом надеваешь бюстгальтер, и тонкая ткань приподнимает и обрамляет мягкую тяжесть.

Голод внутри меня становится невыносимым. Ты словно прячешь сокровище, и это действие для меня самое сладостное и самое мучительное оскорбление одновременно.

Ты наклоняешься, чтобы снять шорты. Мышцы на твоих бедрах напрягаются, кожа натягивается. Я вижу изгиб ягодиц. Каждый сантиметр обнажающейся плоти — это удар по моему самоконтролю. Я представляю, как мои ладони ложатся на эту теплую кожу, как пальцы впиваются в нее, оставляя следы. Как я прижимаюсь губами к самой чувствительной точке на твоей шее и чувствую, как ты вся вздрагиваешь.

Ты выпрямляешься на несколько секунд. Стоишь перед зеркалом, склонив голову и поправляя волосы. Ты не худышка. Свет ласкает плавный изгиб твоего мягко выпуклого живота, скользит ниже, к треугольнику рыжеватых, чуть вьющихся волос на лобке — яркому, медному пятну, контрастирующему с более светлым оттенком кожи. Этот пучок кажется самым откровенным и интимным штрихом во всей этой чудесной картине. На боках, там, где они встречаются с бедрами, лежат нежные, едва заметные складки. Твои бедра полные и округлые.

Ты прекрасна в этой наготе. Как спелый плод, сорванный с ветки и ждущий, когда его попробуют.

Мой рот наполняется слюной. Это неконтролируемый рефлекс. Мой язык вдавливается в нёбо, представляя вкус теплой кожи с легкой солоноватостью у основания шеи. Я хочу ощутить эту мягкость целиком — губами, зубами, языком. Утонуть в ней.

Ты идешь к шкафу. И начинаешь одеваться, пряча то, что должно принадлежать мне. То, что я уже мысленно присвоил. Надеваешь джинсы, с трудом втискивая в них бедра, и эта борьба с тканью заставляет меня стиснуть зубы. Потом темную кофту, которая облегает твою грудь, подчеркивая ее форму, которую я только что видел. Ты собираешь волосы в высокий хвост, обнажая шею, и наносишь что-то на губы.

Ты собираешься куда-то. Куда? Может быть, на свидание?

Мысль пронзает меня, как ледяная игла. Острая и ядовитая ревность смешивается с голодом, создавая гремучую смесь. Моя рука сама тянется к стеклу, пальцы распластываются по холодной поверхности, как будто я могу протянуть их через двор, через стекло, схватить тебя за это запястье и втянуть обратно, в тень, где ты в безопасности. Где ты принадлежишь только моему взгляду.

Ты берешь сумку, смотришься в зеркало и улыбаешься своему отражению. И гасишь свет. Прямоугольник света исчезает, растворяясь во тьме.

Я отступаю от своего окна в темноту комнаты. Пустота после твоего ухода приносит физическую боль. Но под ней клокочет что-то новое. Собственнический гнев. Страх, что тебя могут коснуться другие руки. Посторонние губы.

Я должен этому помешать.

Потому что ты только моя.

И с этими мыслями я накидываю на себя кожаную куртку и выбегаю из комнаты.

VII. АЙШЕР

На дворе — тихая и пустая ночь.

Наша улица длинная и прямая, уставленная редкими домиками с темными окнами. Фонари горят через один, отбрасывая на асфальт желтые размытые круги света. Воздух теплый и неподвижный, пахнущий скошенной травой и пыльным асфальтом. Здесь ни души. Ни звука, кроме стрекотания сверчков и редкого лая собаки вдалеке.

Я замираю в тени своего крыльца, вжимаясь в стену, и вижу тебя.

Ты уже почти в конце улицы, под последним работающим фонарем на повороте. Твоя фигура в свете кажется маленькой и хрупкой. Ты идешь неспешно, слегка покачивая сумкой, и сворачиваешь за угол, на параллельную улицу, такую же темную и безлюдную.

Ты идешь куда-то пешком? Без своей машины? Интересно, куда ты?

Сердце колотится чаще. Я отталкиваюсь от стены и двигаюсь следом. Ступаю бесшумно по мягкой траве у края тротуара, избегая освещенных участков. Мои ботинки почти не издают звука на асфальте. Я словно тень, скользящая от одного островка тьмы к другому.

Ты идешь, не оглядываясь. Твой путь ведет вглубь спального района, к небольшому парку. Я сокращаю дистанцию, оставаясь в темноте. Когда ты проходишь мимо чьего-то гаража, свет от уличного фонаря на мгновение выхватывает твой профиль. Ты выглядишь такой беззащитной. И тебе определенно не следует гулять поздно ночью на безлюдной улице. Кто знает, кто тебе может встретиться на пути?

Мы пересекаем еще одну улицу. Ты сворачиваешь на аллею, ведущую к парку. Я останавливаюсь у края, за стволом большого клена, и просто наблюдаю. Ты направляешься к полю, к дальнему его краю, где трава выше.

Я замираю в двадцати шагах от тебя. Пальцы впиваются в грубую кору дерева. Ты останавливаешься, оглядываешься по сторонам. Ищешь кого-то? Потом расстилаешь на траве свой тонкий свитер и садишься. Достаешь из сумки книгу и открываешь ее.

Вот оно что… Ты просто хочешь почитать на природе? Но почему ночью?

Я почти не дышу. Глаза выедают тебя из темноты. Ты одна. Пока что одна.

Но, может, ты все же ждешь кого-то? Кого-то, кто придет чуть позже? Возможно. Никто ведь не приходит сюда ночью, просто чтобы почитать. Это абсурд.

Каждая минута, что ты сидишь там, погруженная в строки — это пытка для меня. Я всматриваюсь в темноту за твоей спиной, в просветы между деревьями. Жду, когда из мрака выступит чья-то фигура. Когда раздастся шелест шагов, и ты поднимешь голову, и на твоем лице расцветет улыбка. Та, которую я видел в окне.

Улыбка не мне.

Я представляю, как он подходит. Как садится рядом. Как его плечо касается твоего. Как он заглядывает тебе в книгу и что-то шепчет на ухо. Как ты смеешься тихим, смущенным смехом. Как его рука ложится поверх твоей на странице… а потом медленно, так медленно, скользит по твоей руке, к локтю, к плечу…

Меня разъедает кислота ревности. Разъедает все изнутри, оставляя только черную, ядовитую пустоту и одно желание: уничтожить. Уничтожить того, кто посмеет. Уничтожить саму возможность.

Ты переворачиваешь страницу. Ты все еще одна, а я все еще стою за деревом и наблюдаю за тобой. Неужели ты пришла раньше, чтобы подготовиться? Чтобы настроиться?

Я не могу больше этого выносить. Это ожидание хуже всего. Каждая твоя улыбка, адресованная вымышленным персонажам в книге, крадется у меня. Каждый твой спокойный вздох — это предательство.

Глубоко и беззвучно вздыхаю и отрываю ладони от коры. Пора положить конец этому фарсу. Пора показать тебе, что ночь, и парк, и ты сама — не для него.

Я делаю первый шаг из-за дерева. Трава приглушает звук. Иду прямо к тебе, все еще невидимый в тени. Ты не слышишь. Ты все еще в своей книге, в своем глупом, наивном ожидании.

Второй шаг. Третий. Расстояние между нами тает. Десять шагов. Пять…

Ты переворачиваешь страницу и вздыхаешь. О чем же этот вздох? О судьбе героини? Или ты скучаешь? Считаешь минуты до его прихода?

Я останавливаюсь в трех шагах от края твоего свитера. Ты не чувствуешь. Твое внимание там, в выдуманном мире, пока настоящий мир стоит у тебя прямо за спиной.

Ветерок, которого до этого не было, вдруг качнул верхушку травы. Прохладная струя скользит по моему лицу. И, как по сигналу, ты поднимаешь голову и смотришь в темноту перед собой, туда, где начинается чаща. Прислушиваешься.

Я замираю. Если ты обернешься сейчас, ты увидишь меня. Но ты не оборачиваешься. Просто о чем-то думаешь. Это жест нервозности. Ты ждешь, и ожидание становится некомфортным.

Он задерживается, — думаю я, и эта мысль оказывается сладкой. Может, этот «он» не придет. Может, передумал. Может, он такой же ненадежный, как и все другие люди.

Но тут ты делаешь нечто невыносимое. Откладываешь книгу в сторону, на траву, и достаешь из кармана джинсов маленькое зеркальце. Поправляешь волосы, проводишь пальцем по нижней губе, будто стирая невидимую пылинку. Готовишься. Для него.

Этот простой, женственный жест прожигает меня насквозь. Вся та кислота ревности, что клокотала внутри, мгновенно испаряется, оставляя после себя чистый гнев.

Ты не просто ждешь. Ты готовишься для него. Прихорашиваешься. В темноте. В пустом поле. Для кого-то, кто, возможно, даже не придет.

Я делаю последний шаг. Моя тень накрывает тебя, падая на раскрытую книгу и твой свитер, заливая твой маленький островок света непроглядной чернотой.

Ты замираешь. Зеркальце выскальзывает из твоих пальцев и падает в траву беззвучно. Ты не кричишь. Не дышишь. Ты просто сидишь, скованная внезапным, ужасом или просто удивлением, понимая, что ты не одна уже несколько минут. Что за тобой наблюдали.

Очень медленно ты начинаешь поворачивать голову. Твое лицо вполоборота, расширенные глаза ловят лунный свет. Они ищут меня в темноте, но видят только неясный силуэт, заслоняющий звезды.

— Кто ты? — На удивление твой голос не кажется напуганным.

Я не отвечаю. Просто смотрю, наслаждаясь твоим видом. Ты такая красивая, мое Искушение. И эта красота не может быть погублена. Я не позволю.

Приближаюсь и опускаюсь на корточки перед тобой. Теперь мы на одном уровне.

— Айшер? — узнаешь меня ты.

На душе становится тепло от того, как твой голос произносит мое имя.

— Ты кого-то ждешь? — спрашиваю я.

Твои глаза щурятся, как будто ты не уверена в том, что это действительно я и тебе не показалось. Дышишь часто-часто.

— Почему ты здесь одна? — продолжаю я. — Это опасно.

Ты улыбаешься.

— Но ты ведь здесь, Айшер. Значит, я в безопасности. Не правда ли?

Твоя улыбка нежная, чуть растерянная, и в ней столько глупого, слепого доверия, что у меня на мгновение перехватывает дыхание.

О, моя наивная. Моя прекрасная, глупая девочка. Ты даже не представляешь, насколько ты права. И насколько — ужасно неправа.

Тепло от твоих слов растекается по груди. Ты видишь во мне защитника. И это… это так близко к правде, что почти ею и является. Просто ты не видишь стен самой крепости. Не понимаешь, что ворота уже захлопнулись.

— Да, — выдыхаю я, и голос мой звучит хрипло от нахлынувшего чувства. — Ты в безопасности. Пока я здесь. Всегда, когда я здесь.

Не отвожу взгляда. Ловлю твою улыбку, впитываю ее, как единственный источник света в этой темной осенней ночи. Ты расслабляешься. Видишь во мне знакомое лицо, а не угрозу. Ты даже слегка откидываешься назад, опираясь на локти, и твоя поза становится менее скованной.

— Просто не могла уснуть, — говоришь ты, глядя куда-то поверх моего плеча на звезды. — Дома душно. А тут тихо. И пахнет травой… как в детстве.

Ты говоришь это так просто, будто и правда пришла сюда только за этим. Будто не было того тайного, крадущегося ожидания, которое я читал в каждом твоем движении.

Ты лжешь мне? Прямо сейчас? И от этой лжи снова закипает что-то темное и едкое.

— Одной все равно не стоит, — говорю я. — Мир полон нехороших людей. Они могут увидеть тебя такую. Одну.

Я произношу это, наблюдая за твоим лицом. Ищу тень вины, намек на то, что мои слова попали в цель. Но ты лишь пожимаешь плечами, и это движение заставляет ткань твоей кофты немного натянуться.

— Никого тут нет. Кроме нас.

Кроме нас. Эти два слова звучат для меня как молитва и как клятва одновременно. Да. Кроме нас. Так и должно быть. Всегда.

— Сейчас — да, — соглашаюсь я. — А пять минут назад? А через пять минут? — Я делаю паузу, давая тебе представить эти тени, которые могли бы материализоваться из темноты вместо меня. — Ты не можешь быть так безрассудна.

Ты смотришь на меня, и твоя улыбка немного меркнет, сменяясь легким раздражением. Тебе не нравится этот тон нравоучений. Ты считаешь, что ты уже достаточно взрослая и сама решаешь, где тебе быть.

— Айшер, я просто хотела побыть одна.

Слово «одна» режет мне слух.

— Ты не одна, — поправляю я тихо. — Ты никогда не будешь одна. Потому что я всегда буду рядом. Чтобы убедиться, что с тобой все в порядке.

На твоих губах снова возникает улыбка. На этот раз она мягче и сильнее.

Ты опускаешь взгляд на мои губы, и мне становится тяжелее размышлять от этого. Тебе удается смущать меня, мое Искушение. Это так странно.

— Ты со всеми так заботлив? — спрашиваешь ты, притягивая к своей груди коленки. — Это довольно мило для парня, что часто молчит.

Что, если я приглашу тебя к себе? Сейчас. Согласишься ли ты прийти? И остаться?

Я молчу дольше, чем нужно. Просто смотрю на тебя, пытаясь прочитать в твоих глазах насмешку, игру или что-то еще.

— Нет, — наконец выдавливаю я. — Не со всеми.

— И чем же я заслужила твою заботу?

— Тем, что просто существуешь, — отвечаю я, и слова кажутся неуклюжими, слишком прямыми на фоне твоего легкого тона. Ненавижу эту неуклюжесть.

Тишина, наполненная стрекотом сверчков и биением моей крови в висках, становится невыносимой.

— Молчание не значит безразличие, — говорю я. — Оно значит наблюдение. Я многое видел. Многое понял. И я понял тебя.

Твоя улыбка немного уходит, но ты продолжаешь смотреть мне в глаза, делая меня ужасно уязвимым.

— Ты пришла сюда не только читать, — продолжаю я, уже увереннее. Глаза не отпускают твои. — Ты пришла, потому что тебе одиноко в четырех стенах, правда? Потому что мир за окном кажется слишком громким и слишком пустым одновременно. И тишина этого поля… она кажется лучше.

Я вижу, как в твоих глазах появляется удивление. А потом ты опускаешь голову и внезапно касаешься моей руки. По телу пробегает волна мурашек от этого прикосновения, и в груди снова вспыхивает пламя желания.

— Когда я говорила, что ты не такой, как другие парни, я не ошиблась, — говоришь ты. — На самом деле ты прав. Я не просто читать пришла сюда. Я жду кое-кого.

Твоя поза снова начинает казаться напряженной.

— Кого? — интересуюсь я.

— Одного парня с библиотеки, в которой я работаю, — говоришь ты, и твой взгляд скользит мимо меня, в сторону тропинки. Ты даже не пытаешься скрыть это. Ты выпускаешь мою руку, и там, где секунду назад было тепло твоего прикосновения, теперь зияет холодная, обжигающая пустота. — У нас должно было пройти свидание здесь, но, кажется, он опаздывает. Или просто не придет.

Слова летят в меня, как камни, и бьют в лицо.

Библиотека… Неужели у тебя есть жизнь, о которой я не знал? Место, куда ты ходишь каждый день. Где ты улыбаешься другим. Где ты работаешь. Вот, куда ты ходишь по утрам, ровно в восемь тридцать пять, всегда в мешковатом свитере, джинсах и с коричневой сумкой. И там, среди пыльных стеллажей и тихих читальных залов, ты встретила кого-то.

Парня.

Безликое, ублюдочное слово. Оно описывает любого.

Эта мысль прожигает меня насквозь, как раскаленное железо. Ты выбрала это место, эту ночь, эту луну… для него. Ты готовилась. Поправляла волосы. Смотрела в зеркальце. Все это… для него.

Ревность заливает все внутри, выедая мягкие ткани. Она превращает воздух, который я вдыхаю, в едкий дым. В горле стоит горький, как желчь, ком.

Я смотрю на тебя. Ты все еще поглядываешь в ту сторону и ждешь. Напряженная, но уже с легкой тенью разочарования на лице, а я весь горю от злости рядом с тобой.

— Свидание, — шепчу я. Слово выходит хриплым и разорванным.

Я встаю. Движение дается с трудом, будто мои суставы заржавели. Я возвышаюсь над тобой, и теперь моя тень накрывает тебя целиком.

— Тогда не буду мешать вам.

Он собирается трогать тебя? Его руки уже были на тебе? Или только собираются? Он смел думать о тебе так, как думаю я?

Почему ты пригласила его сюда? Ночью.

Ты должна быть только моей, мое Искушение! Ты уже стала моей!

Я уже почти растворяюсь в тени деревьев, когда оборачиваюсь в последний раз. Ты сидишь, поджав колени, маленькая и потерянная в огромном темном поле.

— Удачи, — говорю я тихо, так, чтобы ветер донес до тебя лишь шепот. И так, чтобы ты не уловила в моем голосе обиду.

А сам уже иду.

Ты наверняка думаешь, что я просто вернусь домой, позволив какому-то парню остаться с тобой наедине. Но, разумеется, это не так. Я только делаю вид, что ухожу, тогда как сам дожидаюсь, пока ты вернешься к своему ожиданию и книге, забыв обо мне, чтобы спрятаться. И наблюдать за вами обоими.

Я должен знать о нем все. Знать, почему ты выбрала его. Почему ты согласилась встретиться с ним ночью в парке? Чем же он так тебя привлек?

Отойдя в тень, — туда, куда не падает свет от фонаря, — я прячусь за толстым стволом дерева. Уверен, меня совсем не видно, и парень, который вот-вот появится, меня тоже не заметит.

Ты опускаешь голову и снова проходишься по страницам книги, окунаясь головой в чтение. Меня беспокоит даже то, что ты так увлечена какими-то вымышленными персонажами, пока я здесь, живой и настоящий, в тьме умираю от безумия, мечтая о тебе рядом с собой. Как же ты со мной жестока, мое Искушение.

Проходит минут пять, прежде чем что-то начинает меняться.

Свет фонаря выхватывает мужскую высокую фигуру. Она приближается к тебе, и, заметив ее, ты встаешь, чтобы поприветствовать гостя.

— Привет, — говорит он и улыбается.

— Привет, — отвечаешь ты и позволяешь ему поцеловать тебя в щеку.

Я сгораю на месте, глядя на это. Мне хочется вырвать ему губы, которые посмели тебя коснуться.

— Что читаешь? — спрашивает парень, кивнув в сторону твоей книги. Я уверен, его это не интересует искренне. Он просто хочет занять тебя.

— «Преступление и наказание».

— Ух ты. И о чем эта книга? — Он делает шаг ближе.

— О совести, — говоришь ты тихо. — О том, что можно убить человека и остаться в живых. Но нельзя убить в себе мысль о том, что ты это сделал. Она съедает изнутри, как кислота. — Делаешь паузу и снова смотришь на него, и твой взгляд теперь прямой и пронзительный. — А еще о том, что наказание — это не тюрьма, а ты сам. Твоя собственная голова. И сбежать от него невозможно.

Парень молчит, и я по одному его лицу понимаю, что его это ничуть не впечатлило. Он выглядит как один из тех, кого мало волнует литература, и больше — бессмысленные ситкомы или комиксы. Его взгляд скользит по обложке, потом возвращается к тебе, и в уголках его губ играет снисходительная полуулыбка.

— Звучит… мрачновато, — наконец говорит он, пожимая плечами. — Я бы заскучал. Жизнь и так сложная штука, зачем еще и в книгах страдать?

Он делает еще один шаг, сокращая дистанцию до неприличной.

— Может, лучше поговорим о чем-нибудь другом? О любви, например, — его голос становится ниже. — Куда интереснее, чем копаться в чьей-то больной голове.

Я чувствую, как во мне закипает ярость. Он просто отмахнулся. Свел твои слова, твою мысль, всю эту сложную, хрупкую вселенную внутри тебя к простому «мрачновато». Как будто это просто плохая погода, от которой можно спрятаться.

Он протягивает руку, чтобы коснуться твоей. Этот жест вот-вот станет последней каплей для меня.

Но я продолжаю стоять на месте. Мне не за чем выходить и разбираться с происходящим сейчас. Возможно, тебе это не понравится и ты расстроишься. Или разозлишься. Действовать нужно иначе. Не в открытую.

Сегодня на одного человека в твоей жизни станет меньше, мое Искушение, и я позабочусь об этом.

VIII. АЙШЕР

Холодильник тихо гудит на фоне.

Вода льется сначала холодная, потом теплая. Я намыливаю грязные от земли руки мылом, пахнущим хвойным лесом. Тщательно промываю каждый палец, ладони, пространство под ногтями. Вода смывает пену, унося ее в слив. Я вытираю руки полотенцем и вешаю его ровно на крючок.

Меня одолевает жажда, и я хватаю стакан, в который набираю воду из фильтра. Пью медленно, глядя в темное окно, где отражается моя собственная спокойная тень.

Все в порядке. Все на своих местах.

Ставлю стакан в раковину. Иду по коридору. Паркет слегка поскрипывает под ногами. Мои шаги ровны и неторопливы, как и то чувство, что поселилось у меня в душе.

Рука тянется к выключателю в ванной, но останавливается в сантиметре от него. Через матовое стекло пробивается тусклый свет уличного фонаря. Думаю, этого достаточно.

Я толкаю дверь.

Воздух здесь другой. Гуще. Тяжелее. Пахнет медью, сырой землей и чем-то сладковато-приторным, что щекочет заднюю стенку гортани.

Я делаю шаг внутрь.

Он лежит в ванне.

Его спина прижата к холодному акрилу, голова запрокинута на бортик, так что лицо обращено к потолку. Застывшие глаза открыты. В тусклом свете они не отражают ничего, кроме влажной пленки. Как у рыбы на прилавке.

Его рубашка темна и тяжела. Она впитала в себя так много крови, что прилипла к телу, обрисовывая каждый мускул. Цвет черно-бордовый, как старый, засохший бургундский соус. Одна его рука свесилась за борт, пальцы почти касаются кафеля. Кончики его пальцев неестественно бледны. Рот широко открыт и заполнен до самых краев землей. Влажной, плотно утрамбованной черной землей, из которой торчат мелкие камешки и бледный, обломанный корешок какого-то растения. Она выпирает из его губ, лежит на языке, забита в горло. Как будто он пытался проглотить целый пласт почвы.

Или как будто ее в него втиснули. Насильно.

В ванной стоит абсолютная тишина. Нет даже звука капающей воды.

Я стою и смотрю на свою работу. На детали.

Все на своих местах.

Я наклоняюсь и поправляю его свисающую руку, чтобы она не мешала открывать дверцу шкафчика. Потом выпрямляюсь, бросаю последний взгляд на свое творение. На эту переполненную землей немоту.

«Мрачновато», — звучит у меня в голове его голос.

Уголки моих губ сами собой ползут вверх.

Да. Теперь достаточно мрачно.

Тишина после ритуала с землей приятна, но это только первый акт. Первое наказание. Но его тело цело. А целое тело — это улика, проблема и неаккуратность.

Он украл твой поцелуй, который должен был принадлежать мне одному. Он осквернил святыню. Просто заставить его замолчать мало. Нужно стереть его самого.

Я выхожу из ванной и приношу старый, прорезиненный фартук. Надеваю поверх него прозрачный дождевик, натягиваю желтые перчатки, завалявшиеся в нижнем ящике. Подготавливаю инструменты: нож с узким, гибким лезвием, ножовка по металлу, столярное долото и молоток и садовые сучкорезы. Для того, чтобы все это притащить сюда, мне приходится пройтись по всему дому и кладовке.

Начинаю с того, что проще всего упаковать и что несет главное оскорбление — с рук. Сучкорезы с хрустом перекусывают запястья. Звук похож на сломанную ветку, только глуше. Кисти падают в оцинкованное ведро, которое я использую для мытья машины.

Ноги потребовали ножовки. Я пилю бедренные кости выше колена. Звук металла по кости получается сухой и скрежещущий. Мелкие опилки кости смешиваются с кровью. Я вспоминаю, как пилил этим же инструментом ветку, мешавшую спутниковой тарелке, однажды утром.

Туловище самое тяжелое.

Я переворачиваю его на живот на полиэтиленовой пленке, которой обычно заворачиваю бутерброды. Чтобы добраться до позвоночника, мне приходится разрезать кожу и мышцы спины острым ножом. Потом я вставляю лезвие ножовки между позвонками и начинаю пилить.

Это занимает намного больше времени, чем я ожидал. Пот течет по моему лбу до самого подбородка, заливая мне все лицо. Периодически я останавливаюсь, чтобы смывать литры крови, все льющиеся из порезов.

Теперь голова.

Земля во рту, смешанная со слюной и кровью, образовала грязную пасту. Я использую охотничий нож и молоток. Упираясь ножом в основание черепа и постукивая молотком по обуху, я медленно прорезаю связки и отделяю голову. Она падает с глухим стуком о дно ванны, заполненное кровью.

Грудную клетку я вскрываю, перекусывая ребра теми же сучкорезами. Каждый надлом отдается в костяшках пальцев резким и сухим треском. Под реберной решеткой открывается темная алая полость. От нее поднимается слабая дрожь пара.

Еще теплые внутренности — сердце с тусклым жиром аорты, печень, тяжелые мокрые доли легких — с глухим плеском падают в большое пластиковое ведро из-под краски. Они заполняют его почти до половины, образуя блестящую массу.

Беру две пластиковые бутылки «Drano». Сквозь прозрачные стенки виден густой, маслянистый гель цвета мутного меда. Откручиваю крышку первой. Химический пронзительно-едкий запах бьет в нос сразу. Он щиплет слизистую, заставляет сглотнуть.

Выливаю гель прямо на центр кровавой груды. Реакция начинается немедленно. Возникает низкое, яростное шипение. Гель «Drano» будто проваливается, вжимается во влажную плоть, и там, где он касается, ткань мгновенно белеет, как вареное мясо курицы. Белые пятна расползаются со скоростью горения, и из-под них тут же начинает сочиться пенистая, желтоватая жидкость.

Ведро становится теплым в моей руке, а через десять секунд пластик уже довольно горячий. Тонкие стенки слегка выгибаются от внутреннего давления, издавая напряженный скрип. Через полупрозрачный белый пластик видно, как вся масса приходит в движение: она медленно переворачивается сама в себе, как лава. Цвет меняется на глазах — от красного к грязно-розовому, потом к сплошному, однородному коричневому с желтыми, мыльными разводами.

Я навинчиваю крышку, звук становится приглушенным, переходя в глухое бульканье и непрерывное шипение. Запах теперь пробивается сквозь щели у ручки — смесь хлорной извести и горелого жира.

Я отступаю, упираясь спиной в холодный кафель. От ведра волнами идет слабое, сухое тепло. То, что было человеком, превращается внутри в едкую темную кашу.

Вернувшись на кухню, я хватаю большие черные мешки для мусора — самые плотные, какие есть в доме. Но я не доверяю им до конца. Поэтому каждый кусок сперва приходится завернуть в несколько слоев газеты и старой вощеной бумаги, а потом уже поместить в мешок и завязать его.

И по итогу кости конечностей и таза завернуты в газетные сводки, мягкие ткани туловища упакованы в вощеную бумагу и брошены в пакеты, а голова завернута в полотенце с выцветшим логотипом и затем помещена в двойной мешок.

Я иду на кухню и освобождаю место в морозильной камере. Вынимаю упаковки замороженной пиццы, овощей и немного мяса. Складываю все в раковину. Полки морозилки потеют от теплого воздуха. Тяжелые свертки с костями я кладу на дно, а объемные пакеты с мягкими тканями — сверху. Ведро с внутренностями, тщательно обмотанное скотчем, временно занимает угол, рядом с раковиной.

Смотрю на часы. Цифры светятся в полумраке кухни: 4:17. Я простоял на ногах восемь часов подряд. Восемь часов непрерывного труда.

Возвращаюсь в ванную. Воздух здесь тяжелый, спертый, и пропитан запахом железа. Вода в ванне густая, цвета запекшейся вишни, почти черная, с маслянистым, радужным отливом на поверхности, где плавают отдельные, более светлые жировые пятна. В ее толще колышутся взвеси — нечеткие, волокнистые тени, похожие на размочаленные нитки.

Я беру пластиковый ковшик, и пленка на поверхности нарушается, когда я зачерпываю им немного воды. Она хлюпает в ведро тяжелой мутной субстанцией. Каждое зачерпывание поднимает со дна мелкие, зернистые частицы, которые оседают не сразу. Это занимает еще сколько-то времени. Я считаю. Рука от локтя до запястья ноет от однообразного движения. В конце выливаю все содержимое ведра несколькими подходами в унитаз и смываю.

Потом — сливное отверстие. Из него торчит спутанный комок — волосы, переплетенные с чем-то студенистым и серо-розовым. Я протыкаю его куском толстой проволоки, найденной в гараже, но он не проваливается, а сопротивляется, цепляясь за изгибы. Приходится вывинчивать, наматывая эту влажную, склизкую массу на конец проволоки, пока она не оторвется.

Теперь сама ванна. Я насыпаю целую гору порошка с хлоркой на влажную поверхность. Сухие, синеватые гранулы с шипением впитывают влагу, превращаясь в едкую кашицеобразную пасту, пахнущую удушающей химией, которая перебивает железо. Беру щетку на длинной ручке и начинаю тереть. Скрежет абразива по гладкой поверхности получается сухой. Затем под слоем пасты начинают проступать розовые разводы. От трения они становятся ярче, расползаются, превращаясь в бледно-розовые, почти прозрачные пленки, которые цепляются за акрил.

Я тру, упираясь всем телом, перенося вес с ноги на ногу. В плечах возникает глухое, жгучее онемение, сухожилия на запястьях ноют от напряжения. Хлорная пыль щиплет глаза и горло.

Смываю струей воды из гибкого шланга. Розовые разводы исчезают, но на месте самых стойких остаются тусклые матовые пятна.

Осматриваю стены и кафель. На белой плитке, на высоте метра от пола — темно-коричневые брызги. Я оттираю их той же щеткой. Только после четвертого захода с чистой водой они начинают бледнеть, оставляя после себя лишь легкие желтоватые подтеки, въевшиеся в затирку между плитками.

На занавеске для душа обнаруживаются мелкие точечные крапинки. Я срываю ее одним резким движением и бросаю в пустое ведро.

Инструменты лежат на полу. Я пускаю горячую воду и держу ножовку под струей. Прочищаю каждый «зуб» старой зубной щеткой с жесткой щетиной. Из пазов вымываются мелкие, волокнистые частицы. То же самое проделываю с сучкорезами. В шарнире, где сходятся лезвия, забилась серая волокнистая масса. Я разжимаю и сжимаю ручки, пока горячая вода и щетка не выковыривают последние крошки. Очищаю следом и нож с топором.

И приступаю к полу. Я вытираю все тряпками, которые потом летят в мусорный мешок вместе с моим фартуком и дождевиком, перепачканными кровью. Заливаю пол «Лизолом» из бутылки. Едкий сосновый запах вступает в схватку с медным ароматом крови и побеждает. Теперь пахнет больничным коридором.

Я выношу переполненный черный мешок вместе с головой в гараж и ставлю его рядом с другим мусором. Позже мне нужно будет решить, что с ним делать.

Когда я возвращаюсь домой, мои онемевшие руки дрожат от напряжения, но разум холоден и ясен, а на лице возникает легкая улыбка. Мне удалось избавить тебя от того, кто не заслуживает даже просто находиться рядом с тобой. И, возможно, ты будешь интересоваться, куда он делся. Но это уже будет не важно, мое Искушение. Его больше нет, как нет и угрозы причинить тебе вред. Никто не сможет разбить тебе сердце. Никогда.

И никто больше не скажет тебе тех отвратительных слов, что прозвучало из уст этого ублюдка.

Ты в полной безопасности.

Я сажусь на стул и устало вздыхаю. Представляю тебя. Твое лицо, твой смех, твою легкость, которой он так грубо угрожал. Он не заслуживал даже твоего взгляда, не то что права находиться рядом и дышать одним воздухом. И теперь он не сможет.

Возможно, завтра или через день ты будешь думать о нем и расстраиваться, вспоминая произошедшее. Мысль о твоем мимолетном огорчении на мгновение омрачает мое удовлетворение. Но это временная тень на солнце. Потому что это огорчение — ничто по сравнению с той болью, которую он мог бы тебе причинить в будущем.

Ты в полной безопасности, — повторяю я про себя как мантру. Пока я дышу, пока мое сердце бьется, никакая угроза не посмеет даже приблизиться к тебе.

Я вырезал ее. Я растворил ее. Я упаковал ее в черные мешки и спрятал подальше от тебя.

Я встаю и иду в гостиную. Останавливаюсь у дивана, на котором ты сидела, и опускаюсь на него, и кости с облегчением принимают привычное положение. Из груди вырывается глубокий вздох. По спине растекается приятная тяжесть. Только сейчас я осознаю, что насквозь промок. Моя влажная от пота футболка прилипла к коже. Я хватаю ее за края и одним резким движением срываю через голову, после чего швыряю на пол. Голую кожу обдает приятной прохладой. Воздух комнаты касается оголенного торса, и я чувствую каждую его струйку. Чувствую, как высыхает пот на плечах, как холодеет кожа на животе. Я закрываю глаза, откидываю голову на спинку дивана и просто дышу.

В тишине дома слышно только тиканье настенных часов на кухне и ровный гул холодильника. Никаких других звуков. Никакой угрозы. Только покой, который я организовал для тебя ценой этой ночи.

На моем лице снова появляется та же уверенная улыбка.

Все правильно. Все так, как должно было быть.

Я открываю глаза и смотрю в потолок. Завтра будет новый день. И ты проснешься в мире, который стал для тебя чуточку безопаснее. И даже не узнаешь, почему.

Но я буду знать. И этого достаточно.

* * *

Утро врезается в сознание глухой, разлитой ломотой болью, будто все тело прошлой ночью использовали как наковальню.

Я открываю глаза. Потолок плывет в сероватом предрассветном тумане.

Первое, что я осознаю, это то, как тяжелы мои руки, лежащие вдоль тела. Каждый сустав — в запястьях, локтях, плечах — ноет. Я пытаюсь сжать пальцы в кулак. Они слушаются с трудом. В голове всплывает память ощущений: упругое сопротивление плоти, скрежет зубьев ножовки о кость, отдача в кисть при каждом сильном ударе.

Я переворачиваюсь на бок. Спина отвечает резким протестом, мышцы вдоль позвоночника зажаты в тисках спазма, ведь я провел часы, сгорбившись над ванной, в неестественной и напряженной позе. Ноги тоже горят, особенно бедра и икры — от постоянного стояния и переноса тяжестей.

Будильник на тумбочке показывает 6:45. Пора собираться в колледж. Мысль о необходимости встать, одеться, вести машину и сидеть в аудитории кажется сейчас невыполнимой. Каждая клетка тела вопиет о том, чтобы остаться в постели.

Но я должен. Нормальность — это гарантия защиты. Любое отклонение от рутины может вызвать подозрения.

Боль на мгновение отступает, сменяясь тревожным электричеством, когда в голове вдруг проносится твое имя, Джолин. Ведь я сделал это ради тебя.

Со стоном я откидываю одеяло и поднимаюсь с кровати. Кости скрипят. Иду в ванную и принимаю душ. Под холодной водой тело немного оживает. Я смотрю на свои неконтролируемо дрожащие руки под струями, которые вчера были запачканы кровью, а потом потираю торс, плечи и шею — там, где ноет больше всего.

Одеваюсь на автомате: джинсы, чистая футболка, толстовка с капюшоном. Надеваю очки. Завтракать мне не хочется, поэтому я просто выпиваю стакан апельсинового сока, и кислота обжигает пустой желудок. Беру рюкзак с учебниками, хватаю ключи и выхожу из дома.

Утреннее солнце тут же бьет в глаза, заставляя щуриться.

Я иду к своей машине, припаркованной на подъездной дорожке и только засовываю ключ в замок, как вдруг слышу:

— Айшер?

Голос.

Твой голос. Легкий, музыкальный, чуть сонный.

Даже он в тебе очень вкусный.

Я замираю. Сердце, которое только что тяжело и лениво стучало в груди, вдруг делает резкий, болезненный толчок. Я медленно поворачиваюсь.

Ты стоишь на крыльце своего дома, готовая ехать, должно быть, на работу. Твои рыжие волосы собраны в аккуратный пучок, и когда ты начинаешь идти ко мне, на них играет утреннее солнце.

— Привет, — выдавливаю я.

— Ты вчера так быстро ушел, — говоришь ты и останавливаешься в нескольких шагах от меня. — Я обидела тебя чем-то?

Твой взгляд становится внимательным и изучающим, что начинает смущать меня. Я молчу, наслаждаясь твоим видом.

— Ты в порядке? — спрашиваешь ты, слегка нахмурившись. — Выглядишь… уставшим. Как будто не спал всю ночь.

Вся ночь. Разрезал, пилил, упаковывал. Ради тебя.

— Я возился в гараже, — вру я. — Заснул под утро, наверное, часа на два.

— Что ж, ясно. Будь осторожнее, — в твоем голосе звучит нотка заботы, и мне становится тепло на душе. Она для меня слаще любой музыки. — А то поранишься.

Если бы ты только знала, от чего я тебя уберег. Ты думаешь о царапинах, а я думаю о том, что вырезал из твоей жизни раковую опухоль.

— Подвезешь меня? — вдруг спрашиваешь ты. — До библиотеки.

Это не просьба. Это даже не вопрос в привычном смысле. В нем нет колебания, нет «если тебе не сложно» или «только если по пути». Ты говоришь это так, будто уже знаешь ответ.

Вся моя усталость, вся ломота в теле, весь тяжелый груз прошлой ночи мгновенно растворяются.

Ты будешь рядом. В моей машине. На десять, пятнадцать, а может, и двадцать минут, если будут пробки.

Мысль об этом действует на меня сильнее любого адреналина. Боль в мышцах отступает, сменяясь легким, приятным напряжением ожидания.

— Конечно, — отвечаю я.

Мы идем к машине, и я открываю пассажирскую дверь для тебя. Ты киваешь с благодарной улыбкой и скользишь на сиденье, ставя свою сумку на колени. Я обхожу машину, и каждый шаг отдается ноющей болью в бедрах, но сейчас это не имеет значения. Сажусь за руль, и пространство салона вдруг кажется мне намного меньше. Ты здесь. Твое дыхание и твой запах… И они снова будят во мне желание вкусить все это.

Я завожу двигатель.

— Спасибо, Айшер, — говоришь ты, пристегиваясь. — Моя девочка сегодня капризничает. А в библиотеку нужно срочно.

— Не за что, — говорю я, выезжая со двора. — Мне как раз по пути.

Это ложь. Колледж в другой стороне. Но какая разница? Ты попросила — этого достаточно.

Мы едем в тишине первые несколько минут. Я чувствую твой взгляд на своем профиле.

— Правда, ты очень бледный, — снова замечаешь ты, и в голосе слышится та же забота. — Точно все в порядке? Может, тебе нужно к врачу?

Я качаю головой, глядя на дорогу.

— Просто не выспался. Отосплюсь сегодня. Обещаю.

Я говорю это и думаю о том, что «отсыпаться» мне сегодня вряд ли придется. Нужно будет решить вопрос с содержимым морозилки. С ведром с внутренностями, залитых щелочью. И с мешком в гараже.

Но сейчас, с тобой рядом, эти мысли кажутся неважными.

— Ты даже не спросил, в какую библиотеку мне нужно, — улыбаешься ты, и в твоих глазах играют лукавые искорки.

Я перевожу взгляд с дороги на твое лицо. На эту улыбку. Она освещает тебя изнутри, делает твои глаза ярче и теплее. Получая неимоверное удовольствие от этого зрелища, я чувствую, как что-то внутри меня сжимается. Это парадоксальное, почти болезненное блаженство.

Мне хочется съесть даже ее. Твою улыбку. Мысль возникает внезапно. Я хочу приблизиться, ощутить тепло твоего дыхания и впитать. Вобрать в себя этот свет, эту жизненную силу, которая исходит от тебя. Почувствовать ее мягкий и нежный вкус на губах и языке. Удержать внутри, спрятать в самом темном и безопасном месте, куда никто и никогда не доберется, чтобы отнять. Сделать ее частью себя так же окончательно и бесповоротно, как я сделал частью мусорного мешка того, кто осмелился бы эту улыбку омрачать.

Я слегка наклоняю голову.

— Прости… Я… задумался.

— Ладно, поверю на слово. Можешь ехать на шоссе 22. В публичную библиотеку

Я киваю и плавно перестраиваюсь в правый ряд, готовясь к съезду на шоссе 22. Асфальт под колесами становится ровнее, шире, и мир за окном превращается в мелькающий поток ограждений, рекламных щитов и деревьев.

Ты откидываешься на подголовник, и солнечный свет, падающий через лобовое стекло, заливает твое лицо. Ты закрыла глаза, наслаждаясь теплом. Твои ресницы отбрасывают на щеки крошечные, трепещущие тени.

И прямо сейчас я хочу приложить палец к тому месту на твоей шее, где сонная артерия пульсирует под челюстью. Нежно. Просто чтобы почувствовать эту жизнь, бьющуюся прямо под поверхностью. А потом — чуть сильнее. Достаточно, чтобы ты почувствовала легкое давление и открыла глаза с немым вопросом. А я бы улыбнулся и сказал: «Просто проверяю».

Но в моей голове картина развивается дальше.

Я представляю, как мои пальцы смыкаются. Чтобы ощутить, как этот ритм ускоряется от непонимания, потом от легкой паники, как кровь начинает биться чаще, сильнее приливая к коже. Увидеть, как твои глаза темнеют и расширяются. Зафиксировать тот самый момент, когда удовольствие от твоей близости сменяется инстинктивным осознанием, что что-то не так.

Ты вздыхаешь, не открывая глаз, и твоя рука бессознательно тянется к шее, как будто ты почувствовала тяжесть моего взгляда. Трешь то самое место. По моей спине бегут мурашки.

Чувствуешь ли ты вес моих мыслей?

— Скоро будем? — спрашиваешь ты.

— Минут через семь, — отвечаю я хрипловато. — Если не будет пробок.

Ты открываешь глаза и переводишь взгляд в окно, при этом касаясь рукой прохладного стекла. В голове собираются хаотичные мысли. Я мог бы не отвозить тебя в библиотеку сейчас. Вместо этого я могу отвезти тебя к себе домой. Ты такая маленькая, что даже не смогла бы сопротивляться физически. Возможно, ты решила бы кричать и звать на помощь, но если я заткну тебе рот рукой, тебя никто не услышит.

Сейчас ты едешь в библиотеку. Неужели к тому, кого я распилил на части и засунул в морозилку вчера ночью? Ты ждешь новой встречи с ним?

Это так безрассудно, Джолин. Зачем тебе рисковать собой? Зачем тебе тратить на кого-то время? Ведь я жажду тебя. Прямо здесь, совсем близко. Изнываю от желания стать частью твоей жизни и присвоить себе. Умираю каждый день в мыслях о тебе.

Ты снова смотришь в окно, а я смотрю на отражение твоих глаз в стекле. Они такие ясные. Такие доверчивые. Ты не видишь, что сидишь рядом с пустотой, которая хочет заполниться тобой до краев. Ты думаешь о каком-то ничтожном свидании. А я думаю о том, как хрустят ребра под ножовкой. Как тихо становится потом.

Ты могла бы смотреть на меня так же, как смотришь сейчас на этот унылый пейзаж. С легкой грустью и ожиданием. Но вместо этого ты едешь туда, где его уже нет. Тратишь свое драгоценное время на труп.

Я мог бы рассказать тебе. Мог бы описать каждый момент. Как он сначала умолял, а потом просто хрипел. Как его глаза стали такими же стеклянными и пустыми, как выбитые окна в заброшенных цехах, когда я заталкивал ему в рот землю за его слова, чтобы он заткнулся.

Я мог бы сказать: «Он не придет, Джолин. Он никогда не придет» и посмотреть, как твое лицо изменится. Как понимание будет пробиваться сквозь недоверие. Как этот свет внутри тебя — тот самый, что я так хочу съесть, — начнет меркнуть, гасимый ужасом.

Но я молчу, ведь, если скажу, ты испугаешься. А если ты испугаешься, ты убежишь. И тогда все будет уже не так правильно. Я хочу, чтобы ты осталась. Чтобы ты однажды посмотрела на меня и увидела не того, кто рядом, а того, кто единственный о тебе позаботиться. Кто оставил тебе весь мир, очистив его от всего лишнего. От всего, что могло бы отвлечь, ранить и занять твои мысли.

Машина замедляется. Впереди — низкое кирпичное здание с вывеской «Платтсбург Паблик Лайбрари». Мы на месте.

— Приехали, — говорю я.

Ты оборачиваешься, и на твоем лице снова появляется эта улыбка. Та самая. Та, что я храню в глубине сердца.

— Спасибо, что подвез.

Я смотрю тебе прямо в глаза. В эти бездонные, доверчивые глаза.

Ты открываешь дверь и выходишь из машины, и твои запах с теплом покидают салон, делая его серым.

— Знаешь, Айшер, — вдруг начинаешь ты, наклонившись, — иногда мне кажется, ты видишь меня как-то… иначе. Чем все остальные.

А потом машешь рукой, разворачиваешься и уже уходишь к кирпичному зданию библиотеки.

Мое Искушение даже не представляет, насколько она права.

IX. АЙШЕР

Это воспоминание всегда начинается с запаха.

Сладковато-приторного, с кислинкой. Как забродивший джем, смешанный с запахом старого мяса и лекарств.

1983 год, дом родителей на севере Платтсбурга, холодный гараж…

А потом слышен звук. Сначала веселый лай. Резвый, звонкий и полный беззаботной радости. Лай Сэди. Золотистый ретривер, шерсть цвета пшеничного хлеба, теплый влажный нос и глаза, полные обожания.

Я снова в этом гараже. Здесь пахнет бензином, маслом и краской. Отец стоит у верстака, застеленного клеенкой. На клеенке лежат инструменты. Они блестят под светом мощной лампы, которую отец приспособил для работы.

Шестилетний я стою у двери, не в силах пошевелиться и зная, что будет. Я умолял, плакал, цеплялся за маму, но она лишь смотрела в стену мутными глазами и шептала: «Папа лучше знает».

— Подойди, Айшер Хейл, — говорит отец. — Настало время важного урока. Урока о сущности любви.

Я делаю шаг. Потом еще один. Мои ноги ватные. На краю верстака я вижу знакомый ошейник из потертой коричневой кожи.

— Мы любим то, что нам принадлежит, — начинает отец, как будто читая лекцию. — Собака. Она любит тебя безусловно. Это чистая, простая привязанность. Но что такое любовь на самом деле? Это желание единства. Полного и абсолютного. Как можно достичь единства с тем, кого любишь?

Он берет скальпель. Лезвие мелькает в солнечном свете.

— Через потребление. Через ассимиляцию. Ты не можешь просто гладить то, что любишь. Ты должен принять это внутрь. Сделать частью своей плоти и крови. Только тогда любовь станет вечной. Только тогда ничто не сможет ее отнять.

Он делает точный профессиональный разрез. Я жмурюсь, но отец тут же грубо берет меня за подбородок.

— Смотри. Если ты любишь, ты должен видеть все. Красоту и распад. Форму и содержание.

Это невыносимо, но я смотрю. Потому что это Сэди. И потому что приказ папы закон, вшитый в меня болью и страхом.

Процесс методичен. Отец не злится. Он сосредоточен, как алхимик, превращающий свинец в золото. Он отделяет, комментируя:

— Вот мускулатура задней лапы. Обрати внимание на структуру волокон… А это сердце. Мотор привязанности. Оно билось для тебя.

Его пальцы погружаются в теплую, влажную массу, которая уже не похожа на Сэди. Он оттягивает лоскут шкуры, и под ним открывается вязь жира и мышц темно-рубинового цвета, с тонкими белыми прожилками нервов и сухожилий.

Потом настает кульминация.

Отец отделяет небольшой кусок мышечной ткани с бедра. Аккуратный ломтик размером с печенье. Он кладет его на маленькую фарфоровую тарелку в горошек — на ту самую, с которой я ел праздничный торт на свой день рождения.

— Любовь требует жертвы, — говорит папа. — Но жертва должна быть добровольной. Со стороны того, кто любит. Ты любил Сэди?

Я, захлебываясь слезами, киваю.

— А он любил тебя?

Еще один кивок.

— Тогда прими его любовь. На физическом уровне. Сделай ее частью себя. Это будет акт милосердия. Ты сохранишь его внутри. Навсегда.

Он протягивает тарелку. На бледно-розовом ломтике мяса выступает много крови.

— Нет… — шепчу я.

— Ты глупый мальчишка, — голос отца становится ледяным. — Это завершение цикла. Ты накормил его. Он давал тебе свою преданность. Теперь он накормит тебя. Своей плотью. Это высшая форма благодарности. Единственная истинная форма обладания.

Рука отца подносит кусочек к моим губам. Я чувствую слабый, теплый, медный запах крови и едва уловимый, знакомый запах Сэди, запах шерсти и летней травы.

— Открой рот, сын. Прими дар любви.

Он берет меня за подбородок, сжимает так, что кости хрустят.

— Айшер Хейл! Открой рот!

Я пытаюсь сопротивляться и жмурюсь. Сила, с которой пальцы впиваются в мои челюсти, нечеловеческая. Боль заставляет меня вскрикнуть, и рот распахивается.

Отец быстрым, точным движением впихивает в глотку скользкий и теплый кусок мяса. Я пытаюсь выплюнуть, но отец сжимает мне нос и рот ладонью.

— Глотай, — звучит спокойный, не терпящий возражений приказ.

Нехватка воздуха. Паника. Рефлекс. Горло сжимается, потом судорожно подрагивает.

— Прожуй. Прочувствуй текстуру. Это плоть твоего друга. Энергия его прыжков, его веселого лая, его теплого дыхания у тебя на щеке. Все это теперь здесь.

Отец отпускает меня. Я падаю, давясь, пытаясь откашлять то, что теперь было внутри меня.

Навсегда.

Я просыпаюсь с этим вкусом во рту.

Он здесь, на моем языке — медный, теплый, с едва уловимым оттенком пыльной шерсти. Я пытаюсь сглотнуть, но слюна не смывает его. Он въелся намертво. Как тогда.

Это было наказанием шестилетнему мальчику за то, что его пес проник в машину отца во время дождя, чтобы укрыться, и запачкал все сиденье.

Я тяжело дышу, покрытый холодным потом, лежу и смотрю в потолок. Из-за уличного фонаря за окном тьма здесь серая и тяжелая. Моя рука сама прижимается к груди и давит на ребра.

Я поворачиваю голову в сторону окна, через которую всегда наблюдаю за тобой, но сейчас в твоем доме выключен весь свет, а во дворе — еще ночь.

С Сэди все было просто. Страшно, больно, противно, но просто. Это была простая любовь между человеком и питомцем. Ее я проглотил из страха и по принуждению. И открыл для себя тот темный закон отца.

Но ты, Джолин… Ты сложная. Человеческая. Та, о которой я мечтаю. Та, которую я хочу заслужить. Эта любовь в тысячу раз сильнее. И голод к тебе… Боже. Этот голод сводит с ума. Он не в желудке. Он в костях и в мозгу. Хочет не пищи, а слияния. Чтобы не было «я» и «ты». Чтобы было только «мы».

Я не хочу тебя убивать. Убийство — это конец и потеря. Я не могу снова потерять. Не могу. Я должен просто обладать.

Отец дал мне грязный, окровавленный ключ. Но он не дал инструкции к человеческому сердцу. Как проглотить душу? Как сделать частью себя не только плоть, но и этот твой острый ум, эту насмешку в уголках губ, этот огонь в глазах, который не гаснет даже у меня в голове и мыслях?

Ответ приходит сам. Выползает из той самой раны, что ноет у меня под ребрами.

Начать с плоти. Вкус твоей кожи, твоего тепла, твоей жизни — это первый шаг. Если я приму ее внутрь, твой дух последует за плотью. Ты войдешь в меня. Как Сэди вошел тогда.

Меня одолевает душевная тоска и физическая агония. Я люблю тебя так, что это разламывает мою грудную клетку. И единственное лекарство, единственный способ унять эту боль — сделать эту любовь безопасной и вечной. И совершить акт абсолютного принятия.

Логика безупречна. И от этого мое тело вдруг сходит с ума.

Я пытаюсь сесть. Меня должна вести ясная, холодная убежденность. Но ноги предают меня. Они подкашиваются, едва я переношу на них вес. И я сползаю с кровати на колени, на пол, и отползаю задом, пятясь, пока спина не упирается в угол комнаты и холодные обои.

Как тогда.

Я снова в углу. Шестилетний мальчик, который только что съел своего лучшего друга.

Меня одолевает дрожь. Сначала мелкая, потом сильнее. Она бьет меня, как ток. Зубы стучат, и я закусываю кулак, чтобы не закричать, но звук рвется наружу — хриплый, животный стон, которого я стыжусь.

И слезы. Они хлещут из глаз горячим соленым потоком. Я давлюсь ими. Всхлипы разрывают мне горло. Я плачу о Сэди, о его шершавом языке на моей ладони, о том, как он вилял хвостом, когда я выходил во двор, о его глазах и о его доверии, которое я предал самым чудовищным способом.

И я плачу о себе. О том мальчике, которого переделали. Которому внушили, что любовь — это акт потребления.

И я плачу о тебе.

О, Джолин. О том, что моя любовь к тебе обречена. Что я не могу любить тебя по-другому. Что все нежные мысли, все мечты о тебе в моей голове — это лишь сложная упаковка для того же старого, больного голода. Голода, который мне скормили вместе с мясом моего пса.

— Нет, — хриплю я и бьюсь затылком об стену. Тук. Тук. Тук. — Нет, нет, нет…

С ужасом перед самим собой. К пониманию, что я не могу это остановить. Что эта потребность сильнее меня и страха. Сильнее совести, которую, кажется, мне тоже когда-то скормили.

Я хочу тебя. Боже правый, как я хочу тебя. Всю. Чтобы ты стала моей кровью, моим дыханием, моими мыслями. Чтобы я никогда не боялся тебя потерять.

Война внутри стихает. Силы просто покидают меня. Слезы иссякают, и внутри остается лишь пустота.

Я, мокрый и разбитый, сижу в углу, обхватив себя за плечи, и просто дышу, пока воздух обжигает легкие. Спустя несколько минут я медленно поднимаюсь, скрипя суставами, и вытираю лицо ладонью. Она влажная и холодная.

— Я научусь любить тебя правильно, Джолин, — мой шепот хриплый, пропитанный слезами. — Не так, как любят все. Не так, чтобы можно было потерять. Я сохраню тебя. В единственном месте, откуда ничто не может сбежать.

Я говорю это как клятву самому себе. Себе и тебе.

Внутри готовится особое место для тебя. Оно уже не пустое. Оно полно моего стыда и моего отчаяния. Но, думаю, там найдется уголок и для чего-то светлого. Для твоего смеха, который я когда-нибудь, может быть, тоже проглочу.

* * *

Я сижу в аудитории.

Воздух густой от запаха старого дерева, меловой пыли и осенней сырости, въевшейся в кирпичные стены. И хоть за окном и октябрь, и листья клена горят кислотно-желтым, но здесь, внутри, время будто застыло.

На доске мелом выведено:

Ж. Деррида. «Фармакон»: яд как лекарство, лекарство как яд.

Профессор Моррисон, седовласый, в потертом твидовом пиджаке, расхаживает перед рядами.

— …Таким образом, объект желания всегда уже является отравой. Он вносит разлад в субъекта, разрушает его автономию, его самотождественность. Но именно этот яд и является условием возможности любви, этого вечного недуга…

Я смотрю на доску, но буквы расплываются. Вместо «фармакон» я вижу твои занавески. Верхний этаж дома напротив, окно слева. Шторы из дешевого ситца с мелким цветочным узором.

— …Желание, — продолжает Моррисон, — это всегда желание Другого. Но, желая Другого, мы желаем не его, а ту пустоту в нас самих, которую, как нам кажется, он может заполнить. Это проект, обреченный на провал. Другой всегда ускользает…

Ускользает.

Ты ускользаешь. Каждый день. Ты выходишь за дверь, садишься в свою машину и исчезаешь из моего поля зрения на восемь часов тридцать пять минут. В эти часы я живу в подвешенном состоянии. В колледже без тебя и на работе без тебя, при этом мыслями всегда рядом. Я пытаюсь учиться, есть, делать вид, что я обычный студент. Но все это — симуляция. Настоящая жизнь начинается, когда я возвращаюсь домой и вижу тебя в окне снова.

Когда мои наблюдения начались впервые, я запоминал каждую деталь. Я и сейчас их помню.

2 сентября. Ты вернулась в 16:42. Несла пакет из магазина «Фудмарт». Вероятно, макароны и соус в банке. Улыбалась. Кому? Кто заставлял тебя так улыбаться тогда?

3 сентября. Свет в твоем окне горел до 01:15. Ты сидела у окна. Смотрела в ночь. О чем ты думала? О будущем? О прошлом? О ком-то?

Профессор стучит мелом по доске, привлекая внимание.

— Вопрос на семинар: можно ли считать навязчивую идею попыткой силой остановить это ускользание? Превратить Другого из субъекта в объект? В коллекционную вещь? Каков этический предел такого «собирательства»?

В аудитории повисает тишина. Кто-то перешептывается, кто-то листает конспекты.

Я чувствую, как кровь приливает к лицу. Он говорит про меня. Он знает. Не может не знать. Я слишком часто смотрю в окно аудитории.

Девушка с первого ряда поднимает руку.

— Но профессор, разве любовь не предполагает именно этого? Объединения? Желания быть одним целым?

— А где грань, мисс Бейкер, — парирует Моррисон, — между желанием «быть одним целым» и желанием «поглотить»? Между слиянием душ и уничтожением инаковости? Вспомните миф о Нарциссе. Он желал не Другого, а собственное отражение. Желание, лишенное инаковости, это смерть. Или безумие.

Слово «поглотить» еще долго висит в воздухе.

Я смотрю на свои руки, лежащие на деревянной парте, и думаю о единении. О том, чтобы стереть эту невыносимую дистанцию. Двадцать семь шагов от моего крыльца до твоей двери. Или миллион световых лет.

Моррисон рассуждает об одержимости с осуждением. С отвращением философа к грубой материальности.

Но он не понимает.

Он не чувствует этой дыры, которая разверзается у меня в груди каждый раз, когда ты уходишь. Когда ты существуешь где-то там, вне моего поля зрения, в мире, полном чужих взглядов, случайностей и опасностей. Твоя машина может попасть в аварию. На улице может подойти незнакомец. Ты можешь встретить кого-то. Того, кто заставит тебя смеяться иначе. Кто войдет в твой дом и задернет эти ситцевые шторы навсегда.

От одного такого человека я тебя уже избавил. Не хочу, чтобы это повторилось вновь.

Коллекционная вещь…

Мои пальцы сами собой начинают барабанить по столу в нервном прерывистом ритме.

И тут приходит мысль. Как логическое завершение сегодняшней лекции. «Фармакон». Яд как лекарство.

Что, если найти правильный «фармакон»? Не яд для уничтожения, а лекарство для сохранения.

Я не причиню тебе боли. Просто отнесу тебя в свою комнату. Уложу на свою кровать, накрою одеялом, сяду рядом и буду просто смотреть. На твое лицо, лишенное напряжения. На грудь, плавно вздымающуюся в дыхании. Никаких ускользаний. Никаких чужих парней. Только тишина и покой. Только ты и я. И стены моего дома, которые будут охранять этот совершенный миг.

Это и есть лекарство от твоего Ускользания. От моей тоски. От хаоса внешнего мира, который хочет тебя у меня отнять.

«Этический предел», — насмешливо звучит в голове голос Моррисона.

Какой может быть этика перед лицом любви? Перед лицом такой необходимости?

Этика нужна для равных, для тех, кто может выбирать. А ты не можешь выбирать, потому что не знаешь, что тебя подстерегает там, снаружи. А я знаю. Я вижу угрозы повсюду. Мой долг — оградить тебя от них, даже если для этого нужно ограничить твой выбор. Ведь это высшая форма заботы.

Абсолютная защита.

— Что ж, — говорит Моррисон, возвращаясь за свое место, — надеюсь, все усвоили тему, потому что на следующем занятии вы напишите короткую аналитическую работу. Тема: «Этика желания и границы субъектности в контексте философии Деррида». Жду от вас не просто пересказа, а личной рефлексии. Где для вас пролегает та самая черта?

Для меня его слова звучат как прямой вызов, падая тяжелым грузом в тишину аудитории. Как будто он смотрит прямо на меня, в самую суть моих мыслей и желаний.

Я сжимаю пальцы под партой.

Студенты начинают шумно собираться. Звон монет, щелчки застегивающихся рюкзаков, смех. Кто-то обсуждает, куда пойти выпить кофе. Их мир ужасающе плоский. Они думают о дедлайнах, свиданиях и глупых вечеринках. Они не знают, что значит нести в себе вселенную, центр которой находится в двадцати семи шагах от дома, за ситцевыми шторами.

Я медленно встаю и прохожу мимо кафедры. Моррисон что-то пишет в журнале, но, когда я прохожу, он поднимает голову, направляя на меня вдумчивый взгляд.

— Мистер Хейл, — говорит он, и я вздрагиваю. — Ваше молчание сегодня было… красноречивым. Вы над чем-то работаете?

По спине прокатывается ледяной пот.

Я делаю нейтральное лицо.

— Просто обдумываю тему для работы, профессор. Она довольно сложная.

— Да, — соглашается он, не отрывая от меня взгляда. — Сложная. Порой соблазн провести мысленный эксперимент оказывается сильнее этических рамок. Помните, мысленный эксперимент — это лишь игра ума. Пересечение черты в реальности имеет необратимые последствия. Для объекта эксперимента. И для экспериментатора.

Он говорит тихо, почти для себя, думая, наверное, что предостерегает меня. На самом деле, Моррисон лишь подтверждает мою теорию.

— Спасибо за совет, профессор, — говорю я почти искренне. — Я постараюсь оставаться в рамках мыслительного эксперимента.

Развернувшись, я наконец выхожу из аудитории, пока взгляд профессора жжет мне спину.

Воздух в коридоре гудит от голосов, скрипа дверей и разговоров. Я пробиваюсь сквозь этот шум в мыслях о том, как совершу свой план. В мыслях о тебе.

И вдруг передо мной возникает тень, перекрывающая свет от стеклянных дверей впереди. Я поднимаю взгляд и вижу Оззи Барнса. Он стоит, ухмыляясь тупой, самодовольной ухмылкой.

— Кого это я вижу? — сипит Оззи и делает шаг в мою сторону. — Я смотрю, в прошлый раз мы помяли тебя недостаточно сильно.

Пытаюсь обойти его, но он переставляет ногу, блокируя путь.

— Пропусти меня, — говорю я, глядя мимо него, в точку на стене.

— Пропусти меня, — передразнивает он писклявым голосом, и его палец тыкает меня в грудину. Раз. Два. Как тычут в вещь. — А то что?

Внутри что-то щелкает. Получается тихий, тонкий звук, похожий на звук ломающейся ветки. Им оказывается внезапное понимание.

Оззи Барнс — часть того грязного мира, от которого я хочу тебя отгородить. Того самого хаотичного, грубого и опасного мира, который хочет тебя забрать. Он дышит тем же воздухом, что и ты. Может, даже когда-нибудь он увидит тебя и будет смотреть. Может, он будет думать о тебе такими же грязными, примитивными мыслями, какими думает о девчонках, которых трахает.

— Отвали, — говорю я уже тише, но в голосе появляется металлический отзвук.

— Что? — он наклоняется ближе, его дыхание пахнет мятной жвачкой. — Я не расслышал.

Он хватает меня за свитер у горла и прижимает к холодной кафельной стене. В глазах у Оззи загорается азартный огонек.

И тут я вижу крошечное пятно засохшей крови на его синем бомбере, у ворота. Возможно, она принадлежит какому-нибудь бедолаге, которого Оззи избил на днях. А может это моя кровь с того дня, когда он пинал меня в ребра вместе со своими прихвостнями, и сломал нос.

Грязь и насилие. То, от чего я должен тебя уберечь. Все, что ты можешь случайно встретить. Оззи Барнс может однажды сесть рядом с тобой. Может заговорить. Может тронуть.

Мысли проносятся белой горячей вспышкой. Возможность всего этого — уже кощунство и невыносимое оскорбление.

Все внутри мгновенно переходит из состояния холодного расчета в состояние чистой ярости. Тишина в голове взрывается ревом статики. Я перестаю видеть его лицо. Вижу только тебя у себя в голове.

Моя рука срывается с места. Я бью Оззи снизу вверх, под основание его носа, туда, где находится хрящ. Раздается глухой хруст. Не громкий, но достаточно отчетливый.

Ухмылка на лице Оззи стирается, сменяясь сперва шоком, затем гримасой боли. Его глаза расширяются. Он издает странный, клокочущий звук и отпускает мой свитер, хватаясь за лицо. Из-под его пальцев уже сочится алая струйка.

Но этого оказывается для меня недостаточно. Я делаю шаг вперед, пока он отшатывается, и вгоняю колено ему в пах, со всей силой, на которую способен. Он издает резкий вскрик и складывается пополам, падая на колени.

Я стою над Оззи, который, давясь, хватает ртом воздух, слезы боли текут по его щекам, смешиваясь с кровью из носа. Сажусь на него сверху и наношу удары по его лицу, вымещая всю ненависть, которую к нему испытываю. И с каждым ударом мне становится легче.

— Что, черт возьми, здесь происходит?!

Голос раскатывается по коридору, как удар грома, заглушая весь остальной шум.

Я поворачиваю голову.

Декан факультета общественных наук, мисс Тернер, стоит в нескольких шагах от нас. За ней мелькают испуганные лица нескольких студентов-первокурсников.

— Мистер Хейл? — Взгляд декана скользит с моего лица на корчащегося Оззи, и ее лицо в этот момент становится еще суровее. — Немедленно встаньте с него!

Слова звучат как приказ, отточенный годами разбирательств со скандалами и отчислениями. Я встаю с тела Барнса и отхожу на шаг назад. Адреналин начинает отступать, и на его место приходит первая волна осознания последствий.

— Что вы здесь устроили? — Голос Тернер хлестко разрезает воздух. — Мистер Барнс!

— Он… он напал на меня! — выпаливает Оззи, тыча пальцем в мою сторону. Глаза его бегают.

Ложь примитивная, но сказанная с нужной долей истерики.

Тернер бросает на меня тяжелый, оценивающий взгляд. Она видит мои сжатые кулаки, мой прямой, не отводящийся взгляд. Видит Оззи, лицо которого разбито в кровь.

— Мистер Хейл, — говорит она ледяным тоном, в котором нет ни капли сомнения в моей вине. — Вы понимаете серьезность происшедшего? Нападение на территории кампуса? Вам известна политика «нулевой терпимости» к насилию?

Обычно это значит автоматическое отчисление. Без разбирательств.

— Это ложь, — говорю я, и мой голос звучит хрипло.

— Не слушайте его! — хрипит Оззи, пытаясь подняться. Кровь заливает ему подбородок. — Этот псих…

— Довольно! — отрезает Тернер, даже не глядя на него. Ее взгляд пригвожден ко мне. — Я не вижу на вас следов нападения, мистер Хейл. Зато прекрасно вижу результат ваших действий… — Она кивает студентам, окружающим нас и командует: — Помогите мистеру Барнсу добраться до медпункта. Немедленно. И скажите медсестре Брайант, чтобы она подготовила форму инцидента.

Два парня кивают и, подхватив Оззи под руку, тащат его прочь, оставляя на полу кровавый след.

Тернер поворачивается ко мне. В коридоре теперь пусто — остальные студенты разбегаются, почуяв серьезность момента.

— Идите за мной, — говорит она коротко. — В мой кабинет. Сейчас же.

Путь до административного крыла кажется бесконечным. Тернер идет впереди, не оборачиваясь, а я послушно следую за ней, не представляя, какое решение она примет и что со мной сделает.

Когда мы добираемся до ее кабинета и входим внутрь, она указывает мне на стул перед массивным дубовым столом. Сама садится напротив и складывает руки.

— Ваши родители, мистер Хейл, — начинает она без предисловий, — очень уважаемые люди. И только поэтому я не стану отчислять вас автоматически. Мне придется позвонить вашему отцу.

— Профессор, это не обязательно, — пытаюсь запротестовать я, но звучит это слабо и жалко.

— Очень даже обязательно, — перебивает она. — Вы нанесли другому студенту, по предварительным данным, травмы, требующие медицинского вмешательства. Это уже не дисциплинарное взыскание, это потенциально уголовно наказуемое деяние. Колледж обязан уведомить ваших законных представителей. Более того, — она берет тяжелую черную телефонную трубку, — учитывая ваше нестабильное, судя по всему, поведение, я настаиваю на немедленном присутствии одного из них для беседы. Сегодня. После разговора я буду решать, передавать ли дело в Совет по дисциплине с рекомендацией об отчислении или ограничиться строгим испытательным сроком.

Она уже набирает номер. Домашний номер моих родителей. Я знаю его наизусть. Каждый щелчок диска звучит как чертов удар молотка по крышке гроба.

Я сижу, сжавшись на стуле. В ушах звенит.

Тернер дожидается гудков.

— Алло? Мистер Хейл? Добрый день. Это декан Тернер из колледжа вашего сына… Как раз о нем я бы хотела поговорить… Да, к сожалению, серьезный инцидент. Требуется ваше немедленное присутствие… Да, сегодня, как можно скорее. В моем кабинете… Понимаю. Жду. — Она вешает трубку. Ее взгляд снова на мне. — Ваш отец будет здесь через сорок минут. До его прихода вы не покинете этот кабинет. И да поможет вам Бог, мистер Хейл, если вы попытаетесь что-то скрыть или солгать. Речь идет о вашем будущем в этих стенах. И, возможно, не только в них.

Я откидываюсь на спинку стула. Все внутри превратилось в лед.

И страх.

Сорок минут в кабинете Тернера тянутся как сорок часов. Я сижу, уставившись в узор на ковре, пока декан молча просматривает какие-то бумаги, изредка бросая на меня взгляд поверх очков. Звонок раздается ровно через тридцать пять минут. Декан велит секретарше пропустить пришедшего гостя.

И когда дверь открывается, в кабинете появляется отец.

Он входит с отстраненной холодной собранностью и кивает Тернер в приветственном жесте. Его взгляд скользит по мне, но не задерживается. Я для него в эту секунду не сын, а проблема и еще одно разочарование.

— Доктор Хейл, — говорит Тернер, предлагая отцу сесть рядом со мной. — Благодарю, что приехали так быстро.

— Декан Тернер, — отвечает отец, садясь. Его голос ровный и безэмоциональный. — Обрисуйте ситуацию.

Тернер излагает факты, которые успела собрать, опуская возможные провокации со стороны Оззи. Ведь их никто, кроме меня, подтвердить не может. Отец слушает, не перебивая. Его пальцы сложены домиком.

Когда Тернер заканчивает, в кабинете повисает тяжелая пауза.

— У тебя есть что сказать, Айшер? — спрашивает отец, наконец поворачиваясь ко мне.

Я пытаюсь объяснить. Про то, что Оззи загородил путь, про тычки, про хватку за свитер. Говорю о самообороне. Мои слова звучат слабо, голос предательски дрожит от остатков адреналина и нарастающей безнадеги. Я вижу, как Тернер едва заметно качает головой, не веря мне. Вижу, как взгляд отца становится еще холоднее.

— Самооборона, — повторяет он, когда я замолкаю. — Ты сломал парню нос и ударил в пах. Это протокол самообороны, Айшер?

В его тоне слышится смертный приговор. Он врач и знает протоколы. И мои действия им не соответствуют.

Я молчу, потому что не могу сказать всю правду. Не могу сказать про пятно крови, про ярость, про мысль о тебе.

Отец поворачивается к Тернер.

— Каковы процедурные варианты, декан?

Тернер раскладывает на столе несколько бланков.

— Учитывая серьезность инцидента и травмы, полученные мистером Барнсом, стандартный протокол предполагает немедленное временное отстранение от занятий для мистера Хейла — на период расследования. Расследование проведет дисциплинарный комитет, в состав которого входят представители администрации и факультета. Если комитет установит факт нарушения кодекса поведения студента, последует слушание. На слушании будут заслушаны обе стороны, свидетели, представлены медицинские заключения. Исходом может быть: предупреждение, испытательный срок, отстранение на определенный срок или отчисление.

Отец кивает, как будто слушает прогноз погоды.

— И временное отстранение означает..?

— Немедленный запрет на посещение любых занятий, библиотек, лабораторий, общежитий и иных помещений кампуса без специального разрешения. Студент обязан покинуть территорию колледжа и не возвращаться до особого распоряжения. Все контакты с другими студентами и преподавателями по учебным вопросам должны осуществляться через деканат. Фактически, — Тернер смотрит на меня, — вы исключены из академической жизни до вынесения решения.

— И сколько продлится расследование?

— Обычно от двух до четырех недель. Зависит от скорости сбора документов и графика комитета.

— Четыре недели, — тихо произношу я. Целый месяц.

— Это не каникулы, Айшер, — холодно говорит отец, — а изоляция. И учитывая твое состояние, я считаю ее необходимой мерой предосторожности.

В его глазах читается диагноз, который он, наверное, поставил мне давно: «Асоциальные тенденции. Потенциально опасен для окружающих». Теперь у него есть клиническое подтверждение.

— Вот ваши документы, — Тернер протягивает отцу несколько листов. — Уведомление о временном отстранении, правила его соблюдения и контактные данные дисциплинарного комитета. Вам, доктор Хейл, нужно будет их подписать как законному представителю. Мистер Хейл, — она смотрит на меня, — вы должны немедленно, в моем присутствии, собрать вещи из своей ячейки в библиотеке и личного шкафчика, если таковой имеется. После этого вы покинете кампус в сопровождении отца. Ключи от общежития, если вы в нем проживаете, сдать сейчас же.

Я живу дома. Это единственное, что сейчас работает в мою пользу. Меня не вышвыривают на улицу.

Процедура занимает еще полчаса. Затем я следую за отцом и деканом по пустым коридорам. Очищаю ячейку, выгребаю учебники из шкафчика. Отец молча наблюдает все это время.

Когда мы выходим к его старому «Олдсмобилю» на парковке уже вечереет. Долгое время мы едем в тишине. Потом он говорит, глядя прямо на дорогу:

— Четыре недели дома. Без выходов. Ты будешь заниматься по программе, которую я согласую с деканатом. Никаких друзей. Никаких звонков. Никаких прогулок. Ты понял?

У меня ничего этого и без того не было.

Я смотрю в боковое окно, за которым плывет мир.

— Понял.

Мы подъезжаем к дому, и я в первую очередь проверяю твое окно. Оно темное. Ты еще не вернулась? Нормально ли это? Может, ты попала в беду? Мысли об этом тревожат гораздо больше, чем мое временное отстранение от занятий.

Я бросаю взгляд на гараж, в котором лежит мешок с кровавым мусором, а затем вспоминаю морозилку с мясом и ведро с внутренностями. У отца появятся вопросы: откуда у меня столько мяса. Я начинаю нервничать, пытаясь придумать ответ заранее.

Но отец не задает лишних вопросов, не осматривается по сторонам. Я вхожу в дом, а он входит следом.

— Сколько еще ты собираешься разочаровывать нас?

Я останавливаюсь у тумбы, на которую кладу все свои учебники и рюкзак, и медленно поворачиваюсь к отцу. Он смотрит неодобрительно, строго и холодно.

— До чего же ты докатишься в следующий раз? До тюрьмы?

Я молчу, пропуская мимо ушей его слова. Они злят меня, но не до такой степени, чтобы придавать им значение.

— Ты будешь сидеть дома и заниматься. В следующий раз, когда я приду с согласованной с деканом программой, чтобы тебя не вышвырнули из колледжа с концами, ты будешь сидеть здесь. Тебе разрешено ходить только за продуктами. Никаких других встреч и развлечений в принципе, ясно? Если я узнаю, что ты ослушался меня, заберу у тебя машину. — Он хватается за входную дверь и открывает ее. — И да, кстати, насчет платы за твое жилье. Готовь деньги до следующей нашей встречи. Ты ведь не думал, что я тогда шутил? Пора брать на себя ответственность.

И с этими словами он зло хлопает дверью, заставив стены и картины на них затрещать.

Я стою неподвижно, слушая, как рычание «Олдсмобиля» стихает вдали. Тишина, которая опускается следом, иная. Она тяжелая, заряженная, как воздух перед ударом молнии.

Его слова еще долго висят в пространстве.

Отец думает, что наказывает меня… Они все так думают. Но даже не представляют, как ошибаются.

Они лишь убрали последние сомнения.

Я медленно оборачиваюсь к рюкзаку и достаю деньги. Потом выхожу из дома и бегу в ближайший магазин.

Улица встречает меня прохладным вечерним воздухом. Я бегу по тротуару, мимо аккуратных газонов и припаркованных «Фордов» и «Шевроле», освещенных оранжевым светом уличных фонарей. Мои кроссовки гулко шлепают по бетону, пока впереди не показывается знакомая неоновая вывеска «Уолгринс», которая тихо жужжит в ночи. Автоматические двери разъезжаются в стороны, обдав меня потоком кондиционированного холода. Внутри играет тихая музыка.

Я прохожу мимо стоек с поздравительными открытками и шоколадками и направляюсь к рядам с безрецептурными препаратами. Мой взгляд мечется по полкам: Тайленол, Адвил, Найквил…

Наконец я нахожу то, что искал. Розовая коробочка с надписью Бенадрил.

Хватаю упаковку — на всякий случай беру ту, что побольше, на 24 таблетки, — и спешу к кассе. За прилавком стоит скучающий подросток в форменной жилетке, лениво жующий жвачку. Он даже не смотрит мне в глаза, просто пикает сканером штрих-код.

— Пять сорок девять, — бурчит он.

Я вытаскиваю из кармана смятые долларовые купюры и кладу их на прилавок. Сгребая сдачу и засунув коробочку в карман толстовки, я быстрым шагом направляюсь к выходу и под звон колокольчика над дверью снова оказываясь в темноте.

Я сжимаю коробочку Бенадрила пальцами, чувствуя твердые ребра картона.

Двадцать четыре розовые капсулы.

Двадцать четыре маленьких ключа от двери, за которой ты будешь со мной.

Я сворачиваю на нашу улицу, погруженную в сонный мрак. Фонари горят через один, и тени от раскидистых деревьев падают на асфальт черными кляксами.

И тут, совершенно неожиданно я замечаю тебя.

Сердце пропускает удар, а затем начинает биться так сильно, что отдается болью в ребрах.

Ты идешь на противоположной стороне улицы, направляясь к своему крыльцу. Даже в этом тусклом, грязном свете уличного фонаря твои волосы горят, как расплавленная медь. Красные, густые, живые.

Мой рот мгновенно наполняется слюной, и навязчивая мысль вспыхивает с новой силой. Я судорожно сглатываю, отгоняя наваждение.

Ты поворачиваешь голову и неожиданно замечаешь меня, застав врасплох. Сердце гулко падает к желудку.

— Айшер? — твой голос звучит звонко, разрезая тишину ночи. Ты замедляешь шаг, улыбаясь той самой улыбкой, от которой у меня подкашиваются ноги. — Привет.

Я замираю, рука в кармане сильно сжимает упаковку с лекарством. Ты так близко. И так беззащитна. Любой может обидеть тебя и…

Внезапно свет от фонаря выхватывает на твоих щеках мокрый отблеск. Мои ноги сами ведут меня ближе к тебе, и в груди поселяется тяжелый ком, когда я вижу это.

Твои слезы.

И в этот момент все вокруг меня застилает пелена.

X. АЙШЕР

Две прозрачные, соленые капли скатываются по твоим бледным щекам.

Мой желудок сжимается в голодном спазме. Я не хочу их вытирать, я хочу нежно слизать их с твоей кожи.

— Джолин? — Делаю шаг вперед, нарушая границы твоего личного пространства. Теперь я чувствую твой запах. Этот сокрушающий аромат.

Ты вздрагиваешь и поспешно вытираешь лицо рукавом своей блузки.

— Все хорошо, — ты пытаешься улыбнуться, но губы дрожат, как у обиженного ребенка. — Просто… день выдался дурацкий.

Ты врешь. И эта уязвимость делает тебя еще более желанной.

— Кто это сделал? — Мой голос звучит глухо и почти зло, но ты, кажется, принимаешь это за дружеское участие. Внутри меня закипает холодная, расчетливая ярость. Кто-то посмел обидеть мое Искушение. Кто-то заставил влагу течь из твоих глаз. Кто-то тебя расстроил.

Ты опускаешь взгляд.

— Хорошо, — киваю я. — Если не хочешь говорить, можешь не говорить.

Может, ты расстроена из-за того грубого куска жесткого мяса, которое лежит у меня в морозилке?

Я крепче сжимаю коробку Бенадрила в кармане. Острый угол картона впивается мне в ладонь, отрезвляя.

Это судьба. Это знак свыше. Мир снаружи слишком жесток для тебя, Джолин. Тебя рвут на части, тебя обижают. Тебе нельзя здесь оставаться. Там, где ты будешь жить теперь, не будет больше боли. Никаких слез. Только тишина, мягкие стены и я.

— Тебе нельзя идти домой в таком состоянии, — мягко говорю я, делая еще один шаг. Теперь я так близко, что тепло твоего тела опаляет меня даже через одежду.

Ты смотришь на меня с улыбкой.

— Предлагаешь мне чай и печенье?

В груди разливается тепло от твоей невинной улыбки сквозь слезы. Ты выглядишь в таком виде невероятно соблазнительно.

— Да, — предлагаю я самым спокойным голосом, на который способен. — Если ты не против… Я налью тебе травяной чай, ты успокоишься и придешь в себя. А потом вернешься домой.

Ты никогда не вернешься домой.

Ты поднимаешь на меня свои огромные, влажные глаза, полные доверия.

— Звучит заманчиво, Айшер.

Капкан уже готов захлопнуться.

Мы идем к моему дому в тишине. Я чувствую тепло твоего тела рядом, хотя мы даже не касаемся друг друга. Это электричество покалывает кончики моих пальцев. Каждый шаг приближает исполнение моей мечты.

Когда мы входим в прихожую, и ты проходишь дальше, запомнив путь к гостиной с прошлого раза, я запираю дверь на два оборота.

Щелк-щелк.

Металлический звук язычка замка звучит для меня как самая сладкая музыка. Звук, который отрезает внешний мир. Он остался снаружи, в темноте. Здесь, внутри, только мы. И мои правила.

— Садись, я сейчас, — говорю я, стараясь не выдать дрожь в голосе.