Бесплатный фрагмент - Танец в клетке

ПРОЛОГ

Ночной эксперимент

Комната тонула в голубом свете телевизора. На экране шел старый фильм, который никто не смотрел. Он спал в кресле, губы плотно сжаты, рука безвольно свесилась. В его храпе был ритм — неровный, нарастающий.

Ольга не дышала.

Она считала секунды между вдохом и выдохом. Раз-два-три-четыре… Его тело, как тяжелый камень, придавливало к дивану не только ее, но и весь воздух в комнате. Она чувствовала себя маленькой и невидимой щепкой.

А что, если встать?

Не чтобы в туалет или попить воды. А просто. Встать. Перейти с дивана и сесть за стол. Нарушить невидимый, никем не объявленный, но железный закон этого дома — когда он спит, мир должен замереть.

Она пошевелила пальцами ног, затекшими под пледом. Сердце заколотилось, заглушая его дыхание. Он услышит. Он проснется. «Ты чего не спишь? Куда собралась?»

Но ей захотелось попробовать. Это было не желание. Не бунт. А как научный интерес. Эксперимент.

«Что произойдет с реальностью, если я изменю свое положение в пространстве, пока он без сознания?»

Медленно, сантиметр за сантиметром, она стала отползать к краю дивана. Пружины предательски заскрипели. Она замерла. Храп оборвался. Он крякнул во сне и повернулся на другой бок.

«Спи, — мысленно взмолилась она, и тут же себя возненавидела за это».

Когда ритмичное посапывание возобновилось, она сделала последнее усилие и встала. Пол был холодным. Она простояла так секунду, две, пять. Она продолжала стоять. Мир не рухнул, не рассыпался и не взорвался.

Один шаг. Тихий, как падение перышка. Еще один. Она была уже на середине комнаты, между диваном и столом. Полупрозрачная в синем свете, как призрак в собственном доме.

И тут его телефон на столе вздрогнул. Пришло уведомление, и вибрация гулко отозвалась на стеклянной столешнице.

Ольга застыла, превратившись в столб ледяного страха, но было поздно.

Он открыл глаза. Не сразу, не моргая. Его взгляд, мутный от сна, нашел ее в полумраке и зафиксировался. Он не двигался, а просто смотрел. Все внутри Ольги сжалось в ледяной комок.

— Ты куда? — Его голос был низким, сиплым от сна, но в нем не было вопроса, а была констатация факта нарушения границы.

— Я… просто. Встала, — ее собственный голос прозвучал как писк мыши, попавшей в капкан.

Медленно, с трудом поднявшись с кресла, он подошел к ней так близко, что она почувствовала тепло его тела.

— Просто встала, — повторил он ее слова, вывернув их наизнанку и наполнив ядовитой иронией. — Ну конечно. Тебе «просто» не спится. Тебе «просто» нужно побродить, пока я сплю.

Он наклонился, и его губы оказались у самого ее уха.

— Или ты искала что-то? — прошептал он. — Мой телефон? Ключи? Может, деньги?

Она попыталась сделать шаг назад, но спина уперлась в край стола. Пути отступления не было.

— Я… я не искала ничего. Честно.

— Честно, — фыркнул он, отстраняясь.

Он взял со стола свой телефон, заблокировал экран и сунул в карман халата. Туда же проследовали ключи от машины. Потом обвел взглядом комнату, будто проверяя, все ли на месте. Его взгляд был похож на взгляд надзирателя, делающего ночной обход камеры.

— Ладно, — сказал он на выдохе, и в этом слове была вся усталость мира и вся ее вина за то, что заставила его проснуться. — Иди ложись. Завтра поговорим.

Он взял ее за локоть. Не больно. Твердо. Как ведут слепого или арестанта. И довел до дивана, уложил и накрыл тем же пледом. Похлопал по плечу — жестом, полным снисходительного понимания и абсолютной власти.

— Спи. Не надо вставать.

Он вернулся в кресло, устроился и уставился в телевизор. Через минуту он снова храпел.

А Ольга лежала, рассматривая потолок, залитый мерцанием экрана. Ее эксперимент был завершен.

И что в итоге — реальность не рухнула. Она оказалась прочнее и чудовищнее, чем она думала. Ее клетка была не из решеток, а из невидимых силовых полей, реагирующих на малейшее движение. Вывод не радовал — ее свобода это иллюзия. А безопасность — это неподвижность.

Она не решилась встать до самого утра.

Часть 1

Две пустоты

МАКСИМ (9 лет)

Школа пахла пылью и кислыми щами из столовой. На большой перемене во дворе гуляли стайки девочек. Они смеялись звонко, как стеклянные колокольчики, и этот их смех резал уши.

Максим стоял у стены, стараясь стать незаметным. На нем были поношенные треники старшего брата, коротковатые, открывающие полные щиколотки. Куртка, перешитая из чего-то взрослого, сидела мешком. Он был пухловатым, и зубы росли криво, как побитая изгородь.

Он смотрел, как эти девочки кружат вокруг Саши из параллельного, того, у кого были новые кроссовки и правильная, открытая улыбка. Они перешептывались, бросали на него восхищенные взгляды и снова взрывались смехом. Один из этих взглядов — быстрый, оценивающий, с легкой гримасой — скользнул по нему, по его коротким штанам, и задержался на лице. В нем не было злобы. Была насмешка и безразличие. Самого унизительного свойства.

В тот момент внутри него что-то переломилось. Не больно, а как-то холодно и тихо. Будто щелкнул выключатель.

Он понял. Не просто понял, а узнал, как аксиому, что этот смех, эти блестящие глаза — не просто девчонки. Это — суд. Вечный, беспристрастный и жестокий. Их внимание — это приз. Их смех — приговор. Они одним взглядом могут возвести на пьедестал или стереть в пыль. И ему, в его обносках, с его телом и лицом, они вынесли вердикт. Некондиция.

Ненависть пришла не яростной волной. Она осела на дно, тяжелая и черная, как мазут. Он не злился на конкретную Лену или Катю. Он возненавидел сам феномен. Их власть. Их право судить. Их ужасающую, неоспоримую силу быть желанными.

С этого дня его мир разделился надвое. Были Они как источник угрозы, живое олицетворение неподконтрольной, унижающей оценки. И был Он, тот, кого не видят. Или видят, чтобы высмеять.

И тогда родилась его первая, священная истина: чтобы никогда больше не стоять у стены под чужим смехом, нужно самому стать стеной. Непроницаемой стеной. И нужно отобрать у них это оружие — право оценивать, выбирать, смеяться. Нужно поставить их по ту сторону стены. В клетку. Где их смех станет тихим писком, а взгляд будет искать одобрения только у него.

Он больше не смотрел на девочек с робостью. Он начал изучать их как хищник. Ища слабые места, где их уверенность дает трещину. Где их королевство построено на песке. Он копил эту ненависть, как скупой рыцарь копит золото. Для будущей великой войны.

ОЛЬГА (10 лет)

Больше всего на свете Оля любила яркие цвета. Ядовито-розовый. Ядрено-салатовый. Цвет апельсинового сока. Она видела такие платья на девчонках во дворе, которые с визгом гоняли в салочки, пока она из кухонного окна наблюдала за ними, помешивая котлетный фарш.

На свой первый выпускной в начальной школе она попросила у мамы блестящий розовый бант. Мама помолчала, а потом тихо сказала: «Доченька, это же так… дешево смотрится». И достала из шкафа пакет. В нем лежало платье. Даже не платье — монумент из темно-синего бархата, с белым воротничком, как у телеведущих новостей. Оно пахло нафталином и взрослостью.

«Примерь», — сказал папа, не отрываясь от газеты. Он вообще никогда не повышал голос. Каждая его фраза была тихим, но четким указом. После них ты чувствовала себя неправильной, какой-то недоделанной. И это чувство прилипало надолго.

Она надела его. Бархат был тяжелым и неприятно скрипел. Из зеркала на нее смотрела не Оля, а Ольга Сергеевна — маленькая женщина, которой уже все объяснили.

«Вот видишь, — голос папы был ровным. — Солидно. Прилично. Не то, что эти… юбчонки до пупа. Ты же у нас не какая-нибудь. Ты — ответственная».

Слово «ответственная» было ее клеймом и ее крестом. В восемь лет она научилась жарить котлеты, потому что «мама работала». В девять — стирать брату штаны и выводить следы травы с одежды. В десять — встречала его из школы, потому что «надо помогать». Помощь не была подвигом. Она была воздухом, которым дозволялось дышать. Любили не ее. Любили ее полезность.

В тот вечер, в бархатном платье, она смотрела в окно. Во дворе девочки в ярких платьях кружились, как мотыльки. А ей было даже не до зависти. Ей было стыдно. Стыдно за свою тоску по этому розовому, дешевому, кричащему банту. Значит, с ней и правда что-то не так, если ей хочется «дешево», а не «солидно». Значит, ее папа прав.

Она погладила скрипучий бархат. И выключила в себе ту девочку, которая хотела быть мотыльком. Та девочка была ненадежной и несолидной. Ее нельзя было любить.

Осталась только тихая, умелая Оля, которая знала, что ее место у плиты, у окна и просто в тени. А любовь это всегда награда. Ее выдают, если ты идеально впишешься в нужную форму. Даже если эта форма душит.

Прицельный выстрел

Отель «Бриз» пах старыми коврами, полиролью и кофе. Ольга за ресепшеном была частью интерьера. Предсказуемой, вежливой и невидимой. Постояльцы менялись как фоновые картинки на экране. Вот деловая женщина с чемоданом на колесиках, вот шумная компания. Ее мир был полон лиц, не оставляющих следа.

И вот появился Он.

Дверь открылась без скрипа. Вошел не гость. Вошла тишина. Брюнет. Дорогой, но не кричащий свитер. Взгляд умный, оценивающий, но не наглый. Он был подтянут, как струна. И улыбка. Мягкая, почти застенчивая. Только зубы… слегка кривоваты (как побитая изгородь). Этот мелкий изъян не отталкивал. Он делал его чуть-чуть реальным. Не картинкой из журнала, а человеком из плоти. Он подошел не к стойке, он подошел к ней. Как будто между ними не было барьера из лакированного дерева.

— Здравствуйте, — сказал он. Голос был теплым и бархатистым, и в нем не звучала дежурная вежливость. — Я Максим.

Она автоматически улыбнулась служебной улыбкой, готовясь услышать стандартный вопрос. Но он сделал паузу. Взгляд скользнул по ее аккуратной прическе, строгой блузке, наглухо застегнутой на все пуговицы. И он произнес нечто. И это было не как комплимент, а как простая констатация факта, который почему-то все остальные не замечали.

— Знаете, я безумно рад, — сказал он, чуть понизив голос, будто делясь секретом, — что вижу здесь такую красивую, очаровательную девушку. А не очередную скучную тетку с уставшим видом. Вы как глоток свежего воздуха в этом формальном царстве.

Внутри у Ольги что-то схлопнулось. Воздух перестал поступать в легкие.

Скучная тетка с уставшим видом. Это был точный портрет ее страха. Того, кем она боялась стать с каждым днем этой работы и этой жизни. Той самой солидной, правильной, но неживой женщины из детских бархатных платьев.

«Она красивая и очаровательная девушка…» Это было не про внешность. Это было разрешение. Разрешение не быть полезной. Не быть удобной. Быть просто женщиной. Кто-то вдруг увидел ту самую девочку с тоской по розовому банту, которую она замуровала в десять лет, и назвал прекрасной.

Она не нашлась, что ответить. Просто чувствовала, как по ее щекам разливается жар. Не от смущения. От облегчения. Кто-то пробился сквозь ее броню правильности и заметил то, что она сама себе давно запретила.

Он взял ключ-карту, коснувшись ее пальцев. Не случайно, а намеренно.

— Надеюсь, я вас еще увижу, — сказал он, и в его глазах промелькнула искра не наглости, а понимания. Будто он знал, какой эффект произведут его слова. И был этим доволен.

Когда он вошел в лифт, Ольга осталась стоять, прижав ладонь к тому месту, которого он коснулся. Все вокруг — компьютер, телефон, ключи — потеряло резкость. Мир теперь делился на «до» и «после». После того, как принц из сказки назвал ее принцессой, которую все остальные принимали за служанку.

Разговор с озером

Начались ухаживания. Но не такие, как в кино. Не было ни цветов, ни подарков. Но зато вместо этого в ее жизни появился ежедневный, прицельный восхищенный взгляд.

— Ты такая восхитительная, — говорил он. — Ты не такая, как все.

У них появилось свое место в парке, своя песня в машине. Когда они были наедине, он брал ее руку в свою ладонь и просто держал. Молча. Пристально глядя ей в глаза. В этом было больше, чем в любых букетах. Это было признание, и она чувствовала себя найденной, понятой, единственной. Оля порхала.

Однажды они возвращались поздно из гостей. Машина плыла по темным улицам. Первые пять минут тишины были комфортными. Потом эта тишина начала густеть.

Он молчал. Не просто молчал. Он был в другом месте. Его лицо в свете фонарей казалось каменным, отстраненным. Он смотрел на дорогу, но не видел ее.

Оля почувствовала, как внутри что-то натягивается, как струна. Именно в этот момент появился первый звоночек тревоги.

— Все хорошо? — спросила она осторожно.

— Все нормально, — ответил он, не поворачивая головы. Голос был глухим, каким-то плоским и безжизненным.

Это была ложь. Весь его вид, сжатые плечи, тяжелое молчание кричали, что совсем не все нормально. И произошло не просто что-то. Произошло что-то очень серьезное, и она, очевидно, была в этом виновата.

Тревога начала пульсировать в висках. Она судорожно перебирала в голове вечер. Что она сказала? Как посмотрела? Может, слишком много смеялась над шутками его друга? Может, платье было слишком откровенным?

Они подъехали к дому. Двигатель заглох, и тишина в салоне стала оглушительной.

— Максим, — прошептала она, уже не в силах терпеть эту тревогу. — Что случилось? Скажи, пожалуйста. Я что-то сделала?

Он медленно повернул к ней голову. В его глазах не было ни злости, ни любви. Была усталость, как у человека, узнавшего что-то очень неприятное.

— Ты ничего не сделала, Оль. Просто мне нужно побыть одному и подумать.

— Подумать? О чем?

Он вздохнул, глядя куда-то мимо нее, в темное окно машины.

— Мне нужно поговорить с озером.

Эти слова повисли в воздухе, какие-то совсем абсурдные и пугающие. «Поговорить с озером». Это был код. Код, означающий, что он уходит в какую-то недосягаемую, важную внутреннюю территорию, куда ей вход закрыт. И причина этого ухода — ОНА. Ее существование, ее вопросы и ее потребность в ясности стали тем раздражителем, который загнал его в эту глухую внутреннюю эмиграцию.

Она вышла из машины и захлопнула дверь. Он не поцеловал ее на прощанье. Не помахал рукой. Он сидел за рулем. Все тот же каменный профиль на фоне темного стекла. Он ждал, когда она уйдет, чтобы наконец отправиться к своему таинственному, безмолвному озеру.

Оля шла к подъезду на ватных ногах. Весь вечерний восторг, все ощущение сказки рассыпалось в прах. Его молчание было громче любой ссоры. Оно сказало ей все. Ты, Оля, проблема. Твое присутствие это тяжело. Твоя любовь — обуза, от которой нужно уединиться у озера.

И самое страшное было в том, что она ему поверила. Не ему, а своему чувству вины. Оно раздулось внутри до размеров ядерного гриба, отравляя все. Она уже не порхала. Она сидела на кухне в три часа ночи и лихорадочно перебирала в памяти каждый свой взгляд, каждое слово, пытаясь найти ту самую роковую ошибку, которая отняла у нее его любовь и отправила его одного в ночь к озеру.

Она не знала тогда, что озера не существует. Что есть только тест, как первая проверка на прочность. Сможет ли она принять его правила игры, где он имеет право в любой момент из любящего принца превратиться в непостижимого, страдающего оракула, и где ее ролью будет просто тихо терпеть, извиняться и ждать, когда ему вздумается вернуться.

В ту ночь она сдала этот тест на отлично. Она приняла вину и согласилась на его правила. Клетка не захлопнулась. Она просто мягко, беззвучно сомкнулась вокруг нее, приняв форму его молчания.

Три урока огня и льда

Урок первый: География (7 лет)

Комната мальчиков была не комнатой. Это был склад человеческих тел, которые еще не научились быть людьми. Воздух здесь был густой и состоял из пыли, запаха немытых ног и старого дерева от разваливающихся кроватей. У Максима не было своего места. Его «местом» была узкая полоса между шкафом, битком набитым разным тряпьем, и стеной, по которой ползли трещины и местами отходила краска.

Из его угла была видна дверь. Не его. Ее. Та самая дверь, за которой жила сестра. Иногда, когда она забывала закрыться, из щели лился розовый свет абажура и плыл запах дешевых духов и чего-то неуловимо чистого. Там были нарядные занавески, милый шкаф и красивое постельное белье. Его мир был свалкой. Ее — как музей одного экспоната: девочки, которую «надо беречь».

В тот вечер свет из щели был особенно ядовито-розовым. Он слышал, как мать смеется там, за дверью, поправляя сестре прическу. Смех был мягким и теплым. Таким этот смех никогда не звучал на кухне, где она, уставшая, ставила на стол тарелки для обеда.

В его углу царила тьма и тишина, нарушаемая только сопением братьев. Он достал ЕЕ из-под матраса. Свое сокровище. Зажигалку «Warrior» («Воин»), найденную в сточной канаве. Он чиркнул.

В темноте появился маленький, послушный огонек. Он дрожал в его пальцах. Он поднес его к ноге пластикового солдатика, оставленного младшим братом. Материал не горел. Он плавился. Медленно, с шипением, превращаясь в черную, вонючую каплю. Запах жженого пластика заполнил его угол, перебивая запах немытых носков. Это был его запах. Запах преображения. И запах власти.

Он мог это создать. И мог уничтожить. В этом колебании пламени было больше справедливости, чем во всей географии их квартиры.

Урок второй: Экономика (10 лет)

Магазин отца пах старостью. Не благородной, как в книгах, а затхлой, как в подвале: пыль, табак, плесень. Это была не точка торговли, а убежище. Крепость, где отец прятался от мира, от семьи, от необходимости быть кем-то, кроме хранителя этих полупустых полок.

Максим стоял у прилавка, принеся счет за электричество. Отец молча читал, не глядя на сына.

На пороге возникла старушка. Морщинистое лицо, мутные глаза. Она ничего не просила, а просто стояла, беззвучно шевеля ртом, протягивая дрожащую руку.

Максим замер. Внутри что-то екнуло, тот самый смутный, детский импульс, предшественник жалости.

Отец не поднял головы. Он дочитал документ, тщательно сложил лист и сунул его в конверт. Потом его голос, низкий и плоский, как доска, разрезал тишину:

— Видишь? — Он кивнул в сторону старухи, которая, не дождавшись, уже поплелась прочь. — Это и есть цена слабости. Она не просит хлеба. Она просит, чтобы за нее решили. Мир так устроен, сынок. Есть те, кто решает. И есть те, кого выбрасывают на помойку, как мусор. Держись подальше от вторых. Чтобы не стать таким же.

Он не произнес «подай» или «не давай». Он выдал формулу. Максим смотрел в спину удаляющейся старухи. Тот детский импульс внутри замер и откололся. На его месте появилась тяжелая и ясная мысль — слабость заразна. И отец, сидящий в своей крепости молчания, был самым сильным человеком, которого он знал. Он в нее никого не впускал. Даже сына.

Урок третий: Ликвидация (17 лет)

«Побег» — это неправильное слово. Побег предполагает страх, суету и эмоцию. То, что совершил Максим в семнадцать, было самой настоящей операцией.

Девушка (ее лицо стерлось в памяти, и остался только визгливый и требовательный голос) сказала ему две фразы: «У нас будет ребенок» и «Ты должен».

Он услышал другую фразу. Ту самую, которую мир шептал ему с детства: «Проблема».

Он стоял в центре зала аэропорта, с одним рюкзаком. В кармане лежали паспорт и деньги, отложенные на что-то важное. Он купил билет на самолет. В страну, где о нем никто не знал. Не было ни дрожи в руках, ни сожалений, ни внутреннего диалога. Был холодный и четкий расчет, как у отца, подсчитывающего выручку.

Ее голос в телефоне превратился в фоновый шум, а потом просто в тишину. Он выбросил сим-карту, наблюдая, как маленький пластиковый прямоугольник исчезает в мусорке. Тот же жест, что и с пластиковым солдатиком. Простая ликвидация помехи.

Он не сбежал от ответственности. Он стерилизовал свое прошлое. И почувствовал не облегчение, а подтверждение — вот оно, настоящее взросление. Умение отрезать ненужное. Ведь мир это не семья. Это территория. И на ней нужно вовремя делать уборку.

Урок финальный: Ноль (25 лет)

Смерть родителей пришла не громом, а тихим смс от сестры, с которой он не общался лет десять. «Папа умер. Приезжай.»

Он прочитал сообщение, стоя на балконе и докуривая сигарету. Спокойно дочитал. Палец завис над экраном. Не чтобы ответить. Чтобы удалить.

Он не ощутил ничего. Ни боли, ни печали, ни даже странной пустоты, которую, как говорят, чувствуют при утрате. Было ощущение… корректности. Как будто подвели черту под длинным, скучным отчетом.

Он не поехал на похороны. Не потому что не мог. Потому что связь была аннулирована задолго до этого. Они были для него людьми из учебника по биологии, как факт, породивший факт. И факты не хоронят. Их архивируют.

Он посмотрел на город, раскинувшийся внизу. Миллионы огней. Миллионы одиноких крепостей, как у отца. Миллионы потенциальных связей, которые можно не создавать. Миллионы проблем, которых можно избежать.

Он был свободен. Абсолютно. Сейчас он был никем. Точкой отсчета лишь для самого себя. И эта свобода была страшнее любой тюрьмы. Но он не знал, что такое страх. Он знал только правила — не впускай слабость. Ликвидируй проблему. Держись подальше.

Он зашел в квартиру, где спала женщина, которая верила, что может его спасти. Он смотрел на нее, и видел не любовь, не партнершу. Он видел следующую главу своего учебника жизни. Пока полезную. Потом — проблему. А потом — тишину после правильно проведенной ликвидации.

Контролируемый хаос

История с озером перестала быть историей. Она стала климатом. Озеро, как выяснилось, могло быть где угодно. В другой комнате, где он сидел у компьютера, уставившись в мерцающий экран. В колонке, из которой доносился глухой, монотонный гул странной музыки, абсолютно бесструктурной и бессмысленной, действующей Оле на нервы, как скрежет по стеклу.

Она научилась ходить на цыпочках. Говорить шепотом. Дышать тише. Любое ее движение, любой вопрос мог нарушить хрупкое, ледяное равновесие, в котором он пребывал у своего «озера». Она боялась сказать, что эта музыка ее бесит. Боялась предложить чай. Боялась что-либо просто спросить. Потому что это могло «все испортить». Испортить что? Тишину? Его настроение? Или саму возможность, что он когда-нибудь выйдет из этого транса и снова станет тем принцем, который держал ее за руку?

Потом начались звонки.

Он стал уходить в ванную или на балкон. Закрываться там. Его голос, всегда такой четкий и властный с ней, становился приглушенным и немного заискивающим. Она ловила обрывки. «Да-да, я решу… Не волнуйся… Договорились». Или было просто молчание в ответ, после которого он выходил с лицом, натянутым, как маска.

Потом начались сообщения. Телефон, всегда лежавший экраном вверх, стал лежать дисплеем вниз. Он стал носить его с собой в кармане, даже в туалет. И однажды, когда он варил себе кофе, она увидела, как экран вспыхнул короткой вспышкой уведомления. Но он тут же, почти не глядя, смахнул его.

Ощущение было такое, будто в их идеальном, тихом мире завелся кто-то третий. Невидимый, но вездесущий. И он, Максим, явно что-то скрывал. Более того, у Оли появилось жуткое, параноидальное чувство, что он специально это делает. Что оставляет дверь в ванную приоткрытой ровно настолько, чтобы она слышала шепот. Что кладет телефон экраном вверх, когда уходит за кофе, зная, что она увидит вспышку. Это была приманка. И она, естественно, не могла не клюнуть.

Один раз, когда он вошел в комнату с балкона после очередного полуслова, она не выдержала.

— Максим, с кем ты разговаривал? — ее голос прозвучал хрипло, почти виновато.

Он медленно повернулся. На его лице не было ни смущения, ни злости. Была только легкая, снисходительная усталость, как у взрослого, которого ребенок спрашивает про квантовую физику.

— Тебе показалось. Не усложняй.

— Но я слышала…

— Что ты слышала? — он перебил ее, сделав шаг вперед. Его взгляд стал холодным и изучающим. — Ты слышала, как я решаю рабочие вопросы? Ты хочешь сказать, что начала подслушивать?

Это было не вопрос. Это был удар. Он перевернул все с ног на голову. Он, скрывающий что-то, уходящий в тень, превращался в жертву ее мнимой подозрительности, ее «усложнения».

Она попятилась, чувствуя, как ее захлестывает волна стыда. «Может, и правда показалось? Может, она все выдумывает?»

— Прости, — прошептала она. — Я просто…

Он не дал ей договорить. Молча прошел мимо, взял ключи со стола.

— Мне нужно отлучиться. Не жди.

Дверь захлопнулась. Он уехал. Не сказав куда. Не сказав на сколько. Она осталась одна в квартире, которая вдруг стала абсолютно чужой. Звук его машины, затихающий вдалеке, был громче любого вопля. Это было наказание. Наказание за вопрос. За попытку заглянуть за занавес.

Когда он вернулся через три часа, он принес ей шоколадку. Ее любимую шоколадку. И погладил по голове, как провинившегося щенка.

— Вот видишь, — сказал он мягко. — Все хорошо. Не нужно было ничего выдумывать.

И она поверила. Поверила, что это она все выдумала. Что ее тревога, ее интуиция, кричащая о лжи, это ее личная проблема и ее «усложнение». Она проглотила шоколадку вместе со своим вопросом и своим правом на ясность.

С этого момента в ее голове появился цензор. Прежде чем спросить о чем-то, что казалось странным, этот цензор спрашивал: «А ты не усложняешь? Не портишь все? Хочешь, чтобы он снова уехал?»

Она научилась не замечать. Не слышать. Не спрашивать. Ее реальность и ее восприятие стали заложниками его настроения. А он получил неограниченную лицензию на тайну. Потому что любая его тайна теперь была священной. А любой ее вопрос — кощунством.

Конфликт лояльности

Вечер с Аней, давней и верной подругой из другого города, стал для Оли глотком воздуха. Максим был невероятен. Он шутил, слушал и смеялся. Он наливал Кате вино и расспрашивал о ее работе с таким участием, что та, забыв о своих проблемах с мужем, с радостью и юмором рассказывала ему о рабочих недоразумениях. Оля наблюдала за ними и чувствовала, как та ледяная стена, которая стояла между ней и Максимом последние недели, тает. Вот оно, нормальное человеческое общение. Вот он, ее любимый человек, который умеет быть веселым и открытым. Она подумала, что надо чаще так встречаться. Что эта дружеская энергия, этот смех — как искра, которая может раздуть обратно тот самый огонь, что между ними почти погас.

Провожая Катю до такси, она обняла ее крепко, с чувством облегчения. Все наладится.

Дверь закрылась. В квартире пахло едой и счастьем. Оля принялась собирать со стола, напевая.

— Знаешь, — раздался его голос сзади. Он стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку. Улыбка с его лица исчезла. Осталась лишь усталая серьезность.

— Что, милый? — Оля обернулась, все еще с улыбкой.

Он помолчал, как бы выбирая слова. Потом вздохнул.

— Я не хочу тебя расстраивать. Но как твой мужчина, я обязан тебе это сказать. Твоя подруга… Катя. Она вела себя сегодня… очень странно.

— Странно? Как? Что ты имеешь в виду? — у Оли похолодели пальцы, сжимавшие тарелку.

Он сделал шаг вперед, опустил голос до доверительного шепота.

— Она ко мне приставала, все время пыталась прикоснуться. Ты разве не заметила? Она зачем то поправила мой воротник. Дотрагивалась до руки, когда смеялась. Я не знал, как себя вести, чтобы не испортить тебе вечер. Это было… очень навязчиво. Тебе не кажется что она, как бы это помягче сказать, просто шлюха. Прости за грубость, но это правда.

Мир вокруг Оли сжался до размеров тарелки в ее руках. Мозг отказывался вести. «Аня? Которая только что говорила о своем разводе и о том, как ее тошнит от мужчин? Которая смотрела на Максима как просто на ее мужа и интересного собеседника, но не более… Разве?»

— Ты уверен? — выдавила она. — Может, тебе показалось? Она просто такая… открытая и эмоциональная.

— Показалось? — он приподнял бровь, в его глазах мелькнула обида. — Оль, я мужчина. Я вижу, когда на меня «охотятся». Я пытался отстраниться, но она была настойчива. Мне просто… противно было. И больно за тебя. Потому что ты этого даже не заметила.

Он подошел, обнял ее, прижал к себе. Его голос стал мягким, сочувствующим.

— Я не хочу, чтобы вокруг тебя были люди, которые могут вот так за твоей спиной. Они не ценят тебя. Они видят твою доброту и пользуются. Пользуются твоим доверием, чтобы потом навредить.

Искра сомнения, крошечная и ядовитая, попала в ее сознание. «А что, если он прав? Она же не видела всего вечера, она то выходила на кухню, то отвечала на звонок… Может, он, как мужчина, действительно лучше разбирается в таких намеках? Может, Аня… а вдруг?»

Она не успела разобраться в этих мыслях, как процесс пошел дальше. Теперь под прицелом оказались все.

— Твоя сестра, — говорил он, когда она клала трубку. — Она же тебя учит спорить. Я слышал. «Ты ему не позволяй слишком много». Это что за совет? Она хочет, чтобы мы ругались?

— Твоя мама, — вздыхал он. — Ты после разговоров с ней всегда вся на нервах. Она тебя грузит своими проблемами, а ты потом как выжатый лимон. Может, поменьше ей звонить? Для твоего же спокойствия.

Он выстраивал перед ней зеркальный лабиринт. В каждом зеркале отражались ее близкие, но их образы были искажены, наделены злыми или мелочными чертами. Он был проводником в этом лабиринте. Он объяснял, кто на самом деле эти люди. И его объяснения всегда сводились к одному: они тебе вредят. Они нам вредят. Только я искренне забочусь о тебе. Только я вижу правду.

Сомнение стало ее постоянным спутником. Прежде чем позвонить сестре, она думала: «Стоит ли ей рассказать о нашей последней поездке?» Прежде чем поделиться с мамой радостью, вспоминала его слова: «Она же потом обесценит, скажет, что ерунда». Она начала скрывать свои контакты с близкими. Не потому что он запрещал. Потому что ей было стыдно. Стыдно за них и одновременно страшно, что он снова увидит в них угрозу, снова уйдет в себя, снова заставит ее выбирать.

Она еще не поняла, что выбор уже сделан. Отказываясь защищать свою подругу, молча соглашаясь с его оценкой сестры, сокращая звонки маме, она каждый раз выбирала его реальность. Ту самую, в которой он был ее единственным защитником в мире, полном скрытых угроз и предательства.

Ее мир, когда-то широкий и наполненный разными голосами, сузился до размеров квартиры, до звука одного-единственного голоса, который рассказывал ей, кто она, и что такое на самом деле любовь.

Часть 2

Обнуление

Они взяли кредит на ее имя. Это был общий план и их общее дело — свадебный монтаж. Она научила его всему, что знала сама. Он подменял ее у компьютера, когда огромный живот не давал ей долго сидеть. Все средства были вложены в специальную технику. В мощный компьютер, в стопки чистых дисков, в специальный принтер, печатающий на этих самых дисках. Это было их будущее. Осуществление мечты открыть свое дело.

Ссора, как обычно, возникла из ничего. Как всегда. Из молчания, из взгляда, из «не того» тона. Но в этот раз что-то внутри лопнуло. Гормональная буря, страх перед родами, накопленная усталость от хождения по минному полю смешались в один клубок отчаяния.

— Я хочу прогуляться. Просто подышать, — сказала она дрожащим от слез голосом.

Он молча кивнул, уткнувшись в экран.

Она поехала погулять в парк. В тишину. Она сидела на скамейке, обняв живот, и пыталась просто выдохнуть. Просто вспомнить, кто она. Не его нервная, вечно виноватая жена. А просто женщина, которая скоро станет матерью.

Когда она вернулась, в квартире творилось безумие.

Он стоял среди хаоса, и его лицо было искажено не просто гневом, а ужасающей леденящей яростью.

— Ну что, нагулялась? Где шлялась, шлюха? — его голос был тихим и шипящим. — Все по мужикам разъезжаешь?

Он не кричал. Он извергал слова, как кислоту. Она попыталась отбиться словами, слезами, попыткой логики. Тогда он просто сказал:

— Все. Меня все достало. Все кончено. Я уезжаю.

И начал собирать вещи. Но не свои. Он собирал их вещи. Вернее, то, что она считала их общим. Компьютер. Мониторы. Принтер. Даже пачки чистых дисков, даже бумагу, даже картриджи. Он методично, как мародер, выдергивал шнуры, складывал железо в коробки.

— Что ты делаешь?! — ее голос сорвался на крик. — Это же в кредит! Его надо будет отдавать! Это же наша общая работа!

— Забудь, — бросил он через плечо.

Она рванулась к нему, пытаясь закрыть коробку, вырвать кабель. Она была неповоротливой, беспомощной из-за живота, но отчаяние придавало сил.

И тогда он развернулся.

Удар был не по лицу. Он пришелся в грудь, открытой ладонью, но с такой чудовищной силой, что она не просто упала, ее опрокинуло. Спина ударилась о край стола, и она сползла на пол, не в силах вздохнуть, схватившись за живот.

Он посмотрел на нее сверху. Не с ненавистью, а с холодным презрением. Как на мешающее движению препятствие. Потом перешагнул. Буквально. Его нога промелькнула над ее головой.

Она лежала на холодном полу, слушая, как он грузит коробки в лифт. Слышала, как хлопнула входная дверь. Потом был звук двигателя под окном. Потом наступила тишина.

Тишина была громче любого крика. В ней звучало одно: это конец.

Нет работы. Нет возможности делать работу. Нет ничего. В конце месяца платить за кредит. Через неделю роды. Потом будет ребенок на руках и ноль возможностей. Нет ничего. Вообще ничего. Это была не просто ссора. Это было тотальное уничтожение почвы под ногами. Он не просто ушел. Он забрал с собой землю, на которой она стояла, и оставил ее висеть над пропастью.

Живот шевельнулся. И этот толчок изнутри был страшнее удара извне. Она не могла позволить себе умереть. Уже не могла.

В панике, трясущимися руками, Оля набрала номер их общего знакомого, Сергея. Рыдая в трубку, начала умолять:

— Свяжись с ним! Объясни ему! Он все забрал, все… Я не могу…

Через два часа она услышала, как открывается дверь.

Он вошел не как раскаявшийся грешник. Он вошел как царь, вернувшийся в покоренное королевство. В его взгляде не было ни капли стыда. Там была только холодная уверенность. И в руках он нес не все коробки, а одну. Самую маленькую.

— Вот, — сказал он, ставя ее на пол. — Это диски. Остальное я оставил у Сереги на сохранении. Чтобы ты снова не спятила и не уничтожила наше имущество в истерике.

Она смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Мозг отказывался обрабатывать эту реальность. Он избил ее. Ограбил. Уехал. А теперь вернулся — и виновата она. Она «спятила». Она «уничтожала имущество». А он, оказывается, хранитель. Рациональный. Сильный.

Но он вернулся. Это единственное, что мозг мог ухватить. Он вернулся, и Ад закончился. Значит, можно жить дальше.