Бесплатный фрагмент - Тайны болота

ΣΤΑ ΜΥΣΤΙΚΑ ΤΟΥ ΒΑΛΤΟΥ

ΠΗΝΕΛΟΠΗ ΔΕΛΤΑ

Предварительное замечание

Книга переведена без купюр и сокращений, «как есть».

В тексте содержатся сцены жестокого обращения с животными, сцены насилия над людьми, жестокие подробности военных действий, ксенофобские и шовинистические высказывания, они используются в книге с патриотически-воспитательными целями. Нужно учитывать реалии 1937 года.

Книга не направлена на разжигание национальной или религиозной розни.

Глава 1 Α / Долина Румлуки

Закатное солнце окрашивало розовым заснеженные вершины Олимпа, золотило лужи, что вчерашний дождь тут и там оставил на топкой равнине — она тянулась до самого горизонта, блеклая, унылая, безжизненная. Перепрыгивая с ноги на ногу, с каждым шагом поднимая комья грязи своими царухами*, вперед продвигался мальчик — единственное живое существо на этой обширной пустоши, продвигался бесстрашно, беспечно презрев тяготы пути по этой зыбкой раскисшей почве. Время от времени он задирал голову и резко оглядывался из-под меховой шапки-папахи. Затем снова опускал голову и продолжал свой скользкий путь. Но вдруг остановился.

Поодаль, на этой безотрадной равнине из-за шелестящего от ветра куста вынырнула детская голова. Без шапки, на бледном исхудалом лице резко выделялись большие черные глаза.

— Йовáн! Я знал, что найду тебя где-то здесь! — сказал по-болгарски старший мальчик. — Но чего ты тут ждешь?

Младший не ответил. Молча и почтительно он посмотрел на старшего.

— Чего молчишь? — снова спросил тот. — Чего ты здесь околачиваешься? Заняться нечем?

Младший отрицательно покачал головой. Ему было семь-восемь лет — худой, истощенный, бедно одетый и без обуви. Густые спутанные волосы спадали ему на лоб, еще больше затемняя черные впадины его глаз.

— Нечем заняться? Слушай, я найду тебе занятие. Сделаешь для меня одну работу?

Йован снова не ответил. Мальчик распахнул одежду и вытащил из-за пазухи узкую торбу. — Гляди!.. Хочешь хлеба? Сыра? Давай! Поешь хорошенько, — весело сказал он.

Голодный взгляд Йована перебегал от хлеба с сыром на лицо старшего и снова на хлеб с сыром. Но сам он не шелохнулся.

— Ну же, я отдам тебе весь сыр. У меня еще три леденца есть, хочешь? — заманчиво сказал старший.

Йован дернулся вперед и пренебрежительно выпятил нижнюю губу.

— Ни за леденцы, и ни за сыр! — ответил он. — Я сделаю это ради тебя, Апосто́лис.

— Отлично, Йован! Я знал, что ты молодчина, — смеясь, сказал Апостолис. — Но ты бери хлеб и сыр. Я поел уже, не голодный. Вот, бери и леденцы. Но слушай, тебе хватит смелости дойти до Клиди́?

— Еще бы! — сказал Йован. — Туда полчаса отсюда, если бегом.

— Но лучше пойти вечером!

— Я пойду сейчас!

Апостолис посмотрел на него с жалостью.

— Похоже, ты голодаешь, — сказал он. — Тебя что, дядя не кормит?

Йован пожал плечами вместо ответа.

— Что тебе нужно в Клиди? — спросил он.

— Чтобы ты сбегал туда.

Апостолис бросил взгляд на закат и прибавил:

— За полчаса не успеешь, тебе целый час нужен. Но пока не стемнеет, время есть. Дядя не выдерет тебя, если припозднишься?

Йован снова пожал плечами.

— Что тебе нужно в Клиди? — переспросил он.

— Пойдешь к деду Танасию, знаешь, у которого большой плуг. И скажешь ему: «Апостолис велит тебе приготовить постели». Понял?

— Понял, — ответил Йован и тут же скрылся с глаз.

— Эй! — крикнул ему Апостолис. — Скажи ему, чтобы он дал тебе фасолевой похлебки!..

Но Йован был уже далеко. Апостолис проводил его взглядом: малек, шибзик — прыгает через лужи, спешно откусывая на бегу куски хлеба и сыра, зажатые в обоих руках. «Вот ведь горемыка…», пробормотал Апостолис по-гречески. «Горемыка, вечно голодный и гол как сокол…» И снова продолжил свой путь через лужи, по непролазной топи, направляясь в сторону моря. На равнину медленно опускались сумерки. Поднялся легкий ветерок. Апостолис все быстрее бежал по дельте реки Аксиос. «Вот бы вардарис* задул, — бормотал он про себя, — подсушил бы немного топь… Чтобы легче было возвращаться… им». Он оглянулся на стоячие болотца — позади в полумраке блестели лужи и глубокие впадины с водой. «Чертов южный ветер, — ворчал он. — Когда с юга дует — никакого толку». Уже стояла глубокая ночь, когда он добрался, наконец, до одинокой рыбацкой хибары — за окном ее горела масляная лампа. Вокруг костра, разведенного прямо на полу, сидели на корточках шесть рыбаков и грели руки у пламени. Две женщины, мать и дочь, сновали туда-сюда, бросали лук в котелок, что свисал над костром с крыши. В котелке варилась аппетитная уха.

— А вот и наш п’ренёк, — сказала старшая женщина, с кулакиотским говором, проглатывая гласные, и улыбнулась вошедшему мальчику.

— Ждали т’бя, — сказал ему самый старший из рыбаков, с длинными белыми усами — они свисали вниз так, что мешались с бородой. — Уж ’ п’чти п’лночь.

— Я не опоздал? — спросил Апостолис. — Не смог я выйти пораньше, дед Ламброс. Димоса ждал. Но он не явился.

— Дим’с отправ’лся с друг’ми лодк’ми, — ответил дед Ламброс с сильным говором, тоже глотая слоги. — Он р’но пр’шел и уех’л с наш’ми ребят’ми.

— Они уплыли как только завечерело, якобы за рыбой пошли, — добавила дочь деда Ламброса, бросив щепотку соли в котелок. — Сказали, что ты выйдешь навстречу.

Рыбаки поднялись, натянули на себя меховые безрукавки и надели шапки.

— Пойдем! — сказал старик Ламброс. — Ох, сытная же уха получилась у женщин!

И все вместе, медленно, сгорбившись, они побрели к морю. На берегу их ждали две просторные лодки. Рыбаки и мальчик сели в лодки и вышли в море.

— Зришь что-нить, Апостолис? — спросил дед Ламброс.

Опершись на нос лодки, пытаясь пронзить взглядом темень перед собой, Апостолис ответил:

— Ничего не вижу. Эта ночь тоже пройдет даром.

— А рыбаков не видишь? — спросил один из мужчин на веслах.

— Ни одного… Только Митроса слышно тут неподалеку… но самого не видно. Тьма, понимаешь, такая…

— Эх ты, разучился уже в темноте видеть? — подначил его дед Ламброс.

— Да нет там ничего, куда смотреть-то? — спокойно ответил Апостолис. — Владыку, похоже, обманули.

— Не может того быть! — ответил дед Ламброс. — Гребите прямо, ребята!

Лодка бесшумно продвигалась сквозь темноту. Прошел час.

— «Трое нас, рыбаков…» — тихонько мурлыкал себе под нос Апостолис.

— Куда теперь? — спросил рыбак поблизости, поднимая весло из воды.

— Вперед, на три корпуса… — И, сложив ладони рупором, Апостолис тихо прошептал: «Эй, Димос… рыба есть?» Из темноты донеслось таким же приглушенным голосом:

— Пока ничего…

С другой стороны, издалека, послышался еще один голос:

— Не ты ли это, Ламброс?

— Я самый, — ответил рыбак. — Гребите вперед.

И снова весла погрузились в воду, медленно, бесшумно. Они проплыли некоторое время. Внезапно Апостолис откинулся назад и поднял весло.

— Тихо! — прошептал он.

Его приказ молниеносно был передан назад по цепочке, и по воде разлилась абсолютная тишина. Приложив руку к уху и устремив пронзительный взгляд перед собой, Апостолис прислушивался и наблюдал.

Прошло несколько тревожных секунд. И внезапно из черноты перед ними чей-то мужской голос прорезал таинственную тишину и бесстрашно спросил:

— Кто вы такие? Вы рыбаки-кулакиоты?

Три-четыре голоса тут же ответили:

— Мы с’мые! Со встр’чей!..

Радостный шепот пробежал по темной глади воды.

— Кулакиотский говор! Наши!..

Рыбаки резко заработали веслами и приблизились к лодке — она возникла из темноты, словно призрак; с двух сторон протянулись навстречу друг другу руки, схватились, пожались. Ружейные стволы поблескивали в тусклом свете звезд, в ящиках различались ряды патронов. Еще четверо лодок с рыбаками подошли к незнакомой лодке.

— Вот так встреча!

— Добро пожаловать!

— Несколько дней вас ждали…

— Все глаза проглядели…

С незнакомой лодки снова послышался мужественный, бесстрашный голос командира.

— Сколько у вас лодок?

— Всего пять, — ответил дед Ламброс.

— Пять? Тогда одна нас проводит к берегу, а остальные четыре пойдут к баркасу.

— А где этот баркас, капитан? — спросил дед Ламброс.

— В миле отсюда, прямо перед вами. Погрузите людей, оружие и боеприпасы. Спросите капитана Тасоса…

Раздавались негромкие приказы, указания, разъяснения. Незнакомая лодка, следовавшая за дедом Ламбросом, уткнулась в берег. Из нее выбрались трое мужчин, вооруженные до зубов.

— Добро пожаловать, ребята! — радостно приветствовал их дед Ламброс, снова пожимая им руки… — Кто из вас будет капитан Никифорос?

— Это я, — ответил один, самый высокий, чей бесстрашный голос слышался из темноты. — А это капитан Калас и его заместитель, капитан Зикис! Будем ждать лодки здесь?

— Пойдемте к нам в хибарку, согрейтесь, поешьте, а я позабочусь о ваших вещах!..

— Мы лучше здесь подождем наших бойцов, — предложил капитан Никифорос своим соратникам. Оба согласились. Матрос с баркаса и еще двое других вооруженных мужчин, что оставались в незнакомой лодке, выгрузили несколько винтовок и два-три тяжелых ящика и вернулись в лодку, чтобы поплыть разгружать баркас.

— Оставьте свои винтовки тут, — предложил один рыбак.

— Критянину с винтовкой не можно расстаться, — ответил один из вооруженных мужчин, с характерным критским говором.

— Добро, — сказал дед Ламброс. — И поспешите, пока вас какой-нибудь турок не учуял.

Матрос сел на весла, и лодка снова скрылась в темноте. Тем временем, три капитана вполголоса расспрашивали деда Ламброса, а двое рыбаков стояли поодаль на карауле.

— У вас есть проводники к озеру Яница?* — спросил капитан Калас.

— Как не быть, — отвечал дед Ламброс, качая головой по сторонам, по обычаю македонских сел. У нас есть Апостолис и Димос!

— А этот малый кто таков? — спросил капитан Никифорос, показывая рукой на Апостолиса, что с восхищением смотрел на него. Но тут же в смущении мальчик отступил и скрылся в темноте.

— Это и есть Апостолис, о ком я вам говорил.

— Этот мальчонка? — воскликнул капитан Калас.

— Мальчонка? Да он вам всем даст прикурить, — смеясь, ответил рыбак. — Он лучший проводник по всему Вардару.* И знает Румлуки* как никто другой!

И негромко позвал его:

— Апостолис, иди сюда!

Апостолис смущенно подошел к ним, не смея поднять головы от радости и гордости, что сейчас он будет отвечать на вопросы капитанов.

— Не бойся, — добродушно сказал капитан Никифорос, — и скажи-ка нам: сможешь ли ты провести нас к озеру Яница?

— Смогу, — ответил Апостолис.

— А здесь, в этой области, есть греческие села?

— Есть. Но они напуганы: многих убили болгары. Но теперь на Болото пришел капитан Аграс.*

— Пришел куда?.. Когда?

— Где-то две недели назад. На Болото пришел.

— На озеро Яница то есть?

— Ну да, мы называем его тут «Болото». Капитан Аграс пришел, и мы наконец поднимем голову!…

— А в какой он части Болота? Не знаешь?

— Нет, не знаю. Просто слыхал о нем.

Мальчик поднял голову и поглядел в сторону реки Аксиос.

— Но нам надо идти, — добавил он. — Путь длинный, а надо прийти в село до рассвета.

— В какое село?

— В Клиди. Я отправил туда записку. Вас ждут.

Причалили первые лодки. Мужчины с оружием выгрузились на берег. Не прошло и получаса, как все было нагружено на спины людям. Дед Ламброс отвел трех капитанов к себе в хибару. И пока две радушные женщины в спешке подавали им рыбу и похлебку в мисках, те грели руки и ноги у костра, что горел посреди хибары и дымил во все стороны. Оба капитана были новичками, еще неопытными. Они продолжали все расспрашивать.

— Не волнуйтесь, капитаны дорогие, — весело сказала им дочь рыбака, заново наполняя их миски. — Вам все расскажет капитан Манолис Кудрявый. Владыка обо всем позаботился.

— Какой еще Владыка? Не видели мы никакого Владыки, — сказал капитан Калас.

Девушка засмеялась.

— Так наши ребята Главного называют, — ответила она.

Дед Ламброс кивнул в сторону реки и подмигнул им:

— Владыкой бойцы называют генерального консула.

— Какого? Коромиласа?*

— Тсс! Никаких имен! — прошептала дочь рыбака. — Да, Владыка это он.

Двое проводников, Димос и Апостолис присутствовавшие при всем этом разговоре, торопили с выходом.

— Надо идти. Мы должны добраться до рассвета.

Все разобрали свою амуницию, попрощались с гостеприимными хозяевами и тронулись в путь.

Отряд продвигался в полной темноте — длинная цепочка вооруженных мужчин, один за другим. Первым шел Апостолис. Ему выдали обрез; молча, бесшумно ступая, с врожденным чутьем избирая среди топи равнины самую сухую тропку, паренек вел их без колебаний и сомнений. За ним по пятам, один за другим, следовали командиры и простые воины, а второй провожатый шел посередине, чтобы никто не заблудился в трясине и не ступил в яму с водой.

Никто не разговаривал и не курил. На этой пустынной равнине был слышен каждый шорох, каждая искорка выдавала присутствие человека. Апостолис подавал знаки идущему за ним, остановиться ли, припасть ничком или повернуть назад. Тот тем же способом передавал приказ третьему, третий — четвертому, и так до конца цепочки. Отряды двух капитанов, всего примерно пятьдесят мужчин, шли в абсолютной тишине и темноте. Они прошагали так два часа. Затем остановились передохнуть не несколько минут и присели на землю. У каждого за спиной висел походный мешок, где хранилось самое необходимое: съестное, одежда и прочее. Накрывшись бурками, чтобы свет не выдал их, кто разжигал самодельную горелку и варил в турке кофе, кто кипятил немного чая, чтобы согреться, а кто курил сигарету… Снова поднялись они и двинулись своим путем в темноте, тем же строем, следуя за своим проводником. Вдали что-то забелело. Апостолис поднял руку, и весь строй остановился. Мальчик послюнявил палец и поднял его, чтобы убедиться, откуда дует ветер. Капитан Никифорос, что шел сразу за ним, склонился ему над ухом.

— Что там? — спросил он.

— Перед нами село Каливья. Но мы не будем там останавливаться. Там турки, — прошептал мальчик.

— А зачем тебе знать ветер?

— Чтобы он не донес наш запах в село, и чтобы нас не выдали собаки своим лаем. Мы пройдем справа. Ветер дует с запада.

Никифорос улыбнулся.

— Молодец! — шепнул он. — И про ветер знаешь, постреленок? Если выйдем отсюда живыми, возьму тебя на свой корабль.

— А вы из моряков, капитан? — взволнованно спросил Апостолис.

Никифорос утвердительно кивнул. И они снова продолжили свой путь. Внезапно какая-то тень выросла перед ними. Капитан Никифорос, непроизвольно поднял винтовку. Но Апостолис со смехом отставил ее в сторону.

— Это наши, — сказал он. — Дозорные, они охраняют проход. А вон еще один.

Вторая тень приблизилась к первой. У этих двоих тоже были в руках винтовки «гра». *

— Добро пожаловать, — радостно прошептали они. — Что вас так задержало? Мы уже несколько дней вас ожидаем…

— Мы несколько дней шли по морю, — ответил Никифорос. — Штиль нас чуть не доконал.

Дозорные с тревогой оглядывались на село, а вокруг них сгрудились мужчины, желающие разузнать побольше.

— Вам еще предстоит долгий путь до Клиди, — сказал один. — Не теряйте времени, капитан.

Они расстались с дружескими прощаниями и снова отправились в путь, каждый занял свое место в строю. И вновь в темноте, тишине замаршировала людская цепочка.

На востоке начало светлеть, когда наконец они достигли первых домов Клиди. Там тоже несли вахту караульные. Был подан безмолвный сигнал о приближении греческого отряда, и тройка деревенских жителей вышла, чтобы поприветствовать его и повести за собой. Первый, который по-видимому был их вожаком, старик с блестящими глазами и дрожащими от волнения губами, принялся целовать руки капитана Никифороса, который первым предстал перед ними после Апостолиса.

— Это кир Танасий, — прошептал Апостолис, представляя его. — Он приготовил вам кров и ночлег…

Молча, жестами дед Танасий разделил мужчин и передал их другим жителям деревни, чтобы те спрятали их в трех греческих домах и позаботились о них. Сам он повел двух командиров, Никифора и Каласа, вместе с ординарцем Зикисом и еще двумя мужчинами, в свой дом, где накрыл софру — низкий круглый столик македонских крестьян. Дед был очень обрадован, его просто трясло от волнения.

— Сколько дней вас ждали, — сказал он им. — Почему вы так задержались?

— Штиль подрезал нам крылья, — ответил капитан Никифорос. — Если бы западный ветер не поднялся вчера вечером, мы бы так и ходили кругами. Нас спасли запасы еды и питья…

Старый Танасий кивнул с улыбкой на капитана Каласа, человека крупного телосложения — тот оперся на стену и почти уже спал.

— Да, — сказал, Никифорос, — мы все измотаны. Нам бы сейчас только отоспаться…

Дед Танасий хлопнул в ладоши и тут же внутрь вошла женщина средних лет, застенчивая, но готовая помочь.

— Мы постелили вам, капитаны. Богородица вас защитит. Проходите в светлицу!

Когда дед Танасий остался один, он открыл дверь, что вела во двор и впустил внутрь Апостолиса.

— Ну говори теперь, — сказал он ему.

— Это я спрошу тебя, кир Танасий, — ответил Апостолис. — Йован приходил?

— Приходил, конечно. Он еле стоял на ногах от усталости и бега. Где ты нашел этого мальца? Он многого стоит!

— Что он тебе сообщил?

— Сообщил, что Апостолис велит мне приготовить постели. Я понял. Но откуда ты знал, что они придут сегодня?

— Я почуял, как поднимается южный ветер. И сказал себе: «Сегодня или никогда!» И послал его к тебе. Ты дал ему поесть?

— Нет!.. А что? Он и не просил у меня еды.

— Я сказал ему, чтобы он попросил. Но он гордый. И был голоден, несчастный. В каком часу он пришел?

— Как начало смеркаться.

— Да ты что?! Он, должно быть, бежал всю дорогу!

— Но где ты отыскал его? Кто он такой?

— Он из болгар. Он живет со своим дядей в овечьей кошаре, где-то близь Каливии.

— И ты ему доверяешь?

— Я спас его однажды от одного турка, который хотел его выдрать за то, что Йован, вроде как, пас овец своего дяди на чужом пастбище. Я и от дяди его спас, от Ангела Пейо — тот, мерзавец, сам отправил его на пастбище, а потом еще и отнекивался. С тех пор он мне как преданный пес. В полном моем подчинении. Если скажу ему: «Нырни в Вардар и утони!», он нырнет и утонет!

— Хорошо. Давай ты тоже иди поспи… Вот, располагайся тут, на шерстяном одеяле у камина. А то завтра тебе опять в долгую дорогу до Болота…

— Спасибо, кир Танасий, я предпочитаю на конюшне, меня там не разбудит твоя жена со своей уборкой, — ответил Апостолис.

— Как пожелаешь!.. — радушно сказал старик Танасий.

И открыл ему дверь во двор, и проводник вышел.

Глава 2 В / На Болото

— Апостолис! Апостолис!

Апостолис приподнялся с соломы, где лежал, и протер глаза. Это сон или он действительно слышит свое имя?

— Апостолис!… Вставай! Слышишь?

На этот раз он ясно услышал шепот на болгарском. И узнал этот детский голос.

— Йован! — крикнул он. — Ты где?

В высоком, длинном, узком окне конюшни, без стекла и ставен, рядом с денником, он увидел детскую голову, что вырисовывалась на фоне освещенного неба позади нее.

— Ты зачем туда забрался, Йован? Давай внутрь! — крикнул он ему.

Малец спрыгнул с той стороны окна, обежал конюшню и вошел через дверь. Он покраснел, запыхался и выглядел очень возбужденным.

— Который час? Что ты тут делаешь, средь бела дня? — спросил его Апостолис по-болгарски.

— Уже после полудня! Народ в кофейню пошел! — торопливо отвечал Йован.

И, присев на корточки возле соломенной циновки, где сидел, потягиваясь, Апостолис, он добавил:

— Слушай! Скажи киру Танасию, что… тот, кто приходил вчера, возвращается в село! Если бей его увидит… то тогда…

Апостолис вскочил на ноги и подошел к дверям. Но внезапная мысль отбросила его назад.

— Кто приходил вчера? — спросил он подозрительно. — Что ты знаешь? Что тебе сказали?

Йован пожал плечом.

— Ничего мне не сказали. Никто не знает. А я знаю, — ответил он.

— Что ты знаешь?

Йован оглянулся и, подойдя еще ближе, прошептал:

— Тот высокий, с голубыми глазами… который стоит как колонна…

— Где ты его видел? Что ты знаешь? — нетерпеливо спросил его Апостолис.

— Вчера ночью… их много… А сейчас они в пути, — робко промямлил малец.

— Вчерашней ночью?… Где ты был? — сердито спросил Апостолис.

— Здесь, тебя ждал… Не сердись… я хотел сказать тебе, сказать тебе…

Гнев Апостолиса мгновенно улетучился.

— Что ты, малый, хотел мне сказать? — спросил он.

— То, что… что я хочу работать с тобой!

Глаза Йована наполнились слезами.

— А что ты можешь делать? — с участием спросил Апостолис.

— Показывать дорогу тем, кто убивает комитаджей, — ответил Йован.

Апостолис пристально вгляделся в него, задумчиво почесывая голову.

— Что ты знаешь про комитаджей? — спросил он.

Малец пожал плечом, но не ответил.

— Дядя не накажет тебя за то, что ты не вернулся к ночи домой? — спросил Апостолис.

Снова малец пожал плечом.

— Не боишься палки? — спросил с усмешкой Апостолис.

Йован засунул руку за пояс. 
— Скажи киру Танасию… Если бей увидит того человека, он призовет войско! — сказал он.

Апостолис сделал вид, что ему все равно. Но внутри него кипела тревога.

— Кого увидит? — сказал он нарочито беспечно.

Йован начал терять терпение.

— Чего ты притворяешься, что не знаешь?, — сказал он, чуть не плача. — Если бей увидит его, ему крышка. Там есть еще турки в селе. А он не склоняет головы, как мы, он ходит… вот так!

Он отбросил голову назад и с задиристым видом сделал несколько шагов. И, снова приблизившись к Апостолису, сказал:

— Передай это киру Танасию.

Апостолис заколебался на секунду. Но на худом лице Йована отразилась такая тревога нетерпения, что это его убедило.

— Хорошо! — сказал он мальцу. — Сиди здесь. Жди меня. Я вернусь.

С наигранно-беззаботным видом он вышел из конюшни, но с порога бросился бежать в дом и зашел в большую комнату, которая также служила кухней.

— Кир Танасий дома? — спросил он женщину средних лет, что чистила овощи над медной кастрюлей.

Кера Танасия подняла голову:

— Здравствуй, дружок! — сказала она радушно.

— Я Танасия ищу. Где он, бабуля? — спросил Апостолис еще настойчивей.

— Да разве ж я знаю, дружочек? Вышел куда-то. Может, в кофейню?

Апостолис не стал слушать дальше. Бегом он вышел за дверь и побежал прямо в кофейню на повороте дороги. Там он действительно нашел деда Танасия — он играл в нарды с каким-то сельчанином. Мальчик наклонился к деду и, прикрыв рот, прошептал ему что-то.

Танасий тут же обеспокоенно вскочил.

— Жди меня здесь! — сказал он своему приятелю. — Моей старухе что-то от меня надо!

И вышел настолько спешно, насколько двигались его старые ноги.

— Где? — спросил он, когда они оказались с Апостолисом на дороге.

— Не знаю. В селе, на улицах!… Ты иди туда, а я пойду вон туда, и кто-нибудь найдет его первым.

Обеспокоенный, торопливый, на дрожащих ногах дед Танасий обшаривал взглядом окна, двери, заглядывал в щели, в переулки, выискивая среди знакомых новую, неизвестную его односельчанам фигуру. Стоял октябрьский полдень, холод пробирал до костей. Однако у него вспотел лоб под феской от спешки и волнения. Один крестьянин остановил его. Он был испуган и обеспокоен.

— Кир Танасий! — сказал он ему. — Твой гость возвращается с площади! Говорит, что ничего не боится. Но нам, нам-то что будет?! Беги, урезонь его!..

— Где он? — беспокойно спросил Танасий.

— У садов! Придержи его, пока нас молнией не сразило!

И перекрестился. Дед Танасий поспешно оставил его и устремился туда, куда показал ему крестьянин. Он вышел на более широкую улицу, где на пригреве уже высохли остатки вчерашних луж, и перед часовней увидел человека, беззаботно глядящего на каменный крест над дверью. Он поспешно подошел к нему.

— Бог с тобой, Никифорос! Прячься! Иди домой, не шарься тут, а то какой-нибудь турок тебя заметит!..

— А если и заметит, то что? — со смехом спросил тот.

— Ты еще новичок тут, ничего не знаешь! Всех нас за собой утянешь! — сказал Танасий задыхаясь от волнения.

Никифорос снова рассмеялся.

— Хорошо, сказал он. — пойдем назад. На улице так хорошо, я в своей каморке заскучал…

С подъема дороги бегом спустилась целая ватага детей, гонясь друг за другом.

— Опусти плечи, капитан, — зашептал ему Танасий. — Не надо тут разгуливать молодцом эдаким. А то какой-нибудь турок увидит и доложит бею, и горе всем нам!

— У вас тут и бей есть?

— Конечно! Рахми-бей. Это его село. Но ему на нас плевать. Мы все православные христиане, и он требует от нас только исправно платить налоги. Но горе нам, если он узнает — и старик испуганно оглянулся — что вы здесь, и мы вас прячем!..

Теперь мужчины поспешно зашагали вдвоем. Капитан Никифорос то и дело забывался и выпрямлял спину, а его спутник подавал ему знак пригнуться.

— Ну и дела!… — бурчал молодой человек. Вы принадлежите бею.. Люди, а словно скот какой!..

— И не говори, а так и есть, мы принадлежим ему, капитан. Но, по крайней мере, он спасает нас от комитаджей!

Впереди них из переулка показался Апостолис.

— Уходите отсюда, живо! — сказал он им. — Сюда двое турок идут, они уже близко!…

И все вместе они нырнули в узкий проход и направились к дому деда Танасия. В зале, подле камина, восседал грузный капитан Калас со своим ординарцем Зикисом, с ними было еще двое мужчин, они беседовали с домохозяйкой. Над большим горящим поленом, на железке висел котелок, распространяя аппетитный запах овощной похлебки.

— Опять ты нас балуешь последними крошками, кера Танасия? — спросил капитан Никифорос, одним движением сбрасывая с плеч свою тяжелую бурку. — Столько хлопот от нас…

— Это честь для нас, капитаны, честь — смущенно отвечала кера Танасия.

Но ее муж прервал ее:

— Передохните, ребята, а то вам вечером опять в путь.

И спросил:

— Сколько времени до Болота, Апостолис?

Но Апостолис уже ушел.

— Он еще придел, — сказал Танасий, кивая седой головой. — Он поведет вас…

Апостолис вышел наружу и направился прямо к конюшне. Он отыскал Йована, как и оставил — сидящим на корточках на соломе. Апостолис присел рядом и принялся все у него выведывать. Это было нетрудно. Йован отвечал на все его вопросы.

— Где ты нас видел вчера ночью? — спросил Апостолис.

— Здесь.

И он указал на дверь конюшни.

— Я ждал вас тут, в укрытии, чтобы хозяйка меня не увидела.

— Ты ждал нас? Кого ждал?

— Я знал, что ты приведешь капитанов. Не впервой.

— Откуда ты это узнал?

Йован пожал плечом.

— Знаю, и все, — просто сказал он.

Апостолис сдвинул назад папаху и почесал голову. Ему было неспокойно.

— Послушай, — сказал он мальцу. — Ты это и другим говоришь?

— Кому мне говорить? — спросил Йован.

— Ну, к примеру, своему дяде!

Йован встряхнул плечами:

— Он комитадж! — и ненависть зазвенела в его голосе.

— А ты кто? — спросил Апостолис.

Йован бросил на него взгляд своих больших черных глаз, но не ответил.

Апостолис нерешительно проговорил:

— То, что видел вчера ночью… Ты не расскажешь об этом?

— Нет!

— Никому?

— Я и не знаю никого.

— Поцелуешь крест, что не скажешь?

Апостолис поднял перед собой два перекрещенных указательных пальца. Малец перекрестился и, склонившись, поцеловал крест, который изображали пальцы старшего.

— Тогда слушай, Йован, — сказал Апостолис — Я возьму тебя с собой на задание.

— Я сделаю все, что скажешь.

— Для начала скажи, где ты был сегодня и что видел?

— Я тут был, на улице, в округе. Капитаны спали. Старуха жарила еду, тихо, чтобы не разбудить их. Потом они поднялись. Им накрыли стол, и они поели…

— Откуда ты это знаешь?

— Я видел через окно. Я забрался на крышу напротив.

— Как это забрался?

— Да легко!.. У меня же царух нет. Я вскарабкался.

Апостолис посмотрел на его ноги: они потрескались от холода, старая кровь засохла в непромытых ранах.

— Никто не приходил? — спросил Апостолис?

— Многие приходили, все деревенские шишки. Спрашивали о новостях. Хотели узнать про войну.

— Какую еще войну?

— Которую ведут капитаны, что убивают комитаджей. Она называется… называется.. — он запнулся, пытаясь вспомнить, и проговорил два слова по-гречески, с чужим говором: «наша Борьба». И добавил по-болгарски: «Вот так они ее называли, несколько раз!»

Апостолис задумчиво спросил:

— Откуда ты это все знаешь?

— Слышал. Они закрыли окно. Я пробрался в соседнюю комнату и подслушивал.

Апостолис посмотрел на мальца с подозрением.

— А ты рисковый перень! — вдруг он сказал ему.

Йован не шелохнулся. Взгляд его больших черных, пытливо вопрошающих глаз застыл на лице старшего. Но он не отвечал. Апостолис спросил его:

— Зачем ты там трешься и подсматриваешь, зачем ты все это подслушиваешь?

Малец ответил:

— Чтобы тебе рассказать. Ты был усталый и хотел спать. Я подумал, тебе будет интересно узнать. Так что я смотрел и слушал.

Апостолис невольно протянул руку и обнял мальца за тонкую шею. Глаза Йована наполнились слезами. Он склонился и поцеловал руку старшего, что лежала на его плече.

— Слушай, Йован, — сказал Апостолис, — я дам тебе задание. Сделаешь то, что я попрошу — слышишь?

Малец утвердительно помотал головой направо и налево (как принято у болгар).

— Тогда иди назад… Иди к своему дяде в овчарню. Если он тебя выдерет — стерпишь?

Йован также утвердительно помотал головой.

— Скажи ему… Скажи, что заблудился… Скажи, что ты спал у соседа…

Йован снова поднял плечо.

— Что ему надо сказать? — спросил он.

— Ему ничего. От него узнаешь.

— Что узнаю?

— Постарайся узнать, где комитадж Апостол Петков. Узнай, на Болоте ли он… Ты знаешь Болото? Если скажу тебе, где меня найти, придешь?

— Знаю! Да!

— Ты уже ходил там?

— Сто раз!

Апостолис озадаченно спросил:

— А зачем ты там ходил?

— Меня посылал несколько раз Ангел Пейо… И я нашел хижину капитана Матапаса.

— Да ну!? — воскликнул Апостолис. — И ты рассказал об этом своему дяде?

Ненависть снова наполнила взгляд Йована. Он презрительно надул губы.

— Нет! — сказал он. — Но я покажу тебе ее, если хочешь.

— Хорошо, покажешь. Но скажи-ка: знаешь ли ты пристань Цéкри?

— Знаю!

— Знаешь, как делает волк? Как он воет?

— Да, знаю!

— Что ж, иди к дяде. Делай свои дела, паси своих овец. Но разузнай, где скрывается Апостол Петков, и иди к Цекри, повой там волком, а я к тебе выйду.

— Я приду!

— Иди уже! Мы тоже скоро уйдем.

— Удачи, Апостолис.

— Удачи, Йован.

И двое ребят расстались. Младший, крадучись, вышел, проскользнув вдоль стены. Старший в раздумьях вошел в дом и забился в угол залы, никем не замеченный. Дед Танасий травил истории из своей жизни, а капитаны слушали. Немного поодаль, расставляя тарелки и стаканы на полки в сервант, кера Танасия медленно кивала головой и то и дело крестилась. А сам Танасий говорил:

— Представьте себе, что мы, православные, греки, стираем ноги в кровь, чтобы построить дороги для прохода турецкой артиллерии, чтобы она могла поразить — кого? Греческое войско!

— Но ты был уже не молод, кир Танасий, в 1897-м. Как же тебя могли погнать на работу турки? — спросил один из мужчин.

— Да они брали и старых и малых! Ты же с Крита, не знаешь их что ли? — ответил дед Танасий. — Им рабочие были нужны. И если те не двигались достаточно резво, то получали по спине! А потом, когда пришла катастрофа, когда наша армия отступала, и мы, греки, услышали об этом — какое это было отчаянье! Какая боль!

— Расскажи началию, как тебе однажды проломили голову за то, что ты предупредил, что они бодяжат строительную смесь водой! — подала голос кера Танасия из глубины серванта. Но старик осадил ее:

— Какое капитанам дело? Приглядывай лучше за своими делами, — сказал он ей без злости, но так, чтобы возражений не возникло… — Да! Хватит уже проламывать нам головы! Теперь посмотрим, кто кого!

И, повернувшись к капитану Никифору, дед спросил:

— Знаешь кого-нибудь из капитанов на Болоте?

— Нет… Я другим занимался… На флоте, — отговорился Никифорос.

— Так ты не участвовал в нашем Сопротивлении?

— Нет. Я на военном флоте служил. Но до меня дошло, как сильно Македония нуждается в помощи, вот я и пришел… Первый мой опыт борьбы… А ты их знаешь?

— Я-то знаю. Все они были тут. Капитан Петрилиос, капитан Капсалис, капитан Каводорос, капитан Клапас… Все они спали здесь, приходили и уходили… Только капитан Капсалис, бедняга, не вернулся. Болгары убили его на Болоте. Бравые парни! Капитана Капсалиса пытались пленить и убили в схватке…

— А откуда они все тебя знают? — спросил капитан Калас.

— Меня-то?.. — старик хлопнул себя по колену и рассмеялся. — Откуда они меня, старика Танасия знают? Да я ведь из первых, кто принес клятву нашей Борьбе! Еще даже до того, как убили капитана Зезаса*, меня приняли в Греческий Комитет.* И я много раз ездил в Салоники и виделся с Владыкой.

Он закрыл один глаз и кивнул в сторону заката.

— А вы знаете Владыку? — с любопытством спросил он военачальников. — Я знаю его, — ответил капитан Никифорос. — Перед тем, как прийти сюда, я побывал в Салониках. — И он поднялся.

— А что тебе сказал Владыка? — спросил Танасий.

— Мы все от него получаем приказы, — по-дружески ответил тот, — и нет смысла их повторять.

Он огляделся:

— Не пора ли нам трогаться в путь? — спросил он. — Где Апостолис?

— Я тут, капитан! — отвечал провожатый, вставая на ноги. — Готовьтесь пока. Солнце заходит, отсюда полтора часа ходу. Раньше, чем через полчаса нет смысла выдвигаться.

— Почему? Уже стемнело.

— Да, но в переулках еще можно наткнуться на турок. Выйдем, когда будем уверены.

Военачальники улыбнулись решительному тону мальчика. Дед Танасий взглянул на них и угадал некое сомнение, скрытое за их улыбкой. И сделал им знак не спешить.

— Можете верить словам Апостолиса, — сказал он успокаивающе. — Никто не знает дорогу по Болоту лучше Апостолиса. Верьте в него, капитаны мои, и не беспокойтесь.

Уже стояла темная ночь, и дул сильный ветер вардарис. Впереди с гордостью продвигался Апостолис с обрезом в руке и патронташем крест-накрест, а за ним, один за другим, шли военачальники и простые воины — длинная, молчаливая вереница теней. Апостолис задавал им направление. Они шли уверенно, мягко ступая, без шума, избегая поселений и стойбищ, где чаще всего враждебные грекам албанцы пасли своих овец. Так шли они на протяжении нескольких часов. Вдруг Апостолис поднял руку — Никифорос остановился, за ним второй, третий, четвертый солдат — и, наконец, вся цепочка встала.

— Здесь проходит железная дорога, — прошептал Апостолис на ухо Никифоросу. — Дайте мне кого-нибудь из ваших ребят, мы пойдем посмотрим, нет ли там турецкого караула. А вы спрячьтесь, залягте пока. Я вас потом тут найду.

Словно кошка, когда на четвереньках, когда ползком на животе, теперь в одиночку Апостолис продвигался вперед, а за ним, на небольшом расстоянии, повторяя его движения, следовал один из воинов, которого отрядил капитан Никифорос. Вскоре Апостолис остановил его.

— Жди и будь на страже, — сказал он ему. — Я пойду туда один.

Апостолис был и впрямь очень проворен. Он быстро и легко продвигался в темноте, как тень, сливаясь с землей, и так достиг железнодорожных путей. Он и двигался, как кошка, и по-кошачьи пронзительно вглядывался во тьму, и видел, словно при дневном свете — вдруг где-то да возникнет человеческая фигура.

Ничего. Никого… Пустынно кругом… Он резко встал на ноги и бегом помчался назад.

— Свободно! Быстрее! Проходим!..

И они пошли… Пригнувшись, бесшумно, вся человеческая цепочка двинулась вперед, пересекла железнодорожные пути, миновав первое препятствие.

— Обойдем издали село Плати́, — прошептал Апостолис Никифоросу. — Но у нас впереди еще мост Кара-Азмак. Я опять пойду вперед, посмотреть, нет ли там турецкого войска.

— А другой дороги нет? — спросил капитан Никифорос.

— Нет, капитан. За краем нашей тропки одно болото, топь, вода. Надо перейти мост. Но мы справимся, не беспокойтесь!

И он справился.

Через реку Луди́ас, что вытекала из озера Яница и впадала в море, в заливе Термаико́с, было только два моста: один, по которому шла железная дорога и второй — для другого транспорта — из Салоник в Верию. Апостолис предпочитал этот второй, менее охраняемый мост, что вывел бы их поближе к озеру Яница.

С той же предосторожностью, когда он пересекал железнодорожные пути, Апостолис снова пошел вперед, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться что поблизости никого нет. Он перевел отряды обоих капитанов через это последнее препятствия и вывел их всех, целых и невредимых, уже к самому озеру.

Болото было окутано густым туманом. Воздух был пропитан испарениями и запахом гниющей растительности. Мокрая, склизкая почва липла к ногам. Влажность и холод пробирали до костей. Мужчины продвигались медленно, слегка обескураженные. Низкий кустарник и тростники преграждали им путь. Военачальники молча продолжали идти, стиснув зубы. Так это и есть озеро Яница? Это сырое и мрачное болото, где они, подобно земноводным, будут жить дни, недели, месяцы… а может и умрут там? Проворный Апостолис ловко проскальзывал меж кустарника и тростника, ступая по клочкам суши, а люди следовали за ним, молчаливые и угрюмые. В рассветном сумраке перед ними возникли тени. Это были повстанцы из греческого корпуса, размещенного на Озере. Их оповестили, и они вышли встречать вновь прибывших, чтобы отвести их к ближайшей пристани на Болоте. Они с радостью пожали соратникам руки, обменялись приветствиями и предложили разгрузить уставших. Военачальники смотрели на них, не произнося ни слова. Это и есть воины Болота? Эти тощие пожелтевшие человеческие тени? Это вместе с ними они будут воевать с болгарами? Так скоро и они тоже станут такими же…

Апостолис уже начал разговор с одним из мужчин.

— А капитан Манолис Кудрявый не вышел? Почему?

— Его тут нет. Он ушел в Рáмель.*

— Что ему там делать? Ему тут надо быть!

— Его вызвали по приказу. Но мы зато к вам пришли. Нас ждут ребята на плоскодонках, у пристани Крифи́.

Военачальники на ходу задавали вопросы, узнавали новости. Были ли преступления за последнее время?

— Про преступления спрашиваете, — с усмешкой сказал один повстанец, который, как казалось верховодил над остальными — высокий, бледный, лет тридцати, истощенный болотной лихорадкой… — Да они у нас каждый день! За этим мы и здесь, чтобы с преступлениями бороться.

— А ты откуда? — спросил капитан Никифорос. — Как зовут тебя?

— Меня зовут Владис Панайотис, я из Румелии.

— Как ты тут оказался? Ты на корабельный остов похож. Болеешь тут?

Панайотис улыбнулся.

— Да, за лето мы тут все натерпелись. Горячка то и дело нападает. Комаров, понимаешь, тучи. Но вы пришли в удачное время. Зимой лихорадки не подхватишь, — радостно улыбнулся он. — Вот увидишь! Устраивайтесь, половина здесь, половина там… Будем зачищать Озеро от болгар.

Они достигли промежуточной пристани на пути к Крифи. Эти пристани представляли собой потайные бухточки, вырубленные среди густых прибрежных тростниковых зарослей, с глубоким заходом в берег. Лодки-плоскодонки — «плавы», как их тут называли, причаливали носом вперед, наполовину вдаваясь в берег, чтобы люди могли садится в них и выходить из них по сухому. Без этих тайных пристаней лодки могли бы часами пробираться сквозь густые заросли тростника, так и не найдя берега. Тайная пристань находилась именно там, где река Лудиас вытекает из озера. Там они и обнаружили «плавы» — плоскодонные лодки-долбленки из цельного бревна для передвижения по мелководью среди тростника и других водных растений. В каждой было по одному или по двое «гребков» — коротких вёсел, которыми гребли без уключин. Заднего гребка, служившего рулем, было достаточно, чтобы толкать плаву по мелководью, где она скользила как по маслу. Там тоже их ждали исхудавшие, бледные человеческие тени с запавшими глазами, но с улыбкой на губах.

— Добро пожаловать! Совсем мало нас осталось, мы так нуждаемся в подкреплении. Все уже тут иссохли от жары!..

Одни из них были рады поприветствовать новоприбывших, позаботиться о них, разгрузить их и перенести оружие и боеприпасы на лодки. Другие понуро последовали за ними, и все вместе, старые и новые воины, погрузились в двадцать-двадцать пять лодок и длинной вереницей поднялись по течению Лудиаса, которое разрезало неподвижные воды Озера и открывало судоходный путь меж густых тростниковых зарослей. Все вместе они направились к базе Крифи — хижине, спрятанной среди высоких камышей — над ней гордо развевался сине-белый флаг.

Глава 3 Г / Озеро Яница

Озеро Яница было идеальным укрытием для любого преследуемого, мятежника, непокорного, гонимого, беглеца или разбойника. Огромное озеро — зимой оно переполнялось водою с гор Вермион, Нидже и Пайкон, а летом, когда реки мелели, становилось болотом. Покрытое летом густой растительностью, зимой оно ощетинивалось труднодоступными лесами сухого тростника, почти неодолимыми. Турецкая армия никогда не заходила в Озеро, всем известное как разбойничье убежище.

Под предлогом освобождения македонцев от турецкого ига болгары стали преследовать все греческое население. Они решили верховодить, восстать против турок и заодно под шумок превратить греческую Македонию в болгарскую, как они сделали это несколькими годами ранее с греческой Восточной Румелией. Болгарские комитаджи, преследуемые турками, укрылись на Озере. Там они захватили рыбацкие хижины, что были построены из тростника и стояли прямо на воде. Комитаджи выходили ночью, скрывались днем и терроризировали своими преступлениями окрестные греческие деревни и их население, остававшееся верным Патриархату и Эллинистическому миру. Македония в то время представляла собой сплав из разных балканских национальностей. Греки, болгары, румыны, сербы, албанцы — христиане и мусульмане, все жили вперемешку под тяжким игом турок. Единым языком их был македонский — смесь славянского и греческого, с вкраплениями турецких слов. Также как и во времена Византии, население было перемешано так, что вы с трудом отличили бы грека от болгарина — двух преобладающих наций. Они осознавали себя как исключительно македонцы. Однако, когда болгары объявили о независимости своей церкви, а в Константинополе главой Болгарской церкви вместо Патриарха был признан Экзарх, тогда Синод 1872 года объявил болгар раскольниками, и Македония разделилась на греков, признающих Патриарха, и на болгар, признающих Экзарха. Земляки, односельчане и даже семьи оказались разделены. Болгары, будучи более дикими и малокультурными, организовали военизированные банды и перебросили их из Болгарии. Под предлогом освобождения Македонии от турок они терроризировали всех, кто не входил в Экзархат, убивали, пытали, сжигали, разрушали; террору подвергались и деревни, которые за день-два до того переходили из Патриархата в Экзархат, чтобы спастись.

Турки относились равнодушно к распрям христиан, но были против революционных проповедей болгарских комитаджей. Спасаясь от турецкой армии, сплотившиеся болгарские отряды укрылись в непроходимых камышовых зарослях Болота. Так озеро-болото Яница превратилось в комитаджево логово. Несколько греческих отрядов пробились к заливам озера и обосновались в разбросанных тут и там рыбацких лачугах. Но их было ничтожно мало, они не представляли реальной силы. Греческие капитаны много раз обращались с просьбой защитить окрестные греческие деревни от набегов комитаджей, но всегда безрезультатно. Потому что, за исключением западного берега озера, покрытого лесами и занятого болгарами, вся остальная местность за пределами озера представляла собой открытую равнину, непригодную для укрытия повстанческих сил.

Греки и болгары яростно противоборствовали, пытаясь вытеснить друг друга, а сама территория была под властью турок. Сторонам приходилось сражаться друг с другом и одновременно защищаться от общего врага — регулярной турецкой армии, которая неустанно преследовала повстанческие отряды, будь то греки или болгары. Так что тот, кто владел озером Яница, этим неприступным убежищем, был хозяином положения. И любой, кто вздумал обороняться извне, был бы обречен на неудачу с самого начала. Так, незадолго до этого греческий отряд под командованием капитана Гиоргакиса был полностью уничтожен в Петрово — в греческой деревне, к северу от Озера, в долине реки Аксиос. Капитан Гиоргакис был македонским военачальником, храбрым молодцом, хорошо знавшим эту местность. Но его предали болгарские крестьяне, турецкое войско окружило и полностью разбило его отряд в Петрово, убило его самого и наказало приютившую его деревню, бросив всех старейшин в застенки турецких тюрем.

Пока болгары не накликали беды, пока не разожгли ненависть между греками и болгарами, озеро было весьма густо населено — не постоянными, но приходящими сельчанами из окрестных мест. Они ловили в его водах рыбу, охотились или заготавливали тростник, в особенности, рогоз — растение, которое в изобилии росло на болоте; рогозом покрывали крыши домов, набивали седла, из рогоза плели циновки для пола, корзины и прочее. Кроме того, озеро кишело пиявками, и деревенские жители продавали их за границу, особенно в Австрию, куда пиявок поставлялось в больших количествах. Растительность озера отличалась богатством. Различные кустарники росли густыми зарослями. Широколистные водяные лилии обильно цвели в стоячей воде, таинственные и молчаливые. Дикий щавель с широкими жесткими листьями рос густыми зарослями по соседству с рогозом, что шелестел при каждом дуновении ветерка на высоте более двух метров над водой. И тростник! Тростник был повсюду, он взметался на высоту до четырех метров, образуя стену, зеленую летом, желтую и сухую зимой; он заглушал своим шелестом и шорохом любой подозрительный шепот.

Тут и там скудно росли чахлые деревца — верба, или ракита, как ее называли рыбаки. Ивы тут и там склоняли свои скорбные ветви. Буковые деревья, покрывавшие берег озера в западной его части, служили убежищем комитаджам, под их сенью они чувствовали себя уверенно и безнаказанно. Озеро просто кишело жизнью. Рыба, угри, лягушки, водяные змеи мириадами резвились в его водах! Камышницы (местные называли их куликами), кряквы, дикие гуси и другая птица, дикие козы, лисы, куницы, кабаны и даже волки, забредавшие туда зимой, наполняли озеро свистами, кудахтаньем, писком, визгом, воем, шелестом, ворчанием, знакомыми и незнакомыми звуками — звуки множились, отражаясь от безмолвных вод, придавая озеру таинственную, фантасмагорическую атмосферу.

Кое-где на водной глади озера Яница в глубоких местах образовывались открытые участки, свободные от тростника, рогоза или травяных кочек. Водоплавающие птицы проводили там ночь, а по утрам улетали кормиться на поля по краям озера. За исключением этих глубоких мест, где ни одно растение не могло подняться на поверхность, повсюду были растительность и живность. Река Лудиас неся свои воды сквозь эти густые тростниковые заросли, проложила две естественные водные дороги, каждая шириной около шести метров. Кроме того, несколько естественных водных дорожек было образовано небольшими рукавами Лудиаса, деревенские называли их «водные матки». Эти протоки образовывали своим течением проходы, где могли укрыться плоскодонки-плавы. Но течение было недостаточно сильным, чтобы задержать рост тростника. Для сообщения между собой и с озерными берегами, рыбакам постоянно приходилось прокладывать водные «тропинки» шириной около метра, то есть как можно глубже подрезать тростники в воде, чтобы лодки могли пройти. Но растительность озера была настолько мощной, что тропинки, если их «не разрабатывали», как говорили деревенские, имея в виду, что если бы они не продолжали подрезать тростники глубоко в воде, то эти тропинки вскоре бы исчезли — снова заросли́ бы травой и тростниками, и их следы бы затерялись.

Озеро, его животные и растительные ресурсы вовсю эксплуатировались жителями окрестных сел и деревень. Однако с тех пор, как небольшим греческим силам удалось проникнуть на Болото, частые стычки с болгарами, перестрелки, жестокость болгар, убивавших любого, кого они подозревали в симпатиях к грекам, напугали деревенских, и они стали один за другим покидать свои хижины на озере. Таким образом, лесистая западная сторона осталась за болгарами, а оголенная, открытая восточная сторона — за греками.

И поскольку комитаджи были на озере сильнее всех, они беспрепятственно терроризировали всю округу. В районе Яницы были как непримиримые греческие села, так и непримиримые села болгарские, а также села со смешанным населением. Но никто не в силах был предотвратить преступления болгар, а те множились. Тогда Центр борьбы за Македонию, тайно базировавшийся в Афинах, решил действовать и направил крупные силы для овладения Озером. Капитан Аграс в чине младшего лейтенанта прибыл на Озеро несколькими днями ранее, сразу после окончания Эвелпидонского кадетского училища. Штаб-квартира Аграса была в Ньяусе. Но как только он прибыл туда и увидел ситуацию вблизи, он понял, что все усилия пропадут даром, если не вытеснить болгар из их логова. И он, не колеблясь, выбрал самую сложную миссию и вторгся в пределы озера Яница вместе со своим отрядом отборных пехотинцев. Пятнадцать дней спустя прибыли капитан Калас — лейтенант пехоты и капитан Никифорос — совсем еще молодой морской офицер. Впервые Никифорос принимал командование корпусом на суше.

Капитан Калас, руководивший всей операцией в целом, разместился вместе с отрядом на базе в хижине Крифи, на юго-востоке Озера. Через два дня капитан Никифорос покинул его и отправился в северную часть Озера, к другой хижине, Цекри. Эти хижины-шалаши, построенные из тростника и палок от растущих на озере деревьев, не сильно отличались от хижин дикарей Полинезии. Основой ее, «скелетом», служили сваи, забитые в дно, в форме продолговатого прямоугольника. Между сваями, что опирались на дно и возвышались над мелководьем, укладывали тростник, ветки и палки, формируя «пол» — настил, или гать. По краям возвышались другие сваи -балки, промежутки между ними закрывали циновки, сплетенные из соломы и рогоза, образуя стены хижины. Балки поддерживали коническую крышу хижины, также покрытую тростником и рогозом, чтобы дождь стекал по ней и не затапливал внутреннее пространство. Там, где было глубоко, «пол» надо было делать плавучим, то есть плотным и легким, чтобы он не тонул, и в то же время достаточно прочным, чтобы выдерживать хижину и людей. Из-за неопытности наши бойцы поначалу строили настил, как рыбаки, жестко опирая его на дно. Сами рыбаки использовали эти хижины для хранения своих удочек и съестных припасов, а также для сна, когда ночевали на озере. Рядом с этим примитивным укрытием и делали «пол», то есть настил из веток и тростника, без крыши, открытый со всех сторон, где рыбаки сидели, дышали воздухом, ловили рыбу или работали. В таких лачугах и разместились два вновь прибывших отряда во главе со своими капитанами. Как только капитан Никифорос прибыл в Цекри, он сразу же столкнулся с самыми зверскими преступлениями болгар.

В болгароязычной деревне Рамель, что в долине Аксиоса, к северу от Озера, которую долгое время терроризировали болгары, один православный священник, Йованнис, сумел своим красноречием и патриотизмом пробудить греческое самосознание жителей, и большая часть деревни отвергла экзархатский раскол и вернулась в Патриархат. Но с этого часа ни днем ни ночью Йованнису не было покоя. Каждый день ему угрожали убийством; то и дело он получал письма, подписанные «Апостол Петков», о том, что его зарежут.

Апостол Петков* был самым грозным главарем комитаджей, вездесущим и причастным ко всем убийствам. Но никто не мог ни схватить его ни даже повстречаться с ним. Он был словно невидимый демон, которого везде ощущаешь, но нигде не видишь. Он стал почти мифической фигурой, сеявшей вокруг себя ужас. Соседи Йованниса перепугались и посоветовали священнику скрыться.

Один юноша пуще всех твердил ему, что надо уходить. И так он давил на священника, что в конце концов убедил. И вот однажды утром Йованнис погрузил свою семью в две запряженные волами повозки — жену, пятерых детей, пожилых родителей — и уехал. Через полчаса после отъезда из деревни их подстерегли комитаджи и всех зарезали. На теле Йованниса нашли приколотой неизменную записку от Апостола Петкова, гласящую: «Вот так убью всех, кто не подчиняется моим приказам!». Случилось очевидное предательство, и предателя нужно было вычислить. Кто-то из деревенских сообщил комитаджам, что Йованнис уезжает и где он будет, чтобы его убить. Но кто предатель — никто не знал.

Среди греческих повстанцев Озера был один критянин, капитан Манолис Кудрявый — так его прозвали за сильно курчавые волосы. Как только он услышал об этом преступлении и понял, что предатель не найден, то заявил:

— Я найду его!

Он ушел с Болота, пошел в Рамель и остался там расспрашивать, осматривать, дознаваться.

Едва подойдя на лодке к Цекри, куда ранее отправились несколько его людей, капитан Никифорос заметил какое-то бурление вокруг хижины. Вооруженные люди ходили туда-сюда по настилу, все разговаривали и размахивали руками, некоторые из них сели в лодки, чтобы поспешить доложить о чем-то своему командиру, каждый хотел первым сообщить ему новости. Однако невозмутимый вид, с которым Никифорос обозревал всю эту суету, остудил пыл даже у самых смелых, и слышался только ропот. Лодка командира причалила к тростниковой гати. Никифорос с неизменным спокойствием выбрался из лодки и спросил у столпившихся вокруг него людей:

— Что случилось, ребята? С чего такой переполох?

Чуть поодаль, любопытный и неусыпный Апостолис, что накануне привел людей Никифороса в Цекри, ловил каждое его слово. Какой-то молодец с вьющимися волосами, выбивающимися из-под папахи, подошел к Никифоросу.

— Добро пожаловать к нам, капитан, — сказал он. — Я Манолис Критянин. И cо мной тут один мусафири.*

С другого бока ему передали письмо.

— Мальчик один принес. Письмо из генерального консульства. По поводу преступления. Срочное.

— Какого преступления, ребятки?

— Убийства Йованниса! В Рамеле!

Капитан Никифорос был в дороге из Крифи, поэтому ничего про это не слышал и ничего не знал. Он вскрыл письмо. Писал господин Зоис, из Центра в Салониках. С каждой прочитанной строчкой на лице капитана отражался глубокий ужас.

— Страх какой, — пробормотал он, — какая жестокость…

Бросив взгляд на людей, что нетерпеливо, с волнением глядели на него, он сказал:

— Неподалеку произошло жуткое преступление…

Тут же раздались десятки голосов, развязав онемевшие языки:

— В Рáмеле!

— Йованниса убили!

— Их всех убили!

— И даже стариков!

— Их предал один мерзавец…

— Кто? — резко спросил капитан Никифорос.

— В письме об этом не говорится.

— Я же сказал, что привел тебе одного мусафири, — произнес капитан Манолис. — Пошел, расспросил народ и нашел его!

— Где он?… — спросил командир — его трясло от гнева.

Десяток мужчин нырнули в хижину и выволокли наружу какого-то юнца, со связанными за спиной руками.

— Его доставил капитан Манолис Кудрявый тебе на суд, началие! — сказали они.

Капитан Манолис рассказал, как он ходил в Рáмель, как он расспрашивал одного за другим сельчан, заставлял их поклясться на Евангелии, что те-де говорят правду; как он выяснил, что сосед Йованниса, который подталкивал того уехать, и был тем доносчиком; как еще не предъявив ему доказательств Кудрявый вызвал этого юнца вместе с другими сельчанами на пристань, якобы помочь найти убийц, и как там он раскрыл правду, связал юнца, бросил его в лодку и привез его накануне вечером на базу в Цекри. Пока Манолис рассказывал, командир рассматривал пленника. Тот был славянского типа, с маленькими хитрыми глазками, что постоянно бегали, избегая прямого взгляда, с безжалостной ухмылкой и узким лбом. От страха на нем не было ни кровинки. Он боялся, что греки будут его пытать, как обычно делали болгары, когда брали кого-то в плен; его взгляд блуждал туда-сюда, ища как бы сбежать.

Апостолис не упускал ни слова из того, что говорил капитан Манолис, не сводил глаз с болгарина и шаг за шагом приближался к пленнику. Капитан Никифорос начал допрос:

— Ты предал Йованниса?

Болгарин не отвечал.

— Может вы с ним до этого повздорили? — снова спросил Никифорос.

И видя, что тот не отвечает, спросил:

— Кто-нибудь тут говорит по-болгарски?

— Я, — поднял руку, как в школе, Апостолис.

— Спроси его тогда, имел ли он что-то против Йованниса… Может быть, они поругались? Жалобы какие-то?

Апостолис перевел, но болгарин все молчал.

— Скажи, если есть что сказать! Тебя тут судят.

Болгарин заскрипел сжатыми зубами, и лицо его стало еще жестче.

— Спроси его, почему он молчит. Себе же делает хуже! — произнес капитан Никифорос.

Апостолис снова перевел, но безрезультатно.

— Уведите его в хижину, приказал командир. — Я опрошу свидетелей.

— Каких еще свидетелей, началие — спросил Кудрявый, пока двое бойцов затаскивали болгарина в хижину. — Десятеро уже поклялись на Евангелии, что в ту ночь он тайно отлучился куда-то и совершил предательство. И только после того, как всех убили, он вернулся в село…

— Да, разве не видишь, началие, — сказал капитан Пандели́с, один из новоприбывших людей Никифороса, его заместитель и один из лучших бойцов. — Эта бесчестная рожа сама себя выдает и без слов!

Шум голосов раздался из хижины. И вдруг связанный, как был, болгарин вырвался наружу, пробежал по настилу и кинулся в воду. Послышался выстрел, настил окрасился кровью, и воды сомкнулись над телом. Все произошло за две-три секунды.

— Кто стрелял? — крикнул командир.

— Я, началие, — ответил Панделис. — А то бы улизнул. Это опасный злодей.

Воины сели в лодки в поисках тела. Они нашли его невдалеке, в камышах, оно плавало лицом вниз. Он был мертв. Зубы его были по-прежнему сжаты, губы стянуты с выражением жестокости и ненависти. Командир отругал Панделиса:

— Ты убил его без суда!

Капитан Манолис, что стоял неподалеку, усмехнулся:

— Ты, капитан, еще новичок, многого не знаешь, сочувствуешь еще разным, — сказал он. — Когда отрубишь пять-шесть голов собственной рукой, тебя уже не будет смущать подобное.

Капитана Никифороса передернуло:

— Одичали вы тут совсем.

Кудрявый ухмыльнулся.

— Откуда ж у нас культуре взяться? Разве мы за этим здесь?

— Мы здесь, чтобы достучаться до них, предостеречь их от ошибок, принести им культуру и цивилизацию, — ответил Никифорос.

Немного смущенный выговором от командира Панделис произнес:

— Евангелием и Святым крестом мы тут не преуспеем!

— Я не хочу проливать кровь, — строго сказал Никифорос. — Капитан Зезас никого не убивал; вот наш пример.

— Своими руками не убивал, началие, — отвечал Панделис, — Но спроси капитанов, его молодцы разве не убивали?

Никифорос не ответил. И все люди вокруг него стояли в молчании. Капитан Манолис в раздумьях сказал:

— Это — Борьба…

Командир снова не ответил. Медленно, тяжело ступая он вошел в тростниковую хижину.

— И это жестокая борьба, — тихо проговорил Панделис.

— Командир сам все увидит, — добавил Кудрявый. — Он думает, что с людьми имеет дело. А они звери!

— Даже хуже зверей! Выкалывают глаза, отрезают языки, чудовищно пытают тех, кто попадается им в лапы! — сказал Кудрявый.

Народ подошел поближе послушать. Люди уселись кругом и каждый сказал свое слово, повествуя о том, что слышал про преступления комитаджей.

— В болгарские ли лапы попадешь, в турецкие — все одно: не поздоровится, — сказал Кудрявый.

Воины подняли это на обсуждение.

— Болгары хуже. Турки более человечные, — сказал капитан Панделис.

— Да? А ты меня спроси — сказал Кудрявый.

— Ты критянин. А критяне турок на дух не переносят, это мы хорошо знаем! — сказал Евангелос Кукудéас, молодой паренек с запавшими глазами и длинными вьющимися волосами, напоминающий обликом Афанасия Дьяка.

— Это ты так считаешь, — ответил Кудрявый. — А разве на Крите принял мученическую смерть Бумбáрас?

— Кто такой Бумбáрас?*

— Здрасьте! Скажи еще, что не знаешь его, что ты новичок тут!.. Бумбарас был большим патриотом, бесстрашным воином из Бáльцы. Когда капитаны Ру́вас и Вéргас включились в борьбу, он повел их в Мури́ки.*

Мури́ки стоит на отвесной и дикой скале. Наших было примерно сто повстанцев, а их преследовало триста турецких солдат. Но Бумбарас умело руководил капитанами, и они заняли сильную позицию, Трипес, над Балцей. Они наваляли оттуда туркам, и те, кого не убили, дали деру. Но подошло большое, тысячное войско, они блокировали дороги и источники воды, и наши отступили. И в горах схватили Бумбараса. Он был безоружен. А их были тысячи.

— И его убили? — спросил Нико́лаос Зафири́у из Халкидик, личный телохранитель капитана Никифороса — он следовал за ним везде, как верный пес. — Говори! Убили?

— Если б просто убили! Как бы не так! Они пытали его, хотели узнать, куда пошли капитаны Рувас и Вергас. Он знал это. Но не говорил. Его привязали к дереву, отрезали уши, проткнули штыком ногу, выдернули глаз!.. Он — ни слова. Ему раздробили пальцы и руки. «Признаешься?» — говорил ему офицер. «Не признаюсь!» — отвечал тот. Его развязали, бросили на землю и одну за одной палками и секирами переломали ему все кости во всем теле.

— И он признался? 
— Он-то? Щас! Он даже не охнул. Он всячески поносил их и говорил им: «Я знал, что вы по-другому не можете, нечестивые вы псы! Но я родился эллином, эллином и помру! Слова от меня не добьетесь!» Он скончался под ударами секир. И под конец сказал им: «Ничего вы от меня не узнаете!» И когда он умер, подивился один офицер-бусурманин и сказал: «Большой патриот, этот пёс! Счастье стране, где есть такие люди!»

— Все-таки они убили его! — гневно сказал Зафириу.

— А ты думал, отпустят? — вырвалось у Кудрявого. — Это же турки! Более человечные, как считает Панделис.

— Вот почему каждый из нас должен сберечь в бою один патрон для себя, — сказал капитан Панделис. — Как поймешь, что ранен и пал, как увидишь, что товарищи твои ушли и бросили тебя, и ты попал в лапы болгар ли, турок — приставляй пистолет к виску!

Апостолис сидел поодаль и молча слушал, его неусыпный взор перетекал с одного говорящего на другого — невозмутимый, безучастный, покойный, бесстрастный: как будто всю жизнь провел он в таких жестоких замесах.

Глава 4 Δ / Двое ребят

Цекри, построенная вблизи одного из двух притоков реки Лудиас, образовывавшей впереди водный путь, была одной из самых больших баз-хижин; под ее покровом размещались отряды, которые либо оставались там, либо только пришли с Озера. В ней останавливался Аграс со своим отрядом, когда шел в Македонию из Юварии* и зашел в Озеро с пристани Крифи, перед тем, как отправиться в Ньяусу, а оттуда вернулся на Озеро, чтобы заново очистить его от комитаджей.

В Цекри, кроме собственно большой хижины с открытым настилом, окруженным земляным валом для защиты людей во время боя, рядом находилась еще одна хижина, поменьше, со складом продовольствия и боеприпасов, также там стояла печь, где пекли хлеб. Однако все это было в примитивном состоянии, запущено и нуждалось в подновлении. Весь день воины наравне с командиром работали не покладая рук — чинили большую хижину — затыкали дыры рогозом и тростником, выравнивали кривой пол землей и камышом, ровняли крышу, что протекала тут и там, все для того, чтобы переночевать прямо на полу, бок о бок, завернувшись в бурки и одеяла. Стояли промозглые ночи середины октября. Люди разожгли костер прямо в центре хижины, на пятачке, промазанном глиной, чтобы не загорелась древесина и тростник, пожарили немного бобов, поели и легли спать.

Командир расставил дозорных на мелководье, в густых зарослях, в нескольких метрах от большой хижины, для охраны, чтобы не получить от болгар неприятных сюрпризов. И назначив им смену через каждые два часа, тоже заснул. Сидя у выхода, где вместо двери висел лишь кусок вощеной ткани, Апостолис наблюдал, как загорелый, усталый, небритый — подлинный повстанец — расстилал одеяло, кутался в бурку, подтыкал шапку, устраиваясь поудобнее; он, морской офицер, привыкший, как говорила кира Электра о своем отце «к чистоте и порядку на своем корабле», готовился лечь и заснуть на камышовом полу, в озерной сырости. Кроватей и матрасов в хижинах не было. Соломенная подстилка считалась роскошью в примитивной обстановке болотных повстанцев.

— Ладно, мы-то закалены жесткими условиями военной жизни. Но каково ему? — размышлял про себя паренек.

Командир потушил керосиновую лампу, и все погрузилось в густую тьму.

Апостолис все размышлял, размышлял… И сон не брал его. Он завершит свое задание и завтра уйдет. Его миссией было провести капитана Никифороса в Цекри. И вот он привел его, довел до цели. Его работа закончена. Завтра лодка заберет его на промежуточную пристань, а оттуда на берег. И продолжится его скитальческая жизнь. «Пойду в Зорбу́… А что потом?» Он мысленно увидел перед собой сельскую школу, учительницу, ребят за партами, черную доску… Вспомнил, как проникновенным, ровным голосом учительница говорила им (а ее карие глаза сверкали от волнения): «Вы эллины!.. Гордитесь этим!.. Наш род самый древний, самый достославный, самый культурный и самый поэтический!..»

Кира Электра… Красива ли она? Он не мог сказать. О чем о чем, а о красоте он не ведал. Почерневшими, высушенными, покрытыми морщинами от солнца и работы он знал женщин. У киры Электры белая кожа, пальцы ее длинны и тонки. Он не знал, красива ли она или дурна собой. Он знал только, что когда он входил в нагретый от жары класс и слышал, как она говорит детям своим тихим голосом, идущим от всего сердца: «Вы эллины!.. Гордитесь этим!..» что-то таяло внутри него, глаза слезились, и он чувствовал глубинное желание отдать и свою жизнь, как Микис Зезас, как капитан Йоргакис, как капитан Капсалис, как многие другие эллины, за Элладу, за Эллинистический мир. Если он пойдет в Зорбу, то увидит киру Электру. Может у той будет даже какое-нибудь поручение для него, какая-нибудь новая миссия. И успокоенный, он заснул.

На рассвете все снова были на ногах. Апостолис предложил сварить всем кофе. И пока люди ходили туда-сюда и занимались кто лодками, кто боеприпасами, кто оружием, которое требовало чистки, посреди пола, на замазанном глиной пятачке, Апостолис, сидя на корточках, жег костер из зеленых веток, срубленных только что — клубы дыма от них поднимались во все стороны. В этих хижинах не было ни дымохода, ни окон. И когда разжигали огонь, дым был удушающим. Людям надо было садиться или ложиться, чтобы дышать пониже дыма, который поднимался под крышу.

— Неужто в этой берлоге нет сухих дров? — кашляя, спросил капитан Панделис.

— Проследи, чтобы ребята нарубили сегодня и разложили на солнце, чтобы высохло, — ответил командир, сидя у входа в хижину и радуясь октябрьскому солнышку на чистом небе.

Вдалеке послышался волчий вой, а потом еще — и уже ближе. И замолк. Никто не обратил на это внимания: все были заняты своей работой. Лишь Апостолис, словно охотничий пес, навострил уши при первом же звуке воя. И снова невозмутимо повернулся к своей турке, где варил кофе. Солнце уже взошло высоко, когда он сел в плаву с двумя новобранцами — они хотели потренироваться с веслами-гребками на широкой воде, отвозя его на пристань Цекри.

— Удачи! Приходи к нам еще! — крикнул ему командир. Он хотел дать мальчику сколько-нибудь «за труды». С негодованием, весь пунцово-красный Апостолис отказался. Деньги? Ему? За то, что он провел греческий отряд?

Тогда капитан Никифорос вынул серебряный крестик и дал ему.

— Вот, от меня на память… — сказал он.

Крестик Апостолис принял. Это другое дело! Ничему он не был бы так рад. Все-таки, не деньги!..

По водной глади, бесшумно, подозрительно осматривая каждый куст, вглядываясь в тростниковые гущи, не спрятался ли там враг, двое воинов с мальчиком плыли к краю озера. Пожелтевшая осенняя листва еще не опала с деревьев и кустов, и тростник, и тут и там, почти везде еще зеленел густыми зарослями. Время от времени мужчины вполголоса обменивались между собой замечаниями. 
— Мы тут новички, здешних мест не знаем, стремаемся еще, — говорили они.

— В этой части Болота болгар нет… — отвечал Апостолис.

— Да кто их знает… — пробурчал один.

— Конечно, никто не знает, — сказал Апостолис. — Но их логово позади нас, в западной части, они там скрываются в лесу. На открытое место не выходят. Не то, что мы. Они действуют в темноте, наверняка.

Они подошли к пристани и там разделились. Апостолис спрыгнул на землю. Мужчины повернули назад, а Апостолис взял курс направо, на равнину. Вокруг никого. Ни признака человека. Апостолис медленно шел, а лодка удалялась, скрываясь за тростниками. Тогда он остановился и издал приглушенный шакалий вой. И сел ждать под колючим кустом палиу́руса.*

Внезапно, как из-под земли, прямо перед ним вырос малец и одним прыжком оказался подле него, сел на корточки, задев своей буркой и смахнув на землю несколько листьев с куста позади себя.

— Я гадал, слышал ли ты меня — ты так задержался! — сказал он по-болгарски.

Апостолис не шевельнулся. И невозмутимо ответил:

— Нужно было снарядить лодку, чтобы приплыть сюда. Не от меня зависело, Йован.

Йован взглянул на него широко раскрытыми глазами и не посмел больше заикнуться. Старший заметил, как восхищение в глазах мальца сменилось чем-то вроде страха или почтения. Он засмеялся и спросил:

— Узнал что-нибудь?

Он не ждал какого-то внятного ответа. И вздрогнул, когда малец ответил:

— Да, узнал!

— Про Апостола Петкова? — вырвалось у Апостолиса.

— Да! Он скрывается в Зервохо́ри. В Ра́меле его не было!

Снова встрепенулся Апостолис:

— Откуда ты знаешь про Ра́мель?

— А разве не там убили настоятеля со всеми его детьми? И разве не там нашли записку от Апостола Петкова? — возразил Йован. — Это письмо было от воеводы* Апостола, но сам воевода скрывается и прохлаждается в Зервохори.

— Как же оказалось эта записка на мертвом теле?

Йован привычно пожал плечом.

— Он роздал комитаджам множество таких записок, — ответил он, — и они оставляют их на убитых, чтобы казалось, что Апостол повсюду, чтобы нагнать страху на народ, кто поддерживает Патриарха.

Теперь уже Апостолис посмотрел на Йована с долей страха и восхищения.

— Откуда ты узнал об этом, шкет?

Йован покраснел от волнения и радости от слов старшего. Он искоса, робко посмотрел на него и еле слышно произнес:

— Ты сказал мы разузнать, где находится Апостол Петков. Я узнал. И пришел сказать тебе.

— Но как ты это узнал?

Йован обхватил колени руками и задумчиво посмотрел на равнину перед собой.

— Откуда ты все это узнал? — повторил Апостолис.

— Я узнал это в Зервохори. Меня послал туда Ангел Пейо, — ответил мальчуган.

— Твой дядя? Зачем он послал тебя?

— Я соврал ему, когда он собирался меня выдрать за то, что меня два дня не было дома. Я сказал, что разыскивал на Болоте некоего капитана Янниса, из греков, который скрывается там с отрядом повстанцев.

— Какого еще капитана Янниса? Ах ты, Иуда!

Йован вытаращил посмотрел на него вопрошающим взглядом.

— Я сказал, что слышал про него от рыбаков из Курфалии, где живут одни комитаджи… Ангел Пейо поверил мне и сказал отыскать этого капитана. А я сказал: «Как же я отыщу его без лодки?» Тогда он отправил меня в Зервохори.

— К Апостолу Петкову?

— Нет! К некоему То́ману Пазарéндзе. У меня было с собой письмо…

— А что говорилось в письме?

— Оно было запечатано.

Апостолис легонько толкнул его.

— Балда! Не мог открыть письмо за столько времени?

— Зачем? — серьезно спросил малец.

— Принес бы его мне!

— А что бы ты с ним делал?

— Что?.. Скажи лучше, что испугался взбучки!

Йован смотрел на него со все большим непониманием.

— Разве ты не велел мне разузнать, где Апостол Петков?

— Так может про это и было письмо, дурилка ты!

Йован крепче обхватил колени.

— Я сказал, что послушаю, поразузнаю, возьму плаву и разыщу Апостола на Болоте. Ангел Пейо спросил меня: «А если я дам тебе плаву, ты отыщешь этого грека-патриархика?» Я сказал, да. И он написал Томану Пазарендзе, чтобы он дал мне лодку.

— И они дали ее тебе?

— У Томана собралось много народу. Все были злые, с бородами. И там был еще один бритый, у него было золотое кольцо на среднем пальце. Томан прочитал письмо и передал его бритому с кольцом. Они о чем-то тихо поговорили. Я поглядывал украдкой, а бритый смотрел на меня. Он подошел ко мне, положил руку на плечо и сказал: «Ты плохо расслышал имя этого патриархика. Его зовут не Яннис. Его зовут капитан Аграс».

Апостолис дернулся.

— Что? — воскликнул он.

— … и он сказал мне «если я дам тебе плаву, ты отыщешь его на Болоте?» Я говорю ему «Отыщу». И он велел дать мне одежду и царухи.

Апостолис рассвирепел.

— Ах ты свинорылый, на кого же ты работаешь? — спросил он. — На своего дядю или на меня?

Малец понуро ответил:

— На тебя. Но зачем ты назвал меня свинорылым?

— Потому что ты болгарин, а у всех болгар толстые носы и широкие ноздри, как пятачок!

Апостолис посмотрел на Йована и смягчился, видя, что тот расстроен.

— Ладно, твой нос прямой и тонкий, — сказал он ободряюще, — это не про тебя, не волнуйся. Но кто был этот бритый с кольцом?

— Апостол Петков.

— Да ну? Значит, ты его видел? Откуда ты знаешь, что это он?

— Его имя произносили все воеводы. Потом меня отвели в другую комнату, там какая-то женщина принесла одежду и одела меня. Это была жена Пазарендзе. Я сделал вид, что знаю бритого, что это воевода Апостол, и она мне это подтвердила, что это он и есть.

— На тебе сейчас твоя одежда? — спросил его Апостолис.

— Тот сказал, чтоб мне дали переодеться…

Апостолис неуверенно сказал:

— Не нужно было ее брать, если ты на него не работаешь.

Йован тут же вскочил и стал снимать все с себя. Апостолис остановил его.

— Ладно, оставь, мне нечего тебе дать взамен. Но когда найду, ты отдашь ее назад. Посиди тут, — добавил он, снова усаживая его возле себя. — Рассказывай дальше. Тебе дали плаву?

— Дали.

— И что ты с ней сделал?

— Приплыл на ней.

— Она у тебя?

— Да! В камышах… В Апостолах, на пристани, тут недалеко.

Апостолис задумался.

— Слушай, — вскоре сказал он. — Поцелуешь крест, что не скажешь?

Он вынул из-за пазухи серебряный крестик капитана Никифороса, висевший у него на шее на веревке и протянул его мальцу. Йован три раза перекрестился и поцеловал крест.

— Тогда слушай, — сказал Апостолис. — Ты пойдешь со мной на поиски капитана Аграса!

— Я сам покажу тебе, куда идти, — тихо перебил его Йован.

— Что? Ты знаешь, где он?

— Знаю!

— Можешь отвести меня к нему?

— Могу!

Апостол задрожал от волнения.

— Не говори, что ты видел его.

— А вот и видел! Я от него и иду! Из его хижины!

Апостолис тяжело задышал.

— Как ты разыскал его? — спросил он сдерживая волнение, от которого у него перехватило дыхание.

Йован помедлил мгновение, собираясь с мыслями.

— Как ты нашел его? — громко повторил Апостолис.

Малец испуганно посмотрел на него.

— А что, не нужно было? — дрожа спросил он.

Апостолис опустил свой кулак, приготовленный для удара, и спрятал руки в колени.

— Рассказывай, — сказал он потише. — Ты крест целовал. Не надо мне врать.

— Я не собираюсь тебе врать, Апостолис. Чего ты злишься?

Апостолис успокоился, взял себя в руки и снизил тон:

— Я не злюсь, но я не так хорошо тебя знаю. И к тому же ты болгарин… Ты же не сказал Апостолу, что видел Аграса?

Глаза Йована снова набухли, переполнились, и две слезинки прокатились по его впалым щекам.

— Как я ему скажу, если я приплыл прямо сюда! — пробормотал он.

Апостолиса это тронуло. Он обнял его за плечи и сказал ласково:

— Не плачь, будет, я тебе верю! Скажи, зачем ты пошел искать капитана Аграса? И как ты его нашел?

— Воевода сказал мне разыскать его.

— Так он знает? Как он узнал о нем?

— Случались небольшие стычки, и теперь лодки комитаджей больше не ходят по протокам к деревне Агия-Марина, где у греков склады.

— Кто тебе это сказал?

— Я болтал с женой Томана Пазарендзе, которая дала мне одежду. Она мне все и рассказала.

— Вот дура! Разве можно таким пострелятам, как ты, такое рассказывать?

— Я говорил по-болгарски. Я соврал. Я сказал, что мне можно доверять, что я племянник Ангела Пейо, а они знают того как ярого комитаджа.

— Так ты и есть его племянник, разве нет? — перебил его Апостолис.

Йован не ответил. Боль отразилась на его бледном лице, губы задрожали, он был готов разрыдаться. Апостолис со смехом потряс его за плечи и привлек к себе.

— Ладно, не плачь, не буду тебя больше дразнить, — сказал он. — Ты сам знаешь, какой твой дядя злодей, и что не надо его слушать. Ты ведь мне одному верен, да? Скажи, а где по мнению Апостола скрывается капитан Аграс?

— Он не знает. Он сказал, что выстрелы раздавались у Агия-Марины. Ну вот, я полез в камыши, пошарил и отыскал.

— И видел его?

— Видел!

— Ты сказал ему, что Апостол знает, где его убежище?

— Нет! Я хотел сначала сказать тебе!

— А каков собой капитан Аграс? Он высокий? Суровый? Злой?

— Да нет, он очень веселый! Я не все понимал, что он говорил мне, очень быстро он говорил…

— По-болгарски?

— Нет, по-гречески!

— А ты что, понимаешь греческий?

Йован в смущении ответил:

— Не очень, плоховато запоминаю…

Апостолис наклонился и уставился ему прямо в лицо:

— То есть говоришь таки на нем?

— Не знаю… Но я понимаю, когда медленно говорят.

— А ты понял, что тебе сказал капитан Аграс?

— Понял, он сказал…

И малец добавил на греческом: «этот мальчонка болен»

Говор его был несвойский, но «д» он произносил мягко, не так твердо, как славяне.

— А ты что сказал?

— Сказал: «Не болен». А тот опять засмеялся и потрепал меня по макушке. И сказал что-то одному крестьянину, который срезал серпом тростник, чтобы прочистить дорогу в воде, а тот спросил меня на болгарском, откуда я родом. Я не хотел говорить. И тогда снова заговорил капитан Аграс, очень быстро, и я ничего не понял. Тогда он настоял, чтобы мне перевели, и тот крестьянин мне все разъяснил.

— Да? И что же? — нетерпеливо сказал Апостолис.

— Он сказал мне пойти сказать комитаджам, которые скрываются в лесу, что капитан Аграс находится в Нижних Хижинах, и вызвать их померяться с ним силами.

— Он так и сказал? Вот смельчак! — воскликнул Апостолис.

И взволнованным голосом произнес:

— А ты что ответил?

— Ничего. Капитан Аграс рассердился и сказал: «Скажи им!» А я ответил не греческом: «Не буду я это говорить!» А он снова рассмеялся. Взял чашку, положил туда жареного мяса и протянул мне со словами: «Поешь. Ты голодный».

— И ты съел?

— Да! Я не хотел уходить. С ним было здорово. Он все время смеялся и перешучивался со своими товарищами. И когда крестьянин устал резать тростник, капитан спрыгнул в воду, взял у него серп и принялся рубить с размахом. Я сказал им, что пойду расскажу все тебе. Вот я пришел.

Апостолис задумчиво всмотрелся в гладь Озера, что спокойно расстилалась перед ними. И тут же вскочил на ноги.

— Пойдем! — решительно сказал он.

Йован тоже поднялся.

— К капитану?…

— Тихо! — прошептал тот.

И вдвоем они поспешно отправились в путь. Следуя берегом озера, они наткнулись на двоих рыбаков. Проходя мимо, они поприветствовали их.

— Куда вы, ребята? — спросили сельчане на македонским диалекте.

— В Зорбу, — отвечал Апостолис.

— Идем в школу.

— Не поздно ли? Занятия уже поди начались.

— Вот мы и бежим, — сказал Апостолис.

Но когда они дошли до изгиба озера, вместо того, чтобы повернуть налево, чтобы пойти по дороге, что вела из села, они повернули направо, в Апостолы. На пристани никого не было. Немного поодаль, в камышах, их ждала плава Йована. Двое ребят забрались внутрь, и, продираясь с помощью гребка, выплыли из камышей, разыскали протоку и направились на юго-запад. Йован направлял лодку. Апостолис заметил, что тот держит курс к южному берегу озера.

— Почему не ближе к середине? — спросил он.

— Там глубже, и так мы срежем путь к Нижним Хижинам. — Там еще какая-то база в зарослях, не знаю, чья, — отвечал Йован.

Апостолис оставил свой гребок и приподнялся посмотреть.

— Где? — спросил он.

— Хижины низкие, их не видно, — тихо сказал малец. — Но я знаю новую дорожку, что идет пообок, в Тумбу. Нас не увидят ни патриархские, ни болгары, если это ихние.

Апостолис загреб со всей силы, а Йован задним гребком, как рулем, повел лодку в высокие тростники. Но они были всего лишь дети, солнце стояло высоко, расстояния были большими… Измученный, обливаясь потом, Апостолис вытащил весло из воды.

— Думаю, нам надо остановиться, чего-нибудь пожевать, сказал он.

Он не смел признаться, что устал. Он бросил взгляд на нос лодки, затем назад, потом на небо…

— Нам далеко еще? — спросил он.

— Да, — отвечал Йован. — Мы и половину пути не прошли еще.

— А где Тумба?

— Слева от нас.

— Мы ее проехали?

— Еще нет!

Апостолис вынул платок из грубой шерстяной ткани с большой буквой «А», вышитой красными нитками в уголке, и утер взмокшее лицо.

— Давай поедим, — сказал он опять.

Йован не ответил. Он сидел на корме с мокрым гребком на коленях, и смотрел на Апостолиса.

— Чего молчишь? Ты не голодный? — снова спросил старший.

— Нет, — пролепетал малец.

Апостолис наклонился и снова взглянул на него.

— По тебе не скажешь. Ты одна кожа да кости.

Йован снова не ответил. Апостолис понял.

— У тебя нет ничего поесть? — спросил он. — В этом дело?

Малец бросил на него печальный взгляд голодной собаки.

— Не бойся, — покровительственно сказал ему Апостолис, — я поделюсь с тобой.

У него имелось немного еды. Половинка хлеба, немного овечьего сыра да горсть изюма в его узком мешке — скудный паек, который ему выдали в хижине Цекри перед уходом. Он тщательно разделил все на равные доли и отдал одну Йовану. Проголодавшийся малец жадно ел; Апостолис с жалостью смотрел на него.

— Почему тебя родня не кормит? — спросил он.

Йован не отвечал. 
— Почему ты живешь с дядей, а не со своими родителями? — снова спросил Апостолис.

Йован тихо проговорил:

— У меня нет родителей.

— Что? У тебя нет матери?

— Нет!

— И тебя взял в дом дядя? Почему он тебе дает такие крохи еды, если взял тебя в свой дом?

— Он говорит, что я мало работаю!

— Но ты же пасешь его овец?

— Пасу. Но он говорит, что это не работа, и что я больше ни на что не годен.

Апостолис вспыхнул:

— Но как ты будешь годен к тяжелой работе, если он оставляет тебя без еды? — воскликнул он.

Йован не ответил. И двое ребят молча доели свой хлеб с сыром. Первым закончил Йован. Держа руки на весле, что так и оставалось зажатым коленями, он дивился на Апостолиса — как он медленно ест, наслаждаясь каждым куском. Он робко позвал его по имени:

— Апостолис…

— Да? — Апостолис… У тебя есть мать?

Старший с серьезностью ответил:

— Нет. Нет у меня ни отца, ни матери, я сам по себе.

— Даже дяди у тебя нет?

— Нет! Я найденыш.

— Как это?

— А так, меня нашли!

— Кто тебя нашел? Где?

— Думаешь, я помню? — бросил Апостолис, и засмеялся. — Я младенцем еще был. Младенцы ничего не помнят.

Ребята снова замолчали. Йован опять смущенно спросил:

— Если у тебя нет мамы, кто тебе вышил эту красивую букву?

И показал пальцем на платок, разложенный у того на коленях, с красной буквой «А», вышитой в углу.

— Букву?..

Апостолис взял платок и взглянул на него внимательно, как будто в первый раз его видел.

— Ее вышила кира Электра и подарила мне этот платок, — ответил он.

— А кто она такая?

— Школьная учительница в Зорбе.

— Она добрая?

— Очень добрая. Она научила меня читать.

Он покончил с хлебом и сыром и ссыпал изюм назад в свой узкий мешок, что держал за пазухой. Взглянул снова на солнце — оно стояло в зените — и сказал:

— Ладно Йован, не дрейфь! Куда нас приведет эта новая дорожка?

— В протоку, за новыми хижинами.

— За Ниси?

— Точно, а потом и за вторую Тумбу.

— Но кто расчистил эту узкую дорожку? Она так далеко идет.

Йован не знал. Некоторое время оба гребли молча. Тишину опять нарушил Йован:

— Апостолис…

— Говори!

— Раз ты найденыш, где ты добываешь еду?

— Где попало, малыш… То там, то тут… Рыбаки, что на море, все добрые люди… Сколько себя помню, они всегда делились со мной едой. И потом, я уже работал.

— А как работал?

— Когда они рыбачили на удочку, я насаживал им наживку на крючки, помогал вытягивать невод, выбирал рыбу из сетей… Всегда найдется работа, если захочешь.

Йован бросил на него задумчивый взгляд.

— А твои царухи, бурка… Это тебе рыбаки дали?

Апостолис вздрогнул.

— Какие? Что на мне? Конечно нет, эх ты! Это я купил.

— За монеты? — спросил Йован.

— Конечно, за монеты! За что же еще? Не за камешки же!.. Я работаю! Сколько лет уже работаю!

Йован не посмел больше спрашивать. Плава бесшумно скользила по глади водной дорожки, промеж высоких тростниковых стен, окаймляющих Озеро справа и слева. Апостолис о чем-то задумался. И спросил первым, нарушив тишину:

— Может, хочешь со мной вместе поработать, а Йован?

Большие глаза Йована наполнились благодарными слезами, губы задрожали, дыхание перехватило.

— А я смогу?… — еле проговорил он, весь дрожа.

— Конечно, сможешь. Ты смышленый… и не лентяй… Есть голова на плечах! Но тебе нужно уйти от своего дяди.

От волнения Йован не мог вымолвить ни слова.

— И тебе нужно учить греческий. Перестать уже быть болгарином, — добавил Апостолис.

Йован глубоко вздохнул, и расправил грудь. Апостолис неправильно это истолковал.

— Я не с болгарами не работаю, — резко сказал он.

Тихо, вполголоса, младший проговорил:

— Я тоже…

— Да ну? Так что, согласен?

Слезы, что сдерживал Йован, хлынули из глаз сплошным потоком.

— Ах, возьми меня с собой! Возьми меня насовсем, Апостолис! — прорвалось у него сквозь рыдания.

Апостолис растрогался. Покровительственно протянув руку, он взъерошил волосы на склоненной макушке младшего.

— Не бойся, — сказал он. — Если пойдешь со мной, не будешь знать нужды в хлебе, будет у тебя и бурка, и царухи. А Апостолу Петкову отошлешь назад одежду, что он дал. Она воняет болгарщиной!

— Сделаю все, что скажешь, — послушно ответил Йован. — Только эта наша работа сегодняшняя и та, что вчера… Она не оплачивается. Ты это знаешь! Эту работу мы делаем ради торжества Эллинистического мира в Македонии. Но я выполняю и другую работу, разную!.. Ведь я еще и плотник. Возьму тебя в подмастерья.

Младший завороженно спросил:

— А молоток у тебя есть?

— И молоток, и пила, и рубанок, и отвертка, и гвозди! — А где ты их держишь? — поразился Йован.

— Их хранит у себя кира Электра, пока я занимаюсь другой работой.

— Учительница?

— Да. Я чиню ей все парты в школе.

Двое ребят гребли, гребли, то и дело останавливались немного передохнуть и снова хватались за весла-гребки… Они вышли из узкой водной тропки в протоку, где течение было поглубже, и махали, махали веслами — с силой, споро — Апостолис, слабо, устало — Йован. Пока солнце не село впереди них и не скрылось за горами, пока не опустились сумерки, помалу не стемнело, и совсем не настала ночь.

Глава 5 Е / Нижние Хижины

— Кто там?

Розово брезжил рассвет… Чей-то громкий мужской голос эхом разнесся по воде. Донесся резкий щелчок взводимого винтовочного курка, и плеск весла тут же затих. Но никто не показался. Повсюду только тростники, тени, кусты. Рядом вспорхнула испуганная камышница. Из тростников раздался ломкий мальчишеский голос.

— Не стреляйте, дяденька эвзон!* Мы из ромеев!* Я Апостолис, проводник!

— Выходи из тростника!.. Ты где?..

Чья-то лодка пробилась сквозь густые заросли и вышла в протоку, что медленно текла на восток. В ней во весь рост стоял вооруженный до зубов мужчина, а другой, в накинутой бурке, сидел на весле. Тут же, с противоположной стороны появилась еще одна лодка и, подмяв несколько тростниковых стеблей вышла на открытую воду. В ней было всего лишь двое ребят. Младший — бледный, тощий, невыспавшийся, еле держался двумя руками за борт.

— Кто из вас двоих Апостолис-проводник? — спросил мужчина.

— Я, — ответил старший. — Мы плывем из Апостолов. Ночь застала нас на воде.

— Кто вам нужен?

— Капитан Аграс.

— Рекомендательные бумаги есть?

— Нет. Но я проводил капитана Никифороса до Цекри, я был с ним трое суток…

— А откуда мне знать, что ты провожал капитана Никифороса?

— Он подарил мне крест, — ответил Апостолис, вытаскивая его из-за пазухи. — Вот, смотри!

— Откуда мне знать, может это твой собственный крест?.. Говори пароль!

Апостолис не знал пароля. Но не растерялся.

— Я не знаю пароль, — отвечал он, — я без него дошел до Цекри. Но мы идем к твоему командиру. Мне нужно сказать ему что-то важное.

— А кто мне подтвердит, что тебе можно верить? — начал было патрульный.

Но его перебил тот, что сидел в бурке.

— Хватит уже, На́сий, имей совесть! Не видишь, он совсем еще молокосос! Если б Командир тебя услышал, он бы тебе уши откромсал!

Первый еще поколебался секунду и решительно сказал:

— Ладно, плыви за мной!

Он издал крик, и кто-то ответил ему из-за зарослей тростника.

— Тут гости!.. — крикнул Насий.

Лодочник медленно греб по почти мертвому течению реки, и Апостолис следовал за ним, работая своим коротким веслом. Еще одна лодка возникла перед ними, в ней также сидел вооруженный человек, и Насий со своим товарищем пропустили вперед лодку, где сидели двое ребят.

— Командира ищут, — объяснил Насий. — Идут, говорят, из Цекри. Проведи их, Михалис, мы-то сами на страже…

Михалис с удивлением глянул на ребят.

— Не Апостолис ли проводник это? — спросил он.

Апостолис обрадованно ответил:

— Я самый! Откуда вы меня знаете?

— Э! Да разве не ты вел нас от моря до Болота? Помнишь капитана Капсалиса? Я был тогда c ним, с покойным.

— А в бою ты тоже с ним был? — спросил возбужденно Апостолис.

— Повезло, что он отправил меня с сообщением перед самой своей гибелью. Иначе мне бы тоже покойником быть. Теперь я с капитаном Аграсом. Пойдемте, я проведу вас к нему.

Апостолис торжественно снял перед Насием шапку и сделал поклон. Тот засмеялся.

— Служба у меня такая, всех спрашивать. Мы же часовые как-никак. Вот Михалис — он знает, что ты провожатый. Всего тебе хорошего!..

Йован молчаливо наблюдал за всей этой сценой, вцепившись в борта лодки от страха, что с ним кто-нибудь заговорит, а он не будет знать, как ответить.

С улыбкой, Апостолис подал ему знак не волноваться и взялся за гребок.

Впереди на своей плаве шел Михалис, пробираясь по узким, извилистым водным тропкам, где тростники мешали видеть, что скрывается за каждым поворотом, а позади за ним следовали ребята, усталые, измученные отсутствием сна и пищи. Вдруг, за одним поворотом, возникла большая хижина, добротно построенная, окруженная по настилу высоким земляным валом — это выглядело как огромный барабан. Многочисленные лодки стояли кругом на причале, а люди входили и выходили из хижины, таская мешки, ружья, патроны и хлеб. Вся хижина кипела — люди были в нетерпении, спешили. Только один человек среди них выделялся спокойным видом и улыбкой на лице. Он был, пожалуй, невысок, одет в короткие штаны и сапоги, поверх его повстанческой куртки была накинута перевязь с рядами патронов в кожаных карманах. На груди свисал бинокль; густые и кудрявые волосы — шапки не было. Он стоял на краю настила и опирался на винтовочный обрез. Прищурившись от бликов на воде он глядел, как приближались две плавы, с Михалисом и с ребятами. Узнав Йована, он выпрямился.

— О, болгарчик! — крикнул он. — Эй, малец, где пропадал?

Йован взволнованно наклонился к уху Апостолиса:

— Это капитан Аграс! — прошептал он по-болгарски.

Апостолис выразил молчаливое восхищение.

Лодки причалили, и Михалис с ребятами забрались на мостки. Аграс подошел к ним.

— Что за курят ты мне привез, а, Михалис? — весело спросил он.

Михалис начал оправдываться:

— Малого я не знаю, — отвечал он. — А старший не куренок. Это Апостолис, проводник, он знает все дороги на Болоте вдоль и поперек.

— Это ты проводник? — спросил Аграс, смерив мальчика взглядом.

— Я! — гордо ответил Апостолис. — Иду из Цекри, я привел туда капитана Никифороса с его отрядом.

— Да ну?! — воскликнул Аграс. — Значит, подмога пришла? А этот болгарчик, он кто тебе? — добавил он, показав на Йована, едва тот встал на ноги. 
— Это мой подмастерье, он хоть и болгароязычный, но предан мне, — ответил Апостолис. — Он разведал, что ты тут, в Нижних Хижинах, пришел ко мне, доложил и привел меня сообщить тебе кое-какие важные вести, капитан Аграс. Люди полагают, что Апостол Петков в Курфалии или в Божече, но он скрывается в Зервохори.*

— В Зервохори? Здесь? У нас под носом? — удивился Аграс и спросил: — Кто тебе это сказал?

Апостолис показал на бледного ребенка у себя под боком.

— Он! Случайно наткнулся и увидел его! А этот Петков послал Йована разыскать тебя, капитан Аграс, и пошпионить за тобой. Петков знает, что ты на Болоте, и поручил ему собрать сведения.

Апостолис гордо выпрямился и добавил:

— Но Йован — мой человек. Он пришел, все мне рассказал, и провел меня к твоей хижине. Со вчерашнего утра сюда гребем. Нас застигла ночь на воде.

— Так вот почему малец так паршиво выглядит, — Аграс показал рукой на Йована. — Садись, хлопец, — сказал он, сунув Йовану подстилку из камыша. — Ей-богу, ты еле живой!

— Мы проголодались, — немного смущенно сказал Апостолис, — постимся со вчерашнего полудня…

Аграс кивнул одному из собравшихся послушать вокруг него людей.

— Горячего кофе и хлеба, и сыра, и… несите все, что у вас есть! — приказал он.

Двое-трое людей с готовностью побежали за едой. И пока голодные ребята набрасывались на хлеб с сыром, Аграс продолжал расспросы:

— Так как же этот карапуз узнал, что Апостол Петков скрывается в Зервохори?

Апостолис вкратце рассказал ему, что узнал от Йована — как дядя послал его разыскать несуществующего капитана Янниса, как Апостол Петков сказал, что тот перепутал имена Яннис и Аграс, что капитан Аграс на Болоте и что он перерезал дорогу в Агия-Марину — деревню, где у греков склады.

Аграс от души рассмеялся.

— Значит, они пронюхали о нас, ребята!.. — сказал он своим людям. И, снова обернувшись к Апостолису, сказал: — Знает ли этот малец, что известно Петкову о количестве наших сил и про наши базы в Агия-Марине и в Вангели?

Апостолис перевел вопрос.

— Нет, — ответил Йован, — толком не знает. Он сказал только, что это где-то в стороне деревни.

— Хорошо! — сказал Аграс, услышав ответ. — Но скажи-ка, Апостолис, знаешь ли ты, где лежит гать под названием Куга?*

— Знаю, — отвечал Апостолис. — Она недалеко от Зервохори. Но она заброшена, рыбаки не пользуются ею, она вся развалилась.

Аграс обрадованно поднял руку и подозвал одного старика, что сидел у земляной насыпи рядом с хижиной.

— Барба* Паскаль, — крикнул он ему, — кончились наши мучения! Он знает, где Куга!

Старик Паскаль медленно поднялся и неспеша подошел к командиру. На нем была шапка, спадающая на затылок, закрывая всю голову с ушами.

— Что? — спросил он на болгарском.

Один статный воин, весь обвешанный оружием, приблизился к ним тоже послушать. — Капитан Гонос, — крикнул ему Аграс, — скажи старому, что этот малец знает, где Куга.

Капитан Гонос недоверчиво посмотрел на Апостолиса.

— Ты знаешь, где Куга? — спросил он с неместным говором, с трудом подбирая слова.

Апостолис немного опешил от такого количества болгарской речи, что услышал кругом, и притих. Михалис, что стоял поблизости, похлопал его по спине.

— Э, малыш, — со смехом сказал он, — не знаешь разве капитана Гоноса? Он столько сражений провел, за ним база в Присне. Говорит он по-болгарски, но это не значит, что он болгарин! Ни один настоящий болгарин сюда носа не сунет.

Апостолис поднял молчаливый взгляд на старика Паскаля.

— И этот тоже стал нашим! — весело сказал капитан Аграс, похлопывая по плечу старика. — Мы никого не обижаем, да, барба Паскаль? Ты уж изведал поди болгарских ножа и палки!

Но старик ничего не понял. Он глядел то на командира, то на Апостолиса. На болгарском, в двух словах, капитан Гонос пересказал ему, что этот парень — он показал на Апостолиса — знает где проложена гать Куга. Старик с недоверием посмотрел на мальчика.

— И где она? — спросил он.

— Недалеко от Зервохори, — ответил по-болгарски Апостолис.

— Это я знаю, — захохотал старик, — но ее там больше нет.

— Что он говорит? — спросил Аграс.

— Говорит, что знает, где была гать, но ее больше нет, — кое-как перевел Гонос.

— Ее больше нет, потому что тропка заросла тростником и водяными лилиями, — тихо сказал Апостолис.

Аграс снова смерил его взглядом сверху вниз и улыбнулся.

— Если я скажу тебе найти ее, ты б ее нашел? — спросил он.

— Кугу? Я найду ее, капитан. Но нужно заново расчистить проходы к Груна́деро.

— Что это?

— Это протока, что извивается змеей или, скажем, свиной кишкой, и идет к болгарским позициям. Она лежит недалеко от Куги. И если расчистить отсюда водные дорожки, старые рыбацкие тропки, то пройдешь быстрее.

— А ты знаешь, как разыскать эти тропки?

— Я отыщу их. Тростники там будут ниже и зеленее.

Аграс дружески хлопнул его по спине.

— Беру тебя в проводники! — сказал он со смехом. — Но смотри, не хвастай перед стариком, он тоже не лыком шит и знает, где находятся болгарские позиции. Да и вообще все ходы и выходы на Болоте он знает.

И повернувшись к хижине, крикнул:

— Капитан Тилиадис! Поди сюда.

Из хижины вышел рослый детина двадцати-двадцати пяти лет. Он был обвешан до зубов оружием, как и все.

— Немедленно пошли приказ базе в Агия-Марине прислать сюда всех наших деревенских, что под ружьем. Мы пойдем на расчистку дорожек.

Этот день оставил неизгладимый след в жизни Апостолиса. Ему показалось, что он вырос на целый локоть. Весь день он был рядом с капитаном Аграсом, с его ординарцем — капитаном Тилиадисом и с лучшими эвзонами Аграса, он даже запомнил их имена: Адонис, Никос, Павлис, Йоргос, Димос, Костас и других. Он поговорил со стариком Паскалем — тот действительно знал Болото как свои пять пальцев. От Михалиса он узнал историю Паскаля — тот был болгарином, но одна часть болгар поругалась с другой, а его схватили и побили, тогда он возненавидел их всех и пришел к капитану Аграсу, а тот предложил ему стать проводником в лабиринтах Озера.

Мальчик целый день наблюдал за деревенскими — те еще пороха не нюхали. Капитан Аграс убедил их поработать за поденную плату, чтобы расчистить водные дорожки для прохода греческих отрядов. Он видел как они, человек двадцать, целый день трудились в густосплетенном тростниковом лесу. Видел, как сам капитан Аграс спрыгнул на мелководье и неумело, но с жаром орудовал серпом, срезая охапками тростник, заражая своим яростным задором усталых крестьян и поднимая им дух. Вдыхал атмосферу эллинства среди молодцов капитана Аграса: атмосферу бесстрашия, свободы, гордости — она заставляла его поднять голову, распрямить плечи, встать во весь рост. И когда сумерки окутали Нижние Хижины, когда люди разошлись — половина в Вангели, другая половина в Агия-Марину, когда уставшие труженики уселись поесть бобов, которые им приготовили те, кто оставались охранять базы, в тот час Апостолис радостно обнял робкого Йована и прислушался к его испуганному шепоту:

— Ты уж больше не возвращайся назад, а то Апостол Петков тебя убьет…

Апостолис заносчиво возразил:

— Пусть только попробует! Командир подарил мне пистолет.

И с гордым видом показал заткнутый за пояс пистолет, — такой же, как у бойцов капитана Аграса. И когда все повалились спать, а двое ребят оказались с глазу на глаз в своем уголке, Йован шепотом поведал старшему все, что он слышал в хижине от повстанцев капитана Аграса и от деревенских: этот болгарин дед Паскаль, он настоящий болгарин, и сперва был с комитаджами. Но между ними случилась какой-то разлад, его связали, искололи ножами руки и ноги и отрезали уши. Оттого он носит эту войлочную шляпу, которая закрывает ему всю голову. И тогда он сбежал от комитаджей и пошел с эллинами, а они, говорит он, никогда никого не пытают; и он водит, значит, отряд капитана Аграса по самым потайным уголкам Болота. А капитан Гонос — македонец, из Яницы. Его зовут Гонос Зиота. И когда в начале Борьбы македонцы говорили, что хотят освободить Македонию от турок, он пошел и сражался вместе с ними. Но когда понял, что те хотят закабалить страну и сделать ее болгарской, он отделился от них, собрал свой собственный отряд, а когда капитан Аграс пошел в Ньяусу со своим немногочисленными эвзонами, тот присоединился к ним. И пришел вместе с капитаном Аграсом на Болото. Разместился он в Присне — базе-хижине недалеко от комитаджей — с одним только желанием — выбить болгар из Зервохори и из комплекса укреплений, которые они построили рядом, и оттеснить врага к берегу, в лесистую часть Озера.

— И когда вы ушли сегодня, он тоже ушел и вернулся к себе в Присну, — добавил Йован.

— А капитан Аграс знает обо всем об этом? — спросил Апостолис.

Да, он все знает, сказал ему малец. И все капитаны это знают. Но они не знают, как отыскать болгарские хижины. А рыбаки боятся их туда вести. Один старик Паскаль за большие деньги согласился показать их. Капитан Матапа́с тоже все знал, пока был на Болоте. Перед уходом он…

— Так он ушел? — перебил Апостолис. — Когда?

— Уже два месяца как, может, и больше — было лето, когда я его видел в последний раз. Но говорят, он сломал ногу…

— Как это он ее сломал?

— Да так, шел, шел… Споткнулся в камышах и сломал ногу. Его на руках вынесли с Болота…

— И куда его отвезли?

Йован поднял брови и вытянул губы трубочкой.

— Никто не знает. Говорят, в усадьбу какого-то врача. Турки искали его, но не нашли. Больше капитана Матапаса никто не видел. Он как Апостол Петков — призрак…

— А где он сейчас?

— Не знаю. Говорят, сейчас он воюет на Олимпе.

— И что еще?

— А еще эти капитаны — Матапас, Кла́пас и другие — они совершали много вылазок, — ответил Йован.

И добавил, что бойцы говорят, что эти набеги все, дескать, были ошибками.

— А капитан Аграс…

Малец прильнул к уху старшего и зашептал, прикрыв рукой рот:

— Знаешь что? Капитан Аграс — греческий офицер… Из греческого армии… Никому не говори!

— Не скажу. Но кто тебе это сказал?

— Один из бойцов сказал: «Я не привык гнуть спину, я свободный греческий гражданин. И только ради моего офицера…» — погоди, тут он сказал одно трудное слово…

Малец замер, чтобы вспомнить, и произнес на греческом: «ради лейтенанта я пришел сюда». А после я спросил одного из деревенских, по имени Хри́стос, он, говорит, тоже был из горцев-повстанцев, с капитаном Буасом — тот был ранен и вынужден был вернуться в Элладу — он знает болгарский. Так вот, я спросил его, что значит «лейтенант», а он ответил мне: «Ничего. Зачем тебе?» Но я не сказал ему, что уже понял. Тебе только говорю. Но тот косо посмотрел на меня и сказал: «Забудь это слово. Оно ничего не значит!» А потом, думая, что я не слышу, он сказал другому на греческом: «Осторожно с этим болгарчиком, держи язык за зубами. Он не должен знать, кто наш Командир, и что мы из греческой армии». Но я все слышал и теперь знаю, что Командир наш — греческий офицер.

Апостолис строго сказал ему:

— Нельзя подслушивать! Никогда!

— Нельзя? — обеспокоенно спросил Йован.

— Нет, никогда! Мне так кира Электра говорила. Это очень плохо.

Йован снова наклонился к уху собрата:

— Если бы я не подслушивал, как бы я узнал, что Апостол скрывается в Зервохори?

Эти слова смутили Апостолиса.

— Кира Электра говорит, что никогда нельзя подслушивать. Но думаю, что комитаджей все-таки можно, — сказал он. — Но наших — нельзя.

И добавил:

— К тому же, вдруг ты неправильно поймешь. И не надо это потом никому пересказывать.

Йован растеряно замолчал. Апостолис сказал ему:

— Что тебе говорили бойцы? Что эти набеги были глупостью? Почему?

— Они не мне это говорили, а между собой. Говорили, что капитан Аграс первым понял, что набегами дела не решишь. Что чем дольше комитаджи удерживают Болото, тем злее они будут нас атаковать оттуда. И тогда он вошел в Болото, захватил две хижины и теперь хочет найти гать под названием Куга, самую близкую к Зервохори. Ты ее нашел, Апостолис?

— Еще нет. Надо расчистить пути. Они все заросли в этой части. Но я знаю, где должна быть гать.

И спросил:

— А капитан Аграс участвовал в битвах?

— Я не понял всего, — отвечал Йован. — Они так быстро говорили! Но кажется, они очень любят своего капитана. А один в восторге сказал: «Он первый офицер из греческой армии!» А Хри́стос снова покосился на меня и что-то им прошептал.

Апостолис повернулся к младшему с озабоченным видом.

— Слушай, Йован, — сказал он тихо, но строго, — если мне, то не страшно. Но не дай бог ты это все кому-нибудь еще перескажешь!..

У Йована от слез задрожал голос:

— Хочешь, крест поцелую?

— Не надо, — серьезно сказал Апостолис. — Ты уже вчера целовал и обещал не говорить. Смотри, сдержи свою клятву…

Ребята замолчали. Еще некоторое время Апостолис слышал, как Йован всхлипывает, глотая слезы. Но больше не заговаривал с ним. Сам он был омрачен тем, что услышал, и злился на людей капитана Аграса, которые так небрежно бросались словами. Ведь поблизости мог оказаться какой-нибудь болгарин и подслушать… Наконец его сморил сон рядом с уже спавшим Йованом.

Глава 6 ΣΤ / Кира Электра

Каждый день от Нижних Хижин отчаливали черные, просмоленные плавы с деревенскими работниками вместе с вооруженными повстанцами чтобы расчистить кривые извилистые тайные тропки среди буйной чащи растительности Озера, держа направление к болгарским базам. Каждый день, по колено в воде, эвзоны капитана Аграса охраняли мобилизованных крестьян, что срезали охапки тростника, выкорчевывали заросли широколиственных низкорослых деревец, прикрывали ложными кустами из веток вход в протоку, чтобы болгары случайно не обнаружили ее во время своих вылазок и не устроили засаду. Но работа шла медленно, работников не хватало, срезать тростник было трудоемко, кусты выкорчевывались тяжело. Все время приходилось следить за болгарскими базами. Ко всему прочему, гать Куга так и не показывалась.

— Может, она сгнила уже, — говорили мужчины.

Но старик Паскаль отрицательно, по-болгарски, кивал головой, и все продолжали двигаться на север, расчищая водные тропы. 
— Она левее, капитан Аграс, — настаивал Апостолис. — Она за Груна́деро. Я хорошо знаю, где она. Мы еще не дошли.

Тем временем они отдалялись от Нижних Хижин. С семью лодками и двенадцатью эвзонами капитан Аграс рисковал попасть в болгарскую ловушку, что свело бы на нет все усилия по достижению цели, а деревенские попали бы под месть комитаджей. Как-то вечером, в хижине Вангели капитан собрал на совет своих ординарцев, старика Паскаля и эвзонов. Каждый высказал свое мнение, а потом все выслушали Командира. Он говорил последним. Отряд наш, сказал он, очень мал, плав не хватает, чтобы успешно атаковать болгарские позиции. Место, где идет работа, теперь далеко, много тратится времени, чтобы добраться туда утром и вернуться вечером. Хорошо было бы построить небольшую базу-хижину на середине пути и закрепиться там, чтобы иметь еще один опорный пункт. Но этого мало. За пару дерзких вылазок к болгарскому лагерю бойцы разведали, что комитаджей там полно, они хорошо укреплены, у них значительное количество хижин и целый лодочный флот.

— Нас самих очень мало, плав — одна две и обчелся, любая помощь придет нескоро. Мы нуждаемся в подкреплении. — Он обвел всех взглядом и остановился на Апостолисе. — Сходишь позвать капитана Никифороса на помощь?

Апостолис, который следил за всем разговором с самого начала, весь задрожал.

— Схожу, если пошлешь меня, кир Командир, — ответил он с чувством. — Но мы уже приближаемся к Куге. Не отстраняй меня пока от работы. Нам осталось немного, чтобы найти эту гать.

Аграс задумчиво посмотрел на него.

— Если не ты, то кто за ним пойдет? У нас очень мало бойцов, чтобы лишиться хотя бы одного из них, — проговорил он.

Апостол показал пальцем на Йована, который сидел неподалеку, нога на ногу, и слушал.

— Пошли вот этого, кир Командир, — еле слышно сказал он. — Ему это по силам.

— Этого мальчонку? — удивленно сказал Аграс.

— Этот мальчонка обнаружил Апостола Петкова в Зервохори и узнал он нем все сведения, что я тебе доложил, — сказал взволнованно Апостолис. — Он кучу дел для меня переделал, и до, и после, и привел меня сюда. Отправь Йована, кир Командир. Не пожалеешь. Он и болгарский знает, и такой мелкий, что в любую щель пролезет, где взрослый застрянет.

Аграс не отвечал. В раздумьях он поглядел на Йована, а тот смотрел на капитана широко раскрытыми черными глазами. Вокруг негромко переговаривались, мужчины, выражая сомнение.

— Да что знает этот малек!

— Ему еще нянька нужна.

— Он нас всех погубит…

Дозорный Насий, что сопровождал плаву с двумя ребятами, когда они на рассвете достигли Нижних Хижин, недоверчиво покачал головой:

— Капитан Никифорос ни за что не поверит, что этот шибзик пришел от тебя, началие.

Апостолис подскочил на месте.

— Я дам ему кое-что, — воскликнул он. И торопливо расстегнув верхнюю рубаху*, достал шнурок с крестиком и протянул его Аграсу.

— Смотри, кир Командир, этот крестик мне подарил сам капитан Никифорос. Если Йован покажет его, то ему поверят и сразу признают. Поверь и ты, кир Командир, отправь Йована, я уверен, что он справится с заданием!..

Аграс посмотрел на Йована, в раздумье, поглаживая подбородок. Черные глаза мальчика неотрывно глядели на него. Внезапно командир решился. Он выпрямился, взял крест из рук Апостолиса и, подойдя к мальцу, надел ему крест на шею.

— По-гречески понимаешь? — спросил он его.

Малец покраснел.

— Понимаю, — ответил он.

— Знаешь, где находится Цекри, пристань, которая…

— Знаю, — прервал его Йован.

— Это довольно далеко, и я не могу дать тебе плаву…

Йован пожал плечами, но промолчал.

— Может, тебя проводит… — Он повернулся к одному деревенскому, средних лет, загорелому, который единственный из отряда присутствовал на совете. — Может, тебя проводит Феодорос, он из Плати…

Йован перебил его:

— Не надо меня провожать, — медленно проговорил он, подбирая греческие слова. — Дорогу я знаю, один я скорее дойду. Только доставьте меня на сушу…

Заместители-ординарцы подошли к Аграсу:

— Но это неразумно, — заговорили они. — Сомнительное предприятие…

Но командир уже принял решение. Он ободряюще улыбнулся Йовану.

— Завтра на рассвете, — сказал он, — Плава отвезет тебя на берег. Завтра скажу, что ты должен передать.

Этой ночью Йован спал мало и беспокойно. Мысли о задании и об ответственности, переполнявшая его гордость держали его в постоянном возбуждении. Еще до рассвета он был на ногах. Умылся, расчесался, подпоясался — навел чистоту и привел себя в божеский вид. Когда лодка доставила его в тихое место на южном берегу он почувствовал себя взрослым и свободным. К одиночеству он был привычен. Но не к свободе. Он частенько ходил, куда вздумается. Но всегда знал, что за этим последует расплата — побои, голод, всякий раз еще с худшей жестокостью.

Теперь он был снова один, но его уже не волновало столкнуться с гневом Ангела Пейо. Ведь он теперь работал на Апостолиса. Апостолис отправил его на задание. Вот что наполняло его гордостью. Ему доверяли. За дни, недели, пока он жил с эллинами и слушал эллинскую речь он научился все понимать. Но на всякий случай Апостолис переводил ему каждую фразу капитана Аграса на болгарский, разъяснял каждую команду. И когда капитан Аграс хотел дать ему денег на дорогу, хорошо, что Апостолис сказал: «Не нужно, кир Командир, он еще мал, и не может зарабатывать деньги. Если его кто-нибудь схватит его, то будут подозрения, что он их украл или ему заплатили за повстанческую работу». Так что ему дали только еды в торбе, свисавшей с плеча. Апостолис, который знал все уголки Болота, снабдил его наставлениями где сделать привал, где поспать, что отвечать, если спросят.

И теперь он шел один, свободный, уже взрослый мужчина.

Занятия закончились, дети собрались вокруг учительницы и трещали наперебой, как воробьи, всей стаей: кто нарвался на наказание, кто хотел что-то узнать и просил совета, кто плакался, что его притесняют, а кто ловил ее последнюю ласку. Учительница прислушивалась к каждому, успевала всем отвечать, всех утешить, приласкать и пожелать всем доброй ночи.

— До свидания, идите уже, — сказала она им.

И бросив взгляд на легкие розовые облака, что сгустились на западе, добавила:

— Дождя вечером не будет, мы увидим свет звезд, и дорога подсохнет. А завтра…

Один мальчик, что получил указкой по бедру и был выгнан на улицу, снова вбежал во двор и перебил ее:

— Кира Электра! Кира Электра! Вас там спрашивает один.

— Спрашивает, меня? Что ему нужно? Пусть войдет.

— На попрошайку смахивает. Мелкий. Похоже, очень бедный…

— Приведи его сюда. Погоди, я сама подойду.

Прислонившись к дворовой калитке стоял какой-то малец. На нем были меховая тужурка, папаха, царухи, но все было настолько грязным, что казалось, он вылез из болотной ямы. Руки его безвольно висели, он опирался на столб, колени его дрожали, готовые согнуться. Малец поднял на нее взгляд.

— Кира Электра? — с трудом проговорил он.

— Это я. Заходи, присядь.

Малец попытался было выпрямиться, но ноги его подкосились, и он рухнул на землю, сырую от дождя. Дети гурьбой собрались вокруг него, кто тянул его, кто поднимал, кто расстегивал одежду.

Учительница отстранила их и с помощью одной старшей девочки подняла незнакомого мальчика на руки и отвела его в школу. Никто из ребят уже не хотел уходить. Любопытные, они все собрались в классе: кто побольше, желали помочь, кто поменьше — глазели и слушали, зажатые в дверях, куда их оттеснили большие. Незнакомец попытался что-то сказать. Но смог только шевельнуть губами: голос у него не прорезывался. Глаза его были закрыты, и под слоем высохшей грязи голова и лицо его были желтушно-лимонного цвета.

— Чаю, горячего! Евангелия, живо! И влей туда ложку ципуро*, чтобы пришел в чувство! — велела учительница, щупая его пульс. Девочка выбежала, а расторопные руки киры Электры принялись снимать тужурку и царухи, растирая замерзшие ноги незнакомца.

Вернулась Евангелия с кружкой, и учительница, стоя на коленях подле него, ложку за ложкой вливала ребенку горячий чай в его бескровные губы. Малец пошевельнулся, открыл глаза и увидел женскую голову, склонившуюся над ним.

— Кира Электра? — снова спросил он.

— Да, мальчик мой, это я. Что тебе? Что ты хочешь?

Но малец снова закрыл глаза, словно ушел в сон. Учительница поднялась на ноги и выставила за дверь всех детей, больших и маленьких, кроме Евангелии.

— Идите, ребята. Видите, он спит. Как отдохнет, расскажет нам, что ему нужно. Завтра в восемь, как всегда, урок. Доброй ночи.

Когда последний вышел и закрыл калитку во двор, учительница вернулась в класс, где на полу лежал незнакомый мальчик и ожидала ее Евангелия. 
— Отнеси жаровню с углями в мою комнату, расстели кровать и поставь греться воду в камин. Перво-наперво мы его вымоем, — сказала кира Электра.

И пока старшая девочка с охотой ушла приготовить все, что просила учительница, та снова опустилась на колени и слегка, нежно погладила лоб неизвестного мальчика. Он обернулся, увидел ее и снова сказал:

— Кира Электра?

— Да, мальчик мой, это я. Что ты хочешь?

Малец попытался приподняться на локте и огляделся.

— Вы одни, кира Электра? — спросил он.

— Да, малыш, совсем одна…

Она бросила взгляд на дверь, чтобы убедиться, что Евангелия ушла, и наклонившись поближе прошептала:

— Тебя кто-то послал? Кто?

— Апостолис, — шепотом ответил малец.

Кира Электра наклонилась еще ближе.

— Откуда он послал тебя?

— Из Нижних Хижин, от капитана…

Учительница зажала ему рот рукой. Вернулась Евангелия.

Своим негромким от природы голосом учительница сказала ученице:

— Помоги мне, Евангелия, посадить его в корыто. Как вымоем, отведем его в мою комнату, а потом иди уже к себе, а то мама твоя будет волноваться…

— Но кира Электра, я останусь с вами, не бросать же вас с этим всем, — возразила Евангелия.

И настолько она горела желанием помочь, что кира Электра вздохнула и не смогла отослать ее. И только когда пришла мать, обеспокоенная тем, где задерживается ее дочь, когда убедилась, что уже вымытый, завернутый в теплый женский халат и уложенный среди подушек маленький незнакомец не нуждается больше в ее опеке, Евангелия решила уйти со своей матерью. Стемнело. Кира Электра закрыла двери и окна и вернулась в свою комнату, где чужой ребенок доедал суп из тарелки, учительский паек. Она приняла у него тарелку и села рядом.

— Как тебя зовут? — спросила она на болгарском.

— Меня зовут Йован, — ответил малец на греческом.

— Но ты ведь не грек? — снова спросила учительница тоже на греческом. — У тебя чужой говор.

Малец не ответил. Его огромные миндалевидные глаза блуждали по ее лицу с любопытством и восхищением. Она была девушкой двадцати лет — высокая, тонкая, как тростинка, с густыми черными волосами, уложенными по кругу заплетенной косой; карие глаза, почти золотистые, блистали из-под ее черных ресниц. Кира Электра привыкла, что ее слушаются. Ее глаза приказывали даже если молчали губы ее, даже когда она по-матерински улыбалась, как сейчас. Она протянула руку — белоснежную, изящную, с длинными тонкими пальцами, и погладила лоб мальчика.

— Мы одни здесь, Йован, — ласково сказала она. — Поговори со мной… Расскажи мне.

Йован приподнялся, готовый спрыгнуть с постели.

— Кира Электра, мне нужно сейчас же идти в Цекри, — сказал он дрожа от волнения.

Она удержала его и снова уложила на кровать.

— Сначала скажи мне, зачем Апостолис отправил тебя к капитану Никифоросу?

Йован ахнул от удивления.

— Вы что, знаете капитана Никифроса? — пораженно спросил он.

— Сейчас я тебя спрашиваю, — сказала учительница, спокойным внушительным тоном, не терпящим возражений. — Расскажи мне, зачем тебя отправил Апостолис к капитану Никифоросу.

— За помощью, — послушно ответил Йован.

— Кто просит помощи? Капитан Калас?

— Нет. Капитан Аграс.

— Он закрепился в Нижних Хижинах?

— Да, с немногими людьми.

— Сколько их?

— Двенадцать.

— И только?

— Двенадцать повстанцев. Они привлекли деревенских, но те еще не воевали. Им нужно больше людей.

— Он ведет бои?

— Еще нет. Но хочет.

Учительница задавала все эти вопросы так спокойно, как будто спрашивала ученика сколько будет пять плюс пять, или какой будущее время от «жалеть». Она задумчиво смотрела на Йована, а тот отвечал ей взглядом, полным вопросительного нетерпения.

— Ну, раз боев пока нет, пойдешь в дорогу завтра, — заботливо сказала она.

Йован забеспокоился.

— Надо сегодня, кира Электра! — воскликнул он.

И от волнения оставив сложный для него греческий, он стал сбивчиво объясняться на болгарском:

— Идти надо прямо сейчас. Я бы уже сейчас там был. Ошибся, сделал крюк, потому что у меня не было плавы…

Слезы заполонили его черные глаза и стекали по его впалым щекам.

— Откуда ты сделал крюк? — спросила учительница.

— От Цекри. Я шел прямо туда. На пристани было тихо. Никто не пришел. Я понял, что теряю время. Апостолис сказал мне: «Если не получится, иди к кире Электре, она тебя отведет». И вот я пришел.

Учительница озадаченно спросила:

— Когда ты отправился в путь?

— Позавчера.

— Откуда? — С берега… недалеко от Нижних Хижин.

Учительница поразилась.

— И ты проделал весь этот путь один? — воскликнула она.

— А что, это так далеко? — спросил малец.

— Еще бы, мальчик мой! Ты бы хоть телегу поймал какую.

— Я шел не по дороге… Апостолис сказал мне, лучше ни с кем не разговаривать, и я шел по равнине.

— Так ты дошел до Цекри? И вернулся обратно?

Йован не отвечал. Ее расспросы настроили его на враждебный лад. Она нагнулась над ним и смотрела в упор. Ее добрые глаза ласкали и волновали его.

— Сколько тебе лет? — спросила она.

— Не знаю.

— У тебя нет матери?

— Нет.

— И отца нет?

— Нет.

— А кто-то у тебя есть? Тетя, дядя? Братья?

— Я сбежал из дома… своего дяди, — неохотно ответил Йован.

— Почему?

— Потому что хотел работать с Апостолисом.

— Как зовут твоего дядю?

— Ангел Пейо.

— Комитадж Пейос? Это твой дядя? — воскликнула кира Электра.

Йован смутился. Слезы снова брызнули у него из глаз. По своей привычке, когда он не хотел отвечать, он пожал плечом.

— Как ты оказался с Апостолисом? — спросила учительница.

— Я захотел работать вместе с ним, — повторил Йован.

— Ты? Но ты же болгарин?

Учительница снова наклонилась над ним и посмотрела ему в глаза. Они были широко раскрыты и не бежали ее взгляда. Она снова протянула руку и откинула ему волосы со лба.

— Йован, ты сильно устал? — нежно спросила она.

Ее слова подействовали словно плетка, он очнулся, вспомнив о своем задании.

— Уходим, кира Электра, пойдемте к Цекри, сейчас же, попросил он, отбрасывая одеяла.

Та снова заботливо укрыла его.

— Апостолис велел тебе пойти ко мне. Так что делай, что я велю. В такой час мы уже плаву не найдем. Вот завтра… завтра, быть может, и найдем. Поспи сейчас. Ты сильно устал, малыш.

Она ласково взъерошила ему волосы и вдруг наклонилась и поцеловала его в лоб.

— Спи, — повторила она. — Я тоже прилягу тут, рядом.

Она вышла в класс, села за свое бюро — сколоченный из досок стол с ящиком. При свете свечи она написала твердым крупным разборчивым почерком:

«Евангелия, мне нужно рано уйти, я провожу этого чужого мальчика до его деревни, он заблудился. Проведи урок для малышей, больших отпусти по домам и приходите завтра в восемь, как обычно. Целую, Электра».

Она оставила бумагу на столе, взяла свечу и пошла в столовую. Там взяла с антресолей матрас, свернула его, положила на плечо и, с зажженной свечой, вернулась в свою комнату. Неслышно расстелила матрас на полу и наклонилась над Йованом. Тот бодрствовал и следил взглядом за каждым ее движением.

— Не спишь? — спросила она его. — Что-то нужно?

Она села на кровать и не дожидаясь ответа, следуя за своими собственными мыслями спросила:

— Тех деревенских, которых подрядил капитан Аграс, уже вооружили?

— Некоторых.

— Скольких?

— Только шестерых.

— Почему не всех? Не знаешь?

— Говорят, не хватает винтовок.

— И ты идешь попросить ружья у капитана Никифороса?

— Да, и ружья, и людей.

Учительница снова задумалась. И вдруг поднялась.

— Спи, — сказала она, — завтра рано утром я разбужу тебя.

Она задула свечу и легла, как была, одетая, на матрас.

Была еще ночь, еще только рассветало, когда Йован проснулся от ласкового поглаживания чей-то незнакомой руки по голове. Сперва он отпрянул. Не привык он к ласкам и теплым кроватям. Но в свете зажженной свечи он увидел склоненное над ним женское лицо и вспомнил. И тут же вскочил.

— Пора? — воскликнул он.

— Да! Живее одевайся. Я принесла тебе кофе. Выпей. И поешь хлеба на дорогу.

На ней было синий бурнус из грубого шерстяного полотна, в котором она выглядела чуть ли не вдвое толще, голова была повязана платком, тоже синим, и он тоже придавал ее прическе с косой пышный вид. Йован поспешно оделся в свою вычищенную одежду, обул царухи и вышел с учительницей на дорогу. В руках она держала по огромной длинной и толстой свече, завернутой в розовую бумагу. 
— Закрой дверь, тихонько, не шуми, — вполголоса сказала она ему, — а то соседей разбудим.

Они зашагали по проторенной дороге — в этот час все было спокойно — и когда они отошли от домов, она переложила обе свечи на правое плечо и сказала Йовану:

— А теперь скажи мне: как ты добрался сюда от Нижних Хижин? И как ты меня нашел?

Тот робко поднял взгляд на две ее свечи.

— Дайте мне понести хотя бы одну, — попросил он.

Но она отказала.

— Не надо, погнешь еще. А то послезавтра, на Михаила и Гавриила, как наши ребята будут праздновать?*

Острым глазом она заметила тень, прежде чем увидела турка-заптьеса, что возник из-за кустов. Без паники, но сразу же она опустила свечи и схватилась пальцами за фитили, держа их на весу по одной в каждой руке.

— Доброе утро, кир сержант, — крикнула она турецкому жандарму.

— Доброго вам утречка, кира учительница, — ответил тот, отвесив ей поклон, прикоснувшись к сердцу и лбу. — Куда так рано идете со святыми свечами?

— В Алакилисэ. Наша церковка бедная, а послезавтра праздник…

— И вам не страшно так далеко идти?

— Да разве ж это далеко, кир сержант? Мы люди привычные, и вы, и я…

Заптьес польщенно улыбнулся, они обменялись еще несколькими любезностями и разошлись, он в деревню, она со своим спутником — за околицу.

— Этот турок ваш друг, кира Электра? — спросил Йован, когда они отошли достаточно далеко.

Учительница сверкнула глазами.

— Никакой он мне не друг, — ответила она. — Но мы живем среди турок… И у нас есть общий враг — болгары.

Она снова взвалила свечи на плечо и добавила:

— Теперь расскажи, как ты сюда дошел.

Йован рассказывал на ходу, как плава капитана Аграса доставила его на берег, как пробирался он туда, откуда выглянуло солнце. В начале было все здорово и прекрасно. На равнине сухо, вокруг — никого. Он поел и поспал в кустах. И снова пустился в путь, бо́льшую часть бегом, догоняя свою тень, с солнцем за спиной.

Но солнце рано зашло за черные тучи, и начался дождь. И все равно он бежал. Когда сильно запыхался, и стали слабеть ноги, он присел на минутку и снова пошел. Но дождь все лил и лил, его бурка отяжелела, и в темноте стало трудно идти. Тогда он отыскал чью-то ригу, тайком проник внутрь, улегся поспать на соломе и снова, как только посветлело пошел, переходя на бег, насколько мог, останавливаясь только чтобы отдышаться, когда ноги уже не держали его. И шел, и шел, и шел.

Эти места он знал, но не очень хорошо. Все время шел дождь, весь день, бурка стала тяжелой. Когда стемнело, он сбился с пути и не знал, куда идти. Он не знал, что рядом мост Кара-Азмак, по которому пролегает большая дорога. Но он слышал турецкую речь и тяжелые шаги. То по мосту проходил турецкий караул. Он прокрался за ними на расстоянии и, когда обнаружил мост, спустился по камням и лег под мостом, там дождь не доставал его. На рассвете он легко отыскал свою дорогу и по берегу дошел до пристани Цекри. Там никого не было. Он завыл по-волчьи, чтобы подать знак Апостолису, как в тот день. Но никто не пришел. И тогда он отчаялся и вернулся назад, в Зорбу…

— Как тебя еще ноги держали! — воскликнула учительница сочувственно.

— Плохо держали, — сказал смущенно Йован. — И хлеб еще кончился… очень хотелось есть накануне… не рассчитал…

— Сильно топко? — спросила учительница? — Грязи, небось, по колено.

— Да, ноги вязли… Я ослаб и упал пару раз…

— Ударился? — снова спросила кира Электра.

— Не знаю, не помню…

— Что не помнишь? Не знаешь, ударился или нет?

— Не помню, как упал. Только когда очнулся, вокруг была темень… И еще два раза провалился в грязь.

Учительница краем глаза взглянула на него.

— Бедняга… — проговорила она.

Йован обеспокоился.

— А меня не будет ругать Апостолис, что я так припозднился, а, кира Электра? — робко спросил он.

— Конечно, нет, дружок! Ты такой долгий путь проделал, да стремглав, а сам-то с ноготок!

Ее голос был так же мил, как ласка ее рук. Его охватило какое-то сладкое чувство, прежде незнакомое. Ах, как прекрасна, как добра кира Электра… Непривычный к ласкам, сочувствию и милым словам, ему со вчера еще казалось, что он попал в сон, какой-то сон, где Богоматерь спустилась с иконы, чтобы поговорить с ним, откинуть ему волосы со лба своими длинными узловатыми пальцами… В явь его вернул голос учительницы.

— Налево, быстро, в заросли…

Они поспешно спустились в овраг и затаились на корточках за густым кустом палиуруса. Вскоре послышался чей-то разговор с дороги позади них. Учительница выглянула из-за веток.

— Это деревенские… — прошептала она. — Но лучше, чтобы они нас не видели. Как пройдут, пойдем прямиком к Болоту.

Они оставили проторенную дорогу и углубились в заросли безлюдного Озера. Там царили мир и спокойствие. Проваливаясь в грязь по щиколотку, они прошли севернее пристани Святых Апостолов и достигли Цекри. Вокруг только топь, вода, тростники и покой. Никого не видать. Учительница исследовала место вдоль и поперек, обнаружила низину и спустилась вглубь вместе с Йованом. Внезапно два выстрела, один за другим, заставили мальца резко пригнуться. Йован испуганно обернулся на учительницу — та спокойно улыбнулась. В руке у нее был еще дымящийся пистолет, неспеша она сунула его в карман своего бурнуса.

— Теперь придут, — прошептала она.

Они ожидали в молчании. Прошло немного времени. Тишина, никого кругом. И вдруг — голос из озерных камышей и слова на греческом:

— Кто зацокал?

Учительница вышла из низины.

— Белый сокол!.. — крикнула она и пошла к пристани.

Йован остался на месте. Из тростников возникла лодка с двумя вооруженными лодочниками и уткнулась в глинистый берегу.

— В добрый час, — сказали они. — Залезайте, быстро. Вас ждет командир прежде, чем отправиться в путь.

— Куда? — спросила учительница.

— Поднимайтесь на борт, кира Электра, и дайте мне ваши свечи, — ответил первый боец.

Он принял у нее свечи и с улыбкой взвесил их на руке. Учительница забралась в лодку и села, осмотрительно запахнув на себе бурнус. Йован с любопытством следил за всеми ее движениями, прислушивался к словам, которыми они обменялись с теми мужчинами — казалось, их связывала какая-то кровная клятва. Она кивнула ему сесть рядом и спросила:

— А куда собрался командир?

— В обход на Нихори, к Ниси и еще не знаю куда. Он все деревни обходит, — ответил лодочник, оттолкнулся веслом от земли и столкнул лодку в воду.

Учительница вздернула головой.

— Не надо ему уходить… Не сегодня, — прошептала она.

Плава снова вошла в тростники, следуя по змеистой тропке. Один лодочник греб сидя, а другой, стоя за ним на корме, своим веслом направлял путь. До хижины оказалась недалеко, они успели. Их узкая водная тропка открылась вдруг широкой протокой, до самой гати. Молодой человек, высокий, выбритый, стоял во весь рост в ожидании их, опираясь на ружье. Тут и там сидели и другие мужчины, все они были вооружены. Человек протянул руку, чтобы помочь учительнице подняться на настил.

— Хорошо, что рано пришли, — сказал он ей. — Через час вы бы нас не застали. Я жду бойцов из соседних хижин и снова собираюсь в обход.

— Успеете еще, капитан Никифорос, — весело ответила та. — Мне нужно с вами поговорить.

Они зашли в хижину. Йован остался стоять у порога. Он видел, как учительница сняла свой бурнус и отстегнула с пояса пять шнурков, на которых висел пистолет. После раскрыла внутренние карманы, вшитые в подкладку, и высыпала оттуда множество патронов. Затем развязала головной платок и из-под уложенной корзинкой косы вынула еще патронную ленту. Тем временем лодочник принес две свечи, разорвал бумагу, кинул ее вместе с фитилями в угол и прислонил к стене хижины две винтовки. У Йована аж глаза на лоб полезли. Кира Электра вновь предстала перед ним худенькой, стройной, какой он видел ее накануне вечером — она что-то рассказывала капитану Никифоросу, кивала в сторону Йована, и снова продолжала говорить, сдержанно жестикулируя. Никифорос что-то сказал ей, она повернулась к двери и крикнула мальчику:

— Йован, заходи внутрь.

Малец робко приблизился и встал перед командиром, подняв на него взгляд, нервно скрючивая и распрямляя пальцы. Командир взглянул на него, потирая выбритый подбородок.

— Ты был в Нижних Хижинах? С капитаном Аграсом? Сколько ты там провел? — спросил он.

— Две недели, может больше, — ответил Йован.

— Скажи капитану Никифоросу что тебя просил передать капитан Аграс, — велела учительница.

И ободряюще улыбнулась ему.

— Он хочет сделать набег на комитаджей, — тихо проговорил Йован, подбирая слова, — Но у него нет ни бойцов, ни винтовок, ни плав.

Встретившись взглядом с учительницей, он добавил с большей храбростью:

— Он просит вас прийти к нему на помощь, капитан Никифорос… И поскорее.

Капитан Никифорос задумчиво, с сомнением посмотрел на него.

— Ну хорошо, — сказал он. — А кто ты таков? Кира Электра не знает тебя, а ты не знаешь по-гречески. Как я могу тебе верить?..

Йован рывком нырнул рукой за пазуху и снял с шеи шнурок с серебряным крестиком.

— Мне сказал Апостолис показать вам это.

— Это?

Никифорос взял крестик в руки и недоуменно произнес:

— Я его подарил моему проводнику, Апостолису!

— Да, — дрожа от волнения сказал Йован. — И Апостолис сказал: «Если капитан Никифорос не поверит, что это я послал тебя, покажи ему это и он поверит.» Апостолис сказал мне показать вам это, кир Командир.

Никифорос повернулся к учительнице:

— Крест убедил меня, — сказал он решительно. — Я немедленно отправляюсь к Нижним Хижинам.

И крикнул людям снаружи:

— Есть кому провести нас к Нижним Хижинам?

Йован поднял руку.

— Я знаю, где они, — робко сказал он. — Я отводил туда Апостолиса…

— Ты знаешь, как найти протоки? И водные тропки?

— Да, и я знаю одну новую тропку, которая срежет нам путь.

После принятого решения капитан Никифорос не стал рассиживаться. В два счета он раздал приказы, и его люди начали собираться.

— Плава отвезет вас на пристань, к Святым Апостолам, — сказал он кире Электре. — Оттуда недалеко до Зорбы.

Йован смотрел и слушал. Кира Электра повязала платок на голову, надела бурнус и попрощалась.

— Будешь в наших краях, заходи в мою школу, — сказала она. — Научу тебя читать.

С настила, посреди подготовительной суматохи, Йован смотрел, как лодка с ней отдаляется от берега. Что-то сжалось внутри него. Вместе с кирой Электрой погасла греза о Богоматери, что спустилась с иконы пригладить его по волосам своими узловатыми пальцами.

Глава 7 Z / Разведка

— Капитан, ты так ненароком попадешь к ним в лапы, и тогда уж несдобровать.

— За этим мы и идем сюда. Знамо, не на сельскую пирушку.

— Я уже побывал в их лапах и знаю, что тебя ждет.

— Со щитом или на щите! –неунывающе ответит тот.

Перепрыгнув через борт лодки, капитан поднялся на настил. За ним медленно, тяжело, ступал старик Паскаль, покачивая головой.

— Все веду да веду… — ворчал он сквозь зубы, — но снова попасть в их лапы… да не будет на то божьей воли…

Капитан Аграс послал ему бодрую улыбку, обнажив свой белоснежный ряд зубов.

— Не бойся, Паскаль, — сказал он. — Если в атаке нас ранят или мы попадем в западню, обещаю, что разряжу пистолет в твою голову, перед тем, как всажу себе свинца в свою. Только скажи!

Паскаль не отвечал. Тяжело, согнувшись, он следовал за молодым командиром. Аграс пожал плечами.

— Смерть не должна нас тревожить, если мы хотим выполнить свое задание до конца, — сказал он серьезно.

Из плавы, выпрямившись во весь рост, с гребком в руке Апостолис жадно впитывал его слова, раскрыв глаза, навострив уши и открыв рот. Таков уж был капитан Аграс, что за него можно было прыгнуть в огонь. Один из бойцов вышел из хижины на голос командира, слегка улыбаясь. Аграс спросил его:

— Есть новости, Адонис?

— Две, капитан! Кое-кто тебя разыскивает здесь и кое-кто ждет тебя в Нижних Хижинах.

— Здесь? Кто же отыскал нашу тайную лачужку? — удивился Аграс.

К нему подошел какой-то молодой сельчанин.

— Как ты обнаружил меня здесь, парень? — спросил его капитан.

Сельчанин поприветствовал его с глубоким почтением, отвесив поклон.

— Я македонец, — сказал он, — узнал о твоих подвигах и пришел вступить в твой отряд.

— Здрав будь, парень! Присоединяйся немедленно, нам нужны воины. Как тебя зовут?

— Стелио.

— Оружие есть?

— Нет! Мне сказали, что ты меня вооружишь.

— Много у меня нет, но кое-что найдется. А то у тебя только сердце. Но знаешь ли ты, что значит вступить в мой отряд?

— Я знаю, что ты громишь болгар. А у меня есть на них зуб.

— Хорошо! Но вступить в наши ряды значит не есть и не спать сутками. Выдерживать холод, тяжелый труд и лишения, рисковать собственной шкурой. Когда есть задание, сон и пища для меня теряют значение.

Сельчанин медленно помотал головой вправо-влево, по-болгарски, в знак согласия.

— Я все это знаю и принимаю, — ответил он. — Шесть месяцев это ведь не очень долго.

Аграс нахмурился.

— Шесть месяцев? Какие шесть месяцев? — спросил он.

— Мне сказали, у тебя срок службы шесть месяцев, капитан. После я буду свободен уйти, если захочу.

— Ха-ха! — вырвалось у Аграса. — Так ты что, надеешься выжить? Эх, парень, не подходишь ты для моего войска. Мы каждый день рассчитываем умереть, а не выжить! Так что до свидания. Ты не для нас.

Капитан повернулся к своим бойцам:

— Эй, ребята! Кто-нибудь из вас рассчитывает дожить до завтрашнего рассвета?

И все его эвзоны — богатыри, как на подбор, закаленные дерзкими вылазками своего Командира — он, не колеблясь, даже ночью подкрадывался тайком к болгарским хижинам, — обученные владению винтовкой и безжалостному рукопашному бою, иногда по горло в воде, часто бывая ранеными, но всегда выходя победителями, они рассмеялись. А капитан Тилиадис, его ординарец, сказал:

— Свои жизни мы уже отдали тебе, Командир. Куда хочешь, бросай нас. Только дай направление.

Он проговорил это с любовью и гордостью. Аграс дружески хлопнул его по плечу.

— Молодец, боец, так я и знал, — сказал он, довольный.

И повернувшись к Адонису, что, сияя, стоял навытяжку рядом, спросил:

— А кто, говоришь, ждет меня в Нижних Хижинах?

— Капитан Никифорос.

— Черт! — воскликнул Аграс. — Чего же ты сразу не сказал?

Он бросил взгляд на Апостолиса, что тоже стоял навытяжку, стараясь стать выше своего пятнадцатилетнего роста, чтобы дотянуться до бойцов.

— Эй, Апостолис! — крикнул ему капитан, — болгарчик-то нас не надул. Дошел-таки до Цекри. Ребята, давайте, живо, собираемся все в путь. В Малой никого не оставляем. Плавы, живо. Уже смеркается, а нам еще полтора часа пути!

Сельчанин стоял понурый.

— Возьмите меня с собой, капитан, — попросил он.

— Беру тебя, пахарь, будешь расчищать дорожки, хочешь? — спросил Аграс.

— Возьми меня в отряд, — несмело сказал тот.

— Это как ты себя проявишь, Стелио, достоин ли ты будешь вступить в наши ряды, — серьезно ответил Аграс. — Давай, запрыгивай в свою плаву и следуй за нами. Ребята, все на весла!

За несколько минут Малая хижина опустела. Одна плава двигалась впереди всех, молчаливо скользя по неподвижным водам, в ней сидело трое вооруженных мужчин — они прислушивались к озерным шорохам, глядели во все глаза — все их внимание было сосредоточено на тенях среди тростников, а вовсе не на крике камышницы или скрипе весла. А позади, гуськом, одна за одной следовали черной цепочкой просмоленные плавы с такими же вооруженными мужчинами, бесшумно опускающими свои гребки — ни слова, ни шепота, в темноте, тайком, как призрачные тени. За каждым кустом могла скрываться засада комитаджей, каждый птичий или звериный крик мог быть сигналом, каждый поворот — ловушкой. Никто не курил. Все замерли в ожидании с рукой на спусковом крючке.

Их небольшая флотилия вышла в протоку, и на глубокой воде гребки заработали быстрее. К тому же, чем ближе они подходили к Нижним Хижинам, тем меньше становился риск засады. Напуганные болгары не смели возводить свои логова вблизи уже известного им капитана Аграса. Появилась какая-то тень, блеснул ружейный ствол. С первой плавы раздался веселый возглас-пароль:

— Михаил, Гавриил, архангелы. Это мы, Димос.

— Добро вам пожаловать. Гости ждут, — ответил Димос.

Через пару минут лодки причалили к хижинам, и бойцы выбрались на сушу. Протягивали руки, сжимали в объятьях, обменивались приветствиями. Оба командира смеряли друг друга взглядом. Один — высокий, худощавый, немногословный, степенный. Другой — приземистый, верткий, сплошная энергия. И у обоих сердца львов, оба бесстрашны, объединенные одной идеей.

— Ты звал меня, я пришел, — сказал капитан Никифорос по-простому. — Меня мальчик привел…

— Точно, а где же он? — воскликнул Аграс.

Йован смущенно стоял в сторонке, под боком у Апостолиса.

— Веди его сюда, Апостолис, — крикнул Аграс.

Подошел побледневший, напуганный Йован.

— Что же ты так опоздал? Мы уж думали, ты пропал, — сказал Аграс.

В двух словах Апостолис рассказал, что Йован успел ему передать за те несколько минут, что они были вместе.

Малец не смел даже глаз поднять. Никифорос положил руку на его чернявую голову.

— Ты хороший мальчик, — сказал он, — провел нас сюда без блужданий по лабиринту тропок… Да, Йован? Он ведь знает одну потайную тропку, по которой мы срезали путь…

Командиры, ординарцы и простые бойцы собрались вокруг послушать, поудивляться и восхититься. Слова капитана Никифороса привлекли всеобщее внимание к доселе неприметному мальчику, они только знали про него, что он болгарин, и он вызывал у эвзонов и греков-македонцев из Нижних Хижин лишь равнодушие, если не презрение. А тут внезапно этот малец становится героем. Привел им на помощь капитана Никифороса и часть его отряда вместе с ружьями, револьверами, патронами и ручными гранатами.

— Кто нас теперь остановит, а, кир Командир? — сказал капитан Тилиадис, тоже поглаживая мальчика по голове.

— Завтра! На болгарские базы!.. — крикнул, грозя кулаком Насий.

— И на Зервохори, как будем готовы, добавил капитан Тилиадис. — Сообщим капитану Гоносу.

— Здрав будь, Йован. Мы в долгу перед тобой. Слава Йовану! — вскричали несколько человек, наполовину серьезно, наполовину в шутку.

Смущенный, тронутый, непривычный к добрым словам болгарский мальчик тонул в похвалах. Он подобрался поближе к Апостолису, пытаясь спрятаться за ним от одобрительных и признательных взглядов бойцов.

— Отойдем в сторону, — попросил он шепотом. — Мне надо рассказать тебе про киру Электру…

Тем временем оба командира зашли в хижину и, сидя на полу, стали придумывать совместный план как скорейшим образом положить конец активности болгар на Озере.

— Захватить их главный штаб — военная операция, требующая серьезной подготовки и упорной борьбы, — сказал Аграс. — Я сутки напролет разведывал и понял это. Если мы не подберемся к ним поближе и не укрепимся, то успеха не добьемся. А у меня нет ни людей, ни лодок.

Никифорос вытянул свои длинные ноги погреться у костра, что горел на замазанном глиной пятачке в центре хижины. Неспеша он ответил:

— Хорошо… Я дам тебе людей и лодки… Но сначала мне нужно вернуться в Цекри, чтобы организовать там все… И прежде, чем уйти, я тоже хочу вблизи рассмотреть эти вражьи хижины… — Пойдем прямо завтра утром, хочешь? — перебил его Аграс.

И они тут же составили план действий, приняли решения, выбрали, кто из бойцов пойдет с командирами в разведку, а кто останется в Нижних Хижинах с заместителем-ординарцем.

Рано утром они тронулись в путь, вел их старик Паскаль, а Апостолиса не взяли — тот чуть не выл от бешенства, что не будет участвовать в операции командиров. Подобные разведки проводились со строжайшими предосторожностями. Двое лодочников стоя, один на корме, второй на носу молча гребли, стараясь не плескать гребками по воде и не наткнуться на какую-нибудь корягу или куст, чтобы не выдать себя шумом. Пригнувшись, чуть не распластавшись на дне плавы, начеку, с винтовкой в руке и пальцем на спусковом крючке, повстанцы были готовы к любой возможной атаке. Все их движения требовали осторожности и расчета, потому что плавы легко переворачивались. Озеро полнилось живыми и таинственными звуками. Шелест ветра в тростниках, шорох ветвей и листьев, птичий щебет и писк, хлопанье утиных крыльев, плюханье лягушек, скольжение угрей в водорослях, животные и растительные шумы легко скрывали присутствие людей. В тростниках было нетрудно скрыться в свою очередь и плавам с вооруженными комитаджами, так что участники вылазки должны были быть всегда готовыми к столкновению. Они прошли Малую хижину без остановки и подошли к болгарским хижинам с севера. Внезапно капитан Никифорос поднял руку.

— Смотрите… — прошептал он.

Они вышли из узкой, извилистой, петляющей протоки, известной рыбакам Озера под именем Грунадеро. Воды этой протоки были довольно глубоки. Справа и слева, на мелководье, заросли дикого щавеля с широкими, словно сомкнутая чешуя, листьями образовывали прочные кочки, способные выдерживать большую нагрузку. В тех местах поломанные тростники и ветки, примятые и оборванные листья, свеженатоптанная зелень свидетельствовали о прохождении людей — о том, что люди здесь недавно обретались. Следы от волочимых плав, от лежащих тел, отпечатки обуви, а также остатки еды выдавали не просто то, что люди тут скрывались и волокли свои плавы по кустам, но и то, что их было много, и что они оставались там часами, возможно, даже днями.

— Знали, что я тут часто прохожу, и устроили мне засаду,. — Но все зря, только время напрасно потеряли, дураки. Меня тут не было ни вчера, ни позавчера, — сказал Аграс.

— Они должно быть долго оставались тут в ожидании. Место очень натоптанное, — сказал Никифорос

— Да нет, — возразил Аграс, — дня два, не больше. Накануне третьего дня я проходил тут — никого не было. Из-за холода им не сладко вчера пришлось, бедняжкам. Какая жалость.

И беспечно рассмеялся.

Однако лодочники теперь гребли еще с большей осторожностью. Лежа на боку на дне плавы, голова вровень с бортом, старик Паскаль глядел вперед и по сторонам, в тростники, за кусты, неподвижно, в молчании напряженно всматриваясь в воду, один его пронырливый взгляд исследовал каждый тайный уголок, проем, каждую тень. Медленно поднял он руку, и гребцы остановились. Еще одно движение руки — и гребцы пригнулись и легли на дно лодок. Медленно, бесшумно, плава прошла несколько метров. Паскаль протянул руку, зацепил тростник и притянул в него лодку, так что она скрылась в зелени. Подняв несколько веток, старик спрятался с лодкой за листьями. И тут одна вражеская плава бесшумно вынырнула из камышей слева, неспешно проскользнула у них перед носом и снова скрылась в камышах. В ней сидело четверо вооруженных болгар. Никто не выстрелил. Гребцы, с пальцем на спусковом крючке, сверлили глазами капитана Аграса, ожидая сигнала. Но сигнал дан не был. Прошло несколько минут. Плава не вернулась.

Тогда старик Паскаль вышел из своего укрытия.

— Налево, — прошептал он, — на дорожку, откуда вышли они.

— Почему мы не стреляли? — спросил удивленно капитан Никифорос.

— Потому что нас бы услышали с их позиций… Мы уже близко, — ответил Аграс. — Хочешь на них посмотреть?

Никифорос кивнул, и бесшумное скольжение плавы продолжилось по узкой дорожке, среди зарослей тростника, что как изгороди возвышались по обе стороны. Они еще немного продвинулись вперед. Паскаль вновь раздвинул тростники и спрятался вместе с плавой в их чаще. Издалека стали доноситься обрывки речи. Но из-за зарослей видно ничего не было. Аграс склонился на ухо Никифоросу.

— Хочешь взглянуть на них?

— На болгар-то? Еще бы. За тем и пришли.

Аграс тихо перекинул ноги через борт и осторожно, чтобы не поднять волну и не наделать шуму брызгами, погрузился в воду. Там было мелко, вода едва доставала ему до колен. Он подал знак Никифоросу сделать то же, и оба командира, крадучись на цыпочках, аккуратно раздвинули камыши, чтобы шелест не выдал их, и с величайшими предосторожностями пошли на звуки речи. Остальные остались в плаве со стариком Паскалем, готовые тоже броситься в воду по первому же знаку. Они уже привыкли к вылазкам командира — он всегда шел к болгарскому лагерю в одиночку или только с одним сопровождающим.

Аграс двигался впереди, Никифорос — на шаг за ним, ступая в его следы, придерживая тростники, что раздвигал его товарищ. Аграс остановился. Остановился и Никифорос. Аграс нырнул в воду. Нырнул и Никифорос. Одни головы их торчали средь густых камышей. На расстоянии нескольких шагов перед ними справа блеснул ствол. То был болгарский дозор. Медленно, не издав ни звука, в оглушающей тишине и по горло в воде двое мужчин прошли левее, отдалились от дозора, миновали его и приблизились к месту, откуда слышалась речь.

Среди тростников они наконец увидели спрятанную базу с хижиной. На огороженном настиле сидело и разговаривало шестеро мужчин. Тепло одетые, на головах меховые папахи, и вооруженные до зубов. Бок о бок, погруженные в воду греческие военачальники наблюдали за происходящим. Пальцем, без слов, Аграс указал Никифоросу на то, что привлекло его внимание. Болгары болтали в открытую. Но ни один из греков не знал болгарского. Только одно имя все время слышалось в их разговоре: «Апостол», и его они выделяли.

В укрытии они оставались недолго. С той же предосторожностью, ступая назад, не сводя глаз с хижины и с часового, что выдал себя бликом от ствола, двое командиров вернулись в свою спрятанную плаву. Спустя время промокшие, снова очутившись в Малой, в своей потайной хижине, и зажгя огонь в центре пола и сев просушиться, двое командиров с другими бойцами вокруг них поделились своими наблюдениями.

— Их предводитель по всему — Апостол, — сказал капитан Никифорос. — Они все время повторяли его имя…

— Видел их базу? — спросил капитан Аграс. — Видел, какой у них настил? Он построен лучше нашего. Плавучий. На дно не опирается. Когда реки вновь потекут, и Озеро наводнится, то он просто всплывет. А наш…

— А мы потонем в наших хижинах, как мыши, началие, — со смехом сказал один из эвзонов, Михалис, что встретил их в плаве. Но не печалься. Потонем, значит, потонем. По крайней мере, будем рядом с тобой.

— И бруствер у них лучше нашего, — заметил Никифорос.

— Да и крыша у хижины, — добавил Аграс. — Я знаю, что у нас крыша не закончена. Но где взять людей и время!..

— Ты же подрядил деревенских. Может еще надо?

— Им еще все втолковывать надо, — ответил Аграс. — А у меня нет времени на это… Если мы не найдем Кугу, где сможем ступить на твердую землю и сделать там опорный пункт…

— Прими уже как данность, что нет никакой Куги, началие, — возвысил свой голос капитан Тилиадис.

Но старик Паскаль расслышал это слово и догадался, о чем они говорят. Он медленно покачал головой и сказал на болгарском:

— Куга есть, и мы ее отыщем.

— Что он говорит? — спросил Никифорос.

Михалис перевел ему.

— Мы должны найти ее, — сказал Аграс. — Без Куги мы не можем провернуть ни одну серьезную операцию. Если не построить новую базу рядом с ними, они так и будут нас донимать. А без опорного пункта не получится атаковать. И пока у них тут есть свои базы, греческое войско не сможет разместиться, ни в Ньяусе, ни в каком другом нашем селе. А без греческого войска болгарская пропаганда и терроризм уничтожат и Патриархию, и Эллинистический мир во всей Центральной Македонии.

— Но где же пролегает эта Куга? Неужели никто не знает? — вопросил Никифорос.

— Старик Паскаль знает. Да, старик? Попроси его рассказать! — велел Аграс Михалису.

И пока Михалис переводил, он тихо проговорил Никифоросу:

— Завтра беру с нами парнишку. Он настаивает, что гать восточнее места, где мы ищем…

На следующий день капитан Никифорос покинул со своим отрядом Нижние Хижины. Он оставил Цекри не уведомив Центр в Салониках. Нужно было спешно возвращаться.

— Но перед тем, как предпримешь боевую операцию, сообщи мне, и я тут же приду с моими людьми, — сказал он Аграсу.

Грустно провожали взглядом оставшиеся бойцы приготовления и уход своих новых друзей.

В жизни на Озере в изоляции, в беспросветной, монотонной жизни, полной опасностей, лишений и невзгод — ни удовольствий, ни отдыха — для этих людей, бедняг, что порою забывали про сон, приход друзей, разговоры на новые темы — все это было огромной, редкой радостью. От Аграса не ускользнули понурые взгляды его людей, и он тут же, чтобы отвлечь, нагрузил их срочными делами. Одну плаву он отправил на разведку к южному берегу. Другую, с деревенскими и одним патрульным отослал расчистить новую дорожку в направлении Тумбы. Сам он, его эвзоны и остальные деревенские погрузились в лодки и поплыли на север, к Малой, своей тайной лачужке. На этот раз он захватил с собой Апостолиса — тот раздувался от гордости, неудержимый в стремлении пуститься на величайшие жертвы, свершить самые рисковые подвиги.

Рано утром двое мальчиков разлучились, к неудовольствию со стороны Апостолиса и при горючих слезах Йована. Того забрал с собой капитан Никифорос.

— Что делать такому крохе в эдакой глуши? — сказал капитан Аграс капитану Никифоросу. — Подхватит еще лихорадку: вон, наших то и дело подкашивает. Забери его и поручи какой-нибудь доброй душе, чтобы приняли его в Православие…

— Доберешься до Цекри, — убеждал Йована Апостолис. — Оттуда дойдешь сам до Зорбы. Ты уже знаешь дорогу, да? Там найдешь киру Электру, скажешь, я тебя послал. И не беспокойся. В ее руках тебе худо не будет. Она научит тебя читать и писать, даст посильную работу, заработаешь себе монет… И слушай, как сможешь, сразу же отошли назад эту свою одежду Пазарензе. Попроси киру Электру. Она что-нибудь тебе подберет. У нее ума палата. И в этом деле она понимает.

Он заговорщицки подмигнул, чтобы отвлечь мальца от слез и лаково потрепал его за шиворот.

— Пока, удачи тебе, Йованчик! Либо ты приходи, либо я приду к тебе. И будем снова вместе. Удачи.

Глава 8 H / Задание

Капитан Аграс разбил своих работников на две команды. Одну половину повел старик Паскаль, а вторую — Апостолис — он с жаром рубил камыши и продвигался вперед по освободившейся воде, бросая вызов холоду и сырости, несмотря на то, что шум от срезаемых стеблей мог выдать его какому-нибудь болгарскому дозору.

Время от времени тяжелая рука Михалиса опускалась ему на плечо.

— Тише, хлопчик, — шептал он ему, — Угробишь нас всех…

Апостолис отвечал ему сквозь зубы:

— Я ее чую, говорю тебе, здесь она, рядом! До Куги рукой подать.

И продвигался в одиночку среди тростников, оставляя за спиной работников расширять дорожку для лодок.

— Что ты там чуешь, что высматриваешь? — снова спрашивал Михалис. — Водные птицы возвращаются на Болото. Солнце скоро закатится. А гати все не видать.

— А ты сам не видишь, что камыши тут потоньше? Значит, это молодая поросль. И не видишь, что кусты редеют? Стало быть, мы приближаемся к глубокой воде. Тут поблизости протока…

Он срубил еще несколько камышин, продвинулся на десяток метров, просунул голову сквозь стебли и торжествующе, от радости не находя слов, обернулся к Михалису и указал пальцем. Тот тоже сунулся головой в камыши и увидел перед собой открытую протоку, что медленно несла свои воды в окружении тростниковых стен.

— Крикни командиру… — прошептал Апостолис, борясь с нахлынувшими на него чувствами.

И пока Михалис в спешке поворачивал назад, мальчик прошел вперед, вышел из последних зарослей тростника и оглядел протоку. Там, немного левее, почерневшая от времени и дождей, гнила заброшенная гать — без хижины, без защитной насыпи. Позади сноп за снопом лихо валился тростник. Наконец, одна плава показала свой нос в протоке сбоку от Апостолиса. В ней сидели капитан Аграс с двумя бойцами, все трое с винтовками в руках, пальцы на спуске.

— Залазь внутрь, быстро, — проговорил Аграс.

И схватив Апостолиса за плечо, подтянул его поближе.

— Спасибо! — произнес капитан, улыбаясь, как мальчишка.

В его глазах Апостолис увидел слезы. В тот же миг из боковой дорожки возникла другая плава со стариком Паскалем и его гребцами. Старик указывал пальцем на полусгнившую гать и улыбался во весь свой щербатый рот.

— Ну, а что я тебе говорил? — произнес он на болгарском, как только подошел к Аграсу и сел в его лодку. — Я хорошо помню, где эта Куга…

Капитан Аграс покосился на Апостолиса. Но промолчал. Все вместе они взобрались на гать. Старая, покинутая, она была в ужасном запустении. Вода поднялась, просочилась сквозь деревянный настил и затопила всю гать, оставив торчать лишь черные, гнилые обломки. Аграс, как завоеватель, измерил большими шагами гать от края до края, наискосок и обратно. Заполучив ближайшую точку, откуда можно подобраться к болгарским постройкам, он улыбался, радовался и мысленно обдумывал план, как их теперь оттуда выкурить.

— Теперь можешь построить тут хижину, — сказал старик Паскаль. — Я говорил, что проведу тебя к гати у них под боком. Вон, глянь-ка!

Михалис перевел, Аграс поднял голову и среди пожухлых тростников различил главную болгарскую хижину, низкую, надежно срубленную, укрытую среди густой растительности Озера.

— Ты ведь не оставишь меня без деньжат, а, капитан? — снова спросил старик. Его хитрые глазки еще больше сузились от глубоких морщин, когда он улыбался во всю ряху.

Взгляд Аграса пересекся со взглядом Апостолиса.

— Скажи, что будут ему деньжата, — передал он Михалису, а тот перевел.

И повернувшись к Апостолису шепнул:

— Пусть будут у него и слава, и оплата, всё, что он требует. Ты же знаешь, что если б мы его послушали, потратили бы на работу на шесть-семь дней больше…

Мог ли кто удержать Апостолиса от радости при словах Командира? Как он гордился ими! И пусть другой забирает себе славу. Он нашел Кугу там, где и рассчитывал найти, левее к западу, под носом у болгарских хижин. Вместе с бойцами он ловко затыкал дыры камышами, листьями и корнями, под руководством Командира.

— Почему бы нам не остаться тут до вечера, ребята, — сказал им капитан Аграс. — Раз уж мы ступили на гать, не годится ее покидать.

И разъяснил:

— Гать у проточного русла, то есть болгары по ней ходят. В любой миг может появиться какой-нибудь их патруль. Но теперь уж им не уйти. Как придут, мы их тут передавим, как мышей!

Он вздрогнул и закутался в свою бурку.

— Холодает, а просушится негде. Может, кто-нибудь из вас, ребята, хочет уйти?

Нет, никто не хочет, ответили ему. Один старик Паскаль попросился назад, в Малую.

— Холод, на гати вода стоит, а у меня суставы больные, — перевел его слова Михалис.

— Хорошо, ступай! Но ты возьмешь плаву, а у нас нет лишних! Кто приведет ее назад?

Апостолис вскочил.

— Я, кир Командир! Я и болгарский знаю, могу за болгарина сойти, если надо. Если нас схватят…

— Поезжай с ними, кир Командир! — прервал его капитан Тилиадис, что внимательно следил за речью Аграса. Тебя терзает лихорадка. Не стоит тебе тут оставаться. Зубы Аграса щелкали, он весь дрожал. Но улыбка не сходила с его губ.

— Шутишь что ли? — вырвалось у него. — Только нашли гать и сразу же ее бросать?

— Я тут с ребятами буду на страже, не беспокойся, — ответил Тилиадис.

— Вспомни, как тебя крутило на днях от приступа…

— Ты думаешь, я оставлю вас в опасности и отойду в тыл из-за легкого жара? — оборвал его Аграс.

Он засмеялся, потрепал Тилиадиса по плечу и с чувством сказал:

— Ты это брось, товарищ! Лихорадка тоже враг. Но еще раз — или мы или они. Или они нас, или мы их. Уйти отсюда? Ну уж нет. Сделай мне чаю и угомонись.

И обернувшись к Апостолису велел:

— Отвези старика и возвращайся. Мы нуждаемся в тебе и в твоей плаве. Давай, пока! Поспеши!

Скрепя сердце Апостолис схватил один гребок, а старик Паскаль другой, и со всех сил поспешили они к Малой. Сердце мальчика сжималось от восхищения командиром и любви к нему, от досады на Паскаля, от спешки вернуться на гать, от страстного желания пожертвовать всем, самим собой, своей жизнью ради Идеи, что произвела на свет таких удальцов-молодцов…

Ведь они все были молодцами, не считая самого героического из них — Теллоса Аграса: и Тилиадис, и Никос из Кардицы, что охранял Нижние Хижины в отсутствии командира, и Михалис, и Насий, и Адонис — все двенадцать эвзонов, что пришли с капитаном, и местные, крестьяне — командир воодушевил и вооружил их, вдохнул в них мужество и научил держать винтовку, научил не бояться и не ждать атаки болгар, а бросаться на них первыми. Апостолис был наслышан о том, как в своих дерзких вылазках Аграс натыкался на болгарские патрули — те вели огонь то тут, то там, но всегда отступали, а Аграс выходил победителем. Шепот старика Паскаля прервал цепочку его размышлений.

— Ты ведь вернешься назад? Верно? — спросил он.

— Ну, конечно, вернусь! Разве я брошу командира? — ответил с долей раздражения Апостолис.

Старик покачал головой.

— Капитан — великий воин, — проворчал он, — но безрассуден. Нет у него головы на плечах. Попадется им в лапы. Ужасно кончит. Неразумны его поступки! Под носом у них идет! Напрашивается!

— Был бы он разумен, — ответил Апостолис, — не был бы капитаном Аграсом, а был бы стариком Паскалем!

Паскаля это не задело. Он снова медленно покивал головой в шапке до самого ворота.

— Он еще не знает. А я знаю… — протянул он. — Я уже поплатился. Знаю я этих чертей…

Апостолис не ответил. Плава бесшумно скользила по тусклой дорожке. Была уже поздняя ночь, когда Апостолис в одиночку вернулся на Кугу, сказав часовым пароль. Завернутые в бурки бойцы лежали на промокшем настиле и спали. Немного поодаль капитан Тилиадис жег свою горелку в шалаше из бурки, чтобы не было заметно огня, и кипятил воду. Рядом с ним лежал закутанный по самую шею командир и тихо стонал. Апостолис привязал плаву и поднялся на гать.

— Ему уже лучше, — ответил Тилиадис на взволнованные расспросы мальчика, — больше не колотит. Я дам ему еще попить горячего, и он уснет. Второй раз за последние дни его так сильно прихватывает лихорадка. Болото кого хочешь сломит, даже его…

И грустно качнул головой.

Настало время менять часовых. Тилиадис разбудил четверых бойцов и отправил их сменить тех, кто раньше заступил на охрану гати. Когда те вернулись и улеглись, над гатью наконец воцарилась тишина. Тилиадис с Апостолисом сторожили больного командира, пока того не сморил сон, а потом и сами улеглись и заснули. Ночь прошла без происшествий. Утром, среди первых, жизнерадостный, полный энергии и жажды, поднялся Аграс, готовый на самые дерзкие предприятия, словно и не страдал той ночью.

— Все хорошо, была горячка да прошла, — отвечал он на обеспокоенные расспросы. — Теперь давайте думать, как действовать.

Он собрал совет с ординарцем Тилиадисом и бойцами, они обсудили, нужно ли сейчас нападать на болгарские хижины или будет полезнее затаится и ждать, пока не пройдет какой-нибудь патруль, а они его уничтожат и таким образом ослабят сопротивление болгар перед тем, как их атакует Аграс в их логовах с меньшими силами. Последнее мнение перевесило. Аграс подозвал Апостолиса и Михалиса. 
— Нас мало, плав нет. На нападение и преследование сил не хватает. Идите оба к капитанам Каласу и Никифоросу и скажите им быть наготове. В любую минуту я могу их вызвать прийти мне на помощь.

Указания Аграса капитанам были немногословны, конкретны и срочны.

— Идите сейчас же и сразу назад, — повторил он Михалису, — одна нога здесь, другая там. Мы не можем лишиться ни единой плавы, ни единой винтовки.

Слово Аграса было закон. Исполнение — немедленным. Его воля мгновенно передавалась его людям. Чтобы исполнить его приказ они были готовы броситься в огонь.

— Мы не задержимся.. Я знаю одну потайную тропку… — задыхаясь от торопливой гребли проговорил Апостолис своему товарищу — тот тоже греб изо всех сил. — Она за Тумбой идет… Эта протока…

Его проворный взгляд шарил по камышовым зарослям, стоявшим стеной справа, ища знак, который он оставил, когда проходил тут в первый раз с Йованом.

— Вот он! — обрадованно прокричал Апостолис.

Он повел плаву в тростники, где две вербы слегка склонялись одна к другой — их сухие листья переплелись между собой словно от ветра. Два-три ряда уже пожелтевших камышей скрывали начало дорожки. Апостолис с Михалисом раздвинули их, не ломая, протолкнули через них плаву и оказались на тайной дорожке.

— А теперь — в путь, сил нам и мужества! Скоро прибудем! — сказал Апостолис.

Но как бы споро они не гребли, к Цекри пристали только ночью. Капитан Никифорос держал совет с двумя старейшинами из Божеча. По их словам, эта деревня — гнездо болгар. Самые жестокие комитаджи находят там свое убежище. Коренные болгары их прячут, снабжают деньгами, подкармливают, а немногочисленные греки этой деревни находятся в постоянной опасности. Кира Электра, учительница, героическая девушка, ежедневно рискует своей жизнью, также как и отец Златоуст — патриархский деревенский поп. И они не отступятся. Капитан Никифорос должен знать, какое гадючье гнездо этот Божеч, а с ним и Курфалия, Рамель и… Тут один парень вошел внутрь и прервал слова старейшины, что, как четки, перебирал названия экзархистских деревень, где то и дело совершались преступления. Мрачный Никифорос поднял голову.

— Что тебе, дружок? — спросил он.

— Тебя тут кое-кто ищет, кир Командир, — выпалил парень. — Говорит, срочно…

— Кто это? Чего ему от меня надо?

Юноша наклонился и прошептал ему что-то на ухо. Капитан Никифорос повернулся к старейшинам.

— Дайте мне все это обдумать, — сказал он им. — Посмотрим, что мы сможем сделать. Однако, у меня сейчас есть одно срочное дело. Пришлите ко мне доктора Антонакиса, он все знает, он в Божече живет и он доложит вам, что я решу, и чему быть. Пароль — «выстрел». А когда плава приблизится — «крест и звезда». Идите.

Снаружи, на настиле неподалеку стояли двое мужчин в запахнутых бурках — один высокий детина, а другой коротышка. Никифорос подождал, пока его гости поднимутся на борт, и когда плава отчалила, подошел к двоим новоприбывшим и проводил их в хижину. В свете керосиновой лампы в коротышке он узнал Апостолиса.

— Вот те раз, опять ты? — весело сказал он. И повернувшись к Михалису, спросил: — Привез письмо от капитана Аграса?

Нет, письма у Михалиса не было. Но он устно передал сообщение от командира быть готовыми всем капитанам и поспешить на помощь по первому зову. Они наконец-то отыскали Кугу, однако она в жалком состоянии, ни бруствера, ни крыши. Если болгары нападут, Аграсу придется худо. Он нуждается в помощи, в людях, в оружии, в лодках. Он должен атаковать первым болгарские позиции — они на виду — но так, чтобы самому не попасться болгарам. К тому же, он болен. Вчера вечером у него опять был приступ горячки…

Капитан Никифорос выпрямился.

— Я пойду, — сказал он, — не дожидаясь, пока он меня позовет…

Он остановился в раздумье и решительно добавил:

— У меня, конечно, и тут есть дела, в деревнях, где люди живут в страхе… Но то более неотложное…

Он снова на миг остановился. И приказал:

— Выйдешь на рассвете, Михалис. Пойдешь на гать Куга, скажешь капитану Аграсу, что я приду без лишних извещений. Капитана Каласа я уведомлю. Что касается тебя, Апостолис, у меня к тебе дело. Идите сейчас поешьте чего-нибудь на скорую руку и поспите. Мне нужно написать письмо. А завтра на рассвете тронетесь в путь, каждый в своем направлении.

Первым поутру на ноги поднялся Апостолис — отдохнувший, умытый, прибранный он ожидал на настиле подле хижины, когда его позовет командир.

Вокруг него, как муравьи, сновали люди. Все были чем-то заняты. Один чистил ружье, другой грузил патроны в плаву, третий нес хлеб из походной печки, а кто-то поодаль, чтобы не брызгать грязью в хижину, стирал одежду. С рассветом на базе все кипело, как будто и не было ночной передышки. Апостолис смотрел на все, поглаживая пистолет, подаренный ему капитаном Аграсом — пистолет всегда был заткнут у него за пояс. Вот он и стал взрослым, достойным вступить в вооруженный отряд, шагать в походах, участвовать в стычках, сражаться в битвах!..

— Апостолис! — позвал его командир.

Одним прыжком паренек оказался в хижине, навытяжку, дрожа, готовый слушать и внимать. Капитан Никифорос держал в руке письмо.

— Пойдешь сейчас же на пристань, — сказал он. — Там оставишь плаву и дойдешь пешком до Зорбы. Там с глазу на глаз с кирой Электрой передашь ей это. Адреса я не указал…

Он бросил взгляд на дверь и добавил вполголоса:

— Скажешь ей сам… Это для Владыки… Понял?

Апостолис моргнул, что «да». И проговорил уголком рта:

— В Центр?

Никифорос улыбнулся.

— А ты смышлен. Давай, пока. Смотри, передай ей письмо прямо в руки.

— А если она меня спросит о чем-то, есть какие-нибудь указания для нее?

— Если спросит… Да не спросит она тебя… Скажи, что тут были вчера вечером двое зажиточных деревенских из Божеча, она поймет… не впервой.

Насколько кире Электре «не впервой» Апостолис знал лучше всех. И даже капитан Никифорос не ведал того, сколько раз по ночам кира Электра передавала с ним, Апостолисом, винтовки, пистолеты, патроны, гранаты в школьный тайник, откуда она потом тысячью способами разносила все это по базам повстанцев. А теперь, значит, письмо…

Широкими шагами, держась берега, но избегая проторенных дорог, прикрываемый редкими тростниками на суше, Апостолис двигался к Зорбе и составлял в уме план действий. Ведь он знал, как к нему относится кира Электра. Та хорошо его знала. Она знала, что могла доверить ему все; знала, что он со всем справится. Ребенок, видите ли, пройдет везде, где взрослый застрянет. К тому же если еще и знает болгарский с турецким… А он знал оба эти языка.

В школе было спокойно, ни звука не доносилось оттуда, когда Апостолис достиг ее. Все дети разбежались по домам обедать. На кухне, за дощатым выскобленным столом сидела кира Электра с Йованом. Малец вскрикнул, когда увидел Апостолиса и спрыгнул на пол. Но тут же застыл в смущении, испуганный, глядя то на учительницу, то на своего друга. 
— Добро пожаловать, Апостолис, — радостно сказала кира Электра, протягивая ему руку.

И, бросив взгляд на побеленные, лишенные всякой мебели стены, добавила:

— У нас нет стула! Сбегай, принеси скамейку из моей комнаты и располагайся, мы угостим тебя пловом. Мы сами только сели.

Все трое уселись и разговорились. Йован забывал есть, он не отрывал глаз от Апостолиса. То и дело кира Электра подталкивала его, чтобы тот очнулся от восторга.

— Ешь, дружок! Плов твой остынет!

Но где ей было отвлечь внимание Йована от Апостолиса — а тот рассказывал, как они отыскали Кугу, гнилую гать, совершенно незащищенную, на протоке, по которой ходят болгары, как Аграс, больной, не медля занял ее с горсткой людей на своих плавах и почти без амуниции, причем настолько близко от болгарских позиций, что их центральная, самая большая хижина виднелась сквозь редеющую листву.

— И он так и останется там совсем без защиты? — обеспокоенно спросила кира Электра.

— Ему доставят патронов из Нижних Хижин. И вскорости, может, уже завтра, придет со всем своим отрядом капитан Никифорос, — ответил Апостолис. Он быстро глянул на Йована и добавил вполголоса, глядя на учительницу:

— Кира Электра, мне нужно переговорить с вами наедине…

— Йован, сбегай в мою комнату, там найдешь на подоконнике корзинку с яблоками, что принесла Евангелия. Отбери шесть самых спелых и принеси нам. Тарелку, вон, возьми — велела ему кира Электра.

Малец послушно слез со скамейки, взял тарелку со стола и с понурым видом вышел с кухни.

— Говори, быстро, — попросила учительница.

Апостолис сунул руку за пазуху и достал письмо Никифороса.

— Для Владыки, — лаконично сказал он.

Она взяла письмо и изучила его спереди и с оборота.

— На конверте нет адреса. Должно быть важное… Никаких больше указаний не передавал мне капитан Никифорос?

— Нет, он сказал, что вы все знаете, и вам не впервой. Одно только — что прошлым вечером приходили к нему двое зажиточных крестьян из Божеча.

— Да, я знаю! Я поняла, — сказала кира Электра. — Это насчет октябрьских и ноябрьских убийств. Семеро в Косиново, а теперь еще убит богач Возелис в Рамеле. Распоясались эти комитаджи.

— Опять в Рамеле? — воскликнул Апостолис.

— Да! За какие грехи все в этом несчастном Рамеле?! Убили не только Возелиса, но и его старушку мать и четырех его дочерей, самой младшей, бедняжке, было шесть месяцев от роду. И еще они написали божечской учительнице…

— Кире Евфалии?

— Да, кире Евфалии, что если она не перестанет агитировать детей и родителей, с ней сделают то же, что они сожгут ее живьем вместе со школой. Нашли тоже, кого запугивать!..

Апостолис вознегодовал.

— Она как ты, кира Электра! Говорят, она героическая женщина!

— Она да, героическая, а я нет. Она живет в болгарском логове, среди комитаджей. А я… у меня тут много родни, да и Озеро рядом, до капитанов один шаг. А она… Я представляю, зачем вчера приходили эти тузы. Небось просили капитана Никифороса пройтись по селам, приободрить православных, а? Этого они просили?

— Не знаю. Он мне не сказал. Сказал, что вы поймете.

Кира Электра не ответила. В задумчивости она повертела письмо в своих длинных пальцах.

— Вы отправите его, кира Электра? — спросил Апостолис.

Учительница подняла глаза.

— Конечно, — проговорила она. — Но как?..

— Как раньше, поездом… Да?..

— Нет… Не надо тебе снова идти… тебя заметят… Я думаю…

Она подняла голову и оглянулась на дверь.

— Но куда делся малыш? Заблудился что ли? — вырвалось у нее. — Йован! — крикнула она.

Никто не ответил.

Учительница улыбнулась.

— Должно быть плачет… — нежно сказала она. — Бедняжка…

— Плачет? Почему?

— Каждый раз плачет, когда считает, что я его выгоняю…

И вышла из кухни с письмом в руке. Вскоре она вернулась, подталкивая перед собой Йована. Глаза его были красными, веки припухшими.

— Что это за мальчик там плачет! — сказала учительница, поглаживая его густые каштановые волосы. — А я тут хлопочу, хотела ему секретную работу доверить…

Брови Апостолиса полезли на лоб. Взгляд его молча вопрошал.

— Да, — сказала кира Электра. — С твоим письмом пойдет Йован. Но ты тоже поможешь мне кое в чем.

Она вынула серебряные часики из кармашка на своем кожаном поясе.

— У нас час до того, как ребята придут на урок, — сказала она. — Апостолис, давай построим план действий. А ты, Йован, слушай внимательно. Сегодня покажешь нам, достоин ли ты надеть новую одежду, что я тебе справила. Если да, то мы отошлем назад твои болгарские обноски, что на тебе сейчас.

Ранехонько проснулись двое мальчиков; бледное ноябрьское солнце уже высоко стояло над их головами.

Йован, собранный, волновался. Апостолис его подбодрил.

— Не сомневайся. Твой путь от Нижних Хижин до Цекри был куда более трудным. А это легкотня. Главное, гляди во все глаза.

Йован помалкивал. Старший легонько толкнул его.

— Ты же на самом деле не дурачок, — сказал он ему. — Солому не ешь! Чего ты боишься?

Снова не ответил малец. С уверенностью Апостолис сказал:

— Я знаю, что все будет хорошо. Ты ведь мелкий, а мелочь никто не подозревает… Но если тебя и схватят, на конверте нет имени. «Для Владыки»! Что это значит, «для Владыки»? Какого такого Владыки? Только не забывай, если спросят — ты племянник Владыки, Епископа Касторийского. Запомнил? Как его зовут? — Каравангелис. Германос Каравангелис.

— Хорошо. А куда ты идешь?

— В Монастири, разыскать мою маму.

— Хорошо! Все это на случай, если спросят. В ином случае…

— Знаю…

— Не бойся, говорю. Капитан Никифорос тоже не настолько глуп, чтоб писать в письме все открытым текстом, как говорит кира Электра. Все зашифровано, чтобы никто не понял, если письмо попадет в чужие руки…

Мальчики спешно шли, обмениваться словами не было времени. Они пересекли проезжий мост через Лудиас и, сойдя с большой дороги, что вела в Верию, зашагали на юг. Пройдя еще немного, Апостолис остановился.

— Отсюда дальше иди один, — сказал он Йовану. — Вон уже Плати виднеется. Меня там знают. Лучше, чтобы они меня не видели. Я подожду тебя под мостом. Увидишь, когда спустишься. Или свисни мне, если никого, и я поднимусь. А сейчас, пока! Только смотри, притворяйся дурачком. Иди как будто направо, вернись и сядь на поезд, что идет налево. А! И не забудь! Сначала правая щека, потом левая, а в конце лоб. Понял?

— Не беспокойся, — пробурчал Йован.

И ушел, опустив голову. Торопливо шел малец, почти бежал, насколько позволяли его тонкие ножонки. Теперь, когда Апостолиса не было рядом, он снова воспрял духом. С малых лет, растя среди побоев и наказаний, он натренировался разным уловкам и притворствам, обучился всяческим хитростям, чтобы мочь улизнуть из рук Ангела Пейо. С кирой Электрой и Апостолисом он почувствовал себя в безопасности и утратил свои навыки — снова стал маленьким, жаждущим узнать новое для себя. «Вам я никогда не совру, — сказал он кире Электре вчера, когда, подметая пол, разбил метлой стекло в классе. — Даже если выдерете меня, не совру».

Как и Апостолису, ему было бы стыдно ее обманывать. И сейчас он стоял один на равнине и чувствовал, как возрождаются его прежние способности, он отыскивал в уме тысячу способов выполнить свою миссию. Солнце уже село за горы на западе, когда он пришел на станцию. Поезд еще не прибыл. С другой стороны рельсов трое ребят играли в камешки. Йован остановился поглядеть на них, не сводя глаз с запада и прислушиваясь.

Издалека услышал он тяжелое пыхтение паровоза, нашел плоский камень и тоже начал прыгать и пинать его ногой вдоль рельсов. Турок-смотритель с красным и зеленым флажками в руке увидел его и крикнул.

— Уходи, малой! И вы, ребята, дуйте отсюда! Поезд приближается…

Йован поднял свой камень, бегом пересек рельсы и остановился на станции, раскрыв рот и глаза, словно деревенский мальчик, который видит железное чудище в первый раз. С лязгом и дымом прибыл поезд. Сбавив скорость, паровоз проехал мимо Йована и остановился. Двое-трое деревенских набились в вагон со своими пожитками, еще несколько вышло на станции, и в этой суете Йован протиснулся между ними и оказался перед багажным вагоном. Под дурачка он хотел было забраться на приступку. Но какой-то носильщик схватил его и спустил вниз.

— Куда это ты собрался? — спросил он его на турецком.

Большими испуганными глазами посмотрел на него Йован, черкая запястьем по правой щеке, затем по левой, а потом по лбу.

— Куда собрался и куда ты лезешь, чертенок? — снова спросил его рассерженный турок.

Безмолвно, словно озадаченно, посмотрел на него Йован, все черкая запястьем по правой щеке, затем по левой, а потом по лбу.

— Турецкий понимаешь? — злобно спросил его носильщик.

Йован не ответил.

Мимо, ничего не подозревая, прошел машинист. Турок крикнул ему:

— Смотри-ка, тут какой-то недомерок, языка не понимает. Ты знаешь болгарский, может тебя он поймет…

Йован взглянул на машиниста тем же испуганным взглядом. Тот добродушно спросил его на болгарском:

— Ты болгарин?

— Да… — проговорил на том же языке Йован.

И медленно черканул по правой щеке, затем по левой, а потом по лбу. Глаза машиниста засверкали. Он обернулся к носильщику и заговорил с ним на турецком.

— Похоже, он дурачок, а ты его напугал. Дай-ка я с ним поговорю на его языке.

— Лучше ты, чем я, — радушно сказал турок, кивнув головой.

И пошел по своим делам. Машинист сказал на болгарском, продолжая, якобы беззаботно, разглядывать мальца:

— Куда тебе надо ехать? Чего ты тут шаришься?

Йован посмотрел на него и снова испуганно задергал рукой по правой щеке, по левой щеке и затем по лбу, словно глупый заполошный ребенок. Торопливо, тайком, правой рукой машинист тоже сделал тот же жест. И тихо сказал Йовану по-гречески:

— Беги через рельсы, за багажный вагон…

— Какой? — тоже на греческом спросил Йован.

— Тот вагон, где поклажа… И жди меня там…

Йован стремглав умчался. Через несколько секунд из другого вагона по другую сторону рельсов машинист спрыгнул на землю, увидел Йована, который забился под багажный вагон, и, убедившись, что они одни, быстро подошел к нему.

— Откуда идешь? — спросил он вполголоса.

— Из Зорбы, — ответил малец.

— Кира Электра?

— Да!

— Письмо?

— Да!

— Давай, быстро… Спрячься за колесами… Вынимай незаметно…

Мигом Йован вынул конверт из-за пазухи и бросил его на землю. Машинист наклонился, вроде как проверить что-то в колесе, поднял письмо, сунул его в рукав и снова поднялся.

— Генеральное консульство? — шепнул он.

— Владыка… — ответил Йован.

— Хорошо. Будь пока тут. Когда поезд уедет, можешь идти своей дорогой. Передай привет кире Электре, скажи, от Хри́стоса, она знает…

Быстрыми шагами он вернулся снова в вагон, и почти тут же поезд тронулся. Йован сидел на земле и смотрел на прибывших и уезжающих на станции. Вскоре все разошлись, пассажиры и служащие. Тогда он поднялся, прошел мимо станции и вышел на прохожую дорогу. Бегом он достиг проезжего моста. Солнце клонилось к закату. Апостолис ждал его на дороге. Один.

— Все удалось? — спросил он.

— Да!

— Кому ты его отдал?

— Он сказал передать приветы кире Электре от Хри́стоса.

— Хорошо! На самого смышленого напал. Этот берется за самые сложные поручения от капитанов и всегда справляется.

От радости он потрепал Йована за шиворот.

— Ну видишь, а ты боялся, глупыш. Я знал, что ты справишься. А теперь — в путь.

Двое ребят торопливо зашагали по пустынной равнине к Зорбе. Прибыли они ночью. Дверь в школу была незаперта, кира Электра их ожидала. На кухонном столе были расставлены чашки, тарелки и лежали бутерброды с сыром, а на огне в камине дымился кофейник. «Сядьте, передохните, отдышитесь, выпейте молока, вот, из деревни я принесла. И рассказывай, Йован», — сказала она ребятам. Она была взволнована и обрадована. Сердце ее снова встало на место, когда она услышала, что ребята вернулись со словами «Хри́стос передает вам привет». Ибо знала она, как рискованно было доверить такое важное дело маленькому мальчику. Но возможно ли ей было заниматься такими делами и не рисковать?..

Она слушала рассказ Йована — тот снова дергал рукой к правой щеке, потом к левой, и в конце ко лбу, изображая сцену с турком, типа, он напуган и не понимает по-турецки.

— Я не знал, турок ли это на самом деле, — объяснил он ей, — Но он не ответил на мой знак. А когда подошел другой и сделал так же, как я… я сильно обрадовался, кира Электра… Потому что я боялся, как бы поезд не уехал прежде, чем меня кто-нибудь поймет. Теперь я знаю. В следующий раз я справлюсь лучше.

— Да ты и сейчас хорошо справился, — нежно сказала ему учительница.

И, наклонившись, поцеловала его в нечесаную макушку.

— А еще ты заслужил себе новую одежду, — весело добавила она. — Раскатывай матрас, я сняла его с антресолей, стели простынь и бери одеяло. Раздевайтесь и ложитесь тут оба, — сказала она им. Я запру школу и тоже лягу в соседней комнате, а завтра еще поговорим.

Глава 9 Θ / Куга

Но поутру, едва они собрались поговорить, до Зорбы донеслись отдаленные глухие винтовочные выстрелы. Апостолис и учительница выскочили наружу.

— Шум идет оттуда — сказала кира Электра, указывая на запад.

— Боже мой! Это капитан Аграс! Интересно, капитан Никифорос уже выдвинулся? Успеет ли капитан Гонос из Присны? И интересно, капитану Каласу уже сообщили? — вырвалось у Апостолиса.

Йован последовал за ними. Зажав рот руками он смотрел то на киру Электру, то на Апостолиса. Малец был бледен и напуган.

— Его убили? — пролепетал он.

Но никто не ответил.

Выстрелы затихли. Кира Электра заволновалась еще сильнее.

— У него мало людей… а гать Куга лежит прямо на проходе… Застали врасплох… Но враг так близко… Слушай, Апостолис, — сказала она решительно, — беги в Нихори, они, должно быть, услышали выстрелы и должны быть уже на ногах. Там есть отзывчивые люди в Нихори, собери сколько можешь винтовок, скажи, что я тебя послала… и беги в Нижние Хижины. Там уже поняли. Давай, действуй. Не теряй времени! Скорее всего, капитану Аграсу понадобится срочная помощь…

Апостолис не стал ждать повторного приказа. Он умчался бегом прямо к пристани Крифи. Там он сделал один пистолетный выстрел и замер в ожидании. С опозданием пришел ответ. Он выстрелил во второй раз. Вскоре послышался голос из камышей.

— Эй! Кто таков?

— Проводник Апостолис. Сюда, быстро!

Появилась плава. Внутри сидел только один лодочник, вооруженный винтовкой и пистолетом.

— В Зервохори раздались выстрелы, — сказал он Апостолису, подгребая поближе, — и капитан Калас забеспокоился. Его ординарец, капитан Параскевис хотел уже было двинуться туда. Но командир ему не позволил. И был прав, выстрелы замолкли, ничего не случилось. А тебе что нужно?

— Отвези меня на тот берег, в Нихори. У меня там одно дело… приказ киры Электры, — ответил Апостолис.

Он запрыгнул в плаву и схватил второй гребок.

— Я приведу оттуда столько бойцов, сколько смогу…

— Идешь в Зервохори?

— Сначала в Нижние Хижины. Потом посмотрим.

— Но выстрелы затихли!

— Никогда не знаешь, что случится…

Как подтверждение словам Апостолиса, интенсивная стрельба внезапно прорезала спокойное колыхание Озера. Сплошные залпы, приглушенные расстоянием, но неутихающие, свидетельствовали об ожесточенном сражении у Зервохори.

— Быстрее, быстрее! — торопил Апостолис — Капитан Аграс бьется на Куге…

Лодочник греб рывками. Он сам был воином и знал, как важно вовремя прислать подкрепление.

— Дай мне свою винтовку, — попросил Апостолис. — В Нихори я лишней не найду…

В самой Нихори царило большое оживление. Плавы причаливали к пристани, вооруженные люди перелезали через борт, спрыгивали на землю; другие, тоже вооруженные, прибывали из деревни. Среди них возвышалась прямая фигура капитана Никифороса. Он поспешно выстраивал бойцов в порядки для маневра. Залпы продолжали раздаваться, подобно отдаленным ударам грома. Апостолис тоже спрыгнул на берег. В руках он держал винтовку лодочника, а на поясе болтался его же патронташ.

— Кир Командир… — начал было он.

Никифорос обернулся, увидел его и лодочника, стоявшего в плаве, и узнал его.

— Ты из Крифи, Анастасий? — крикнул он ему.

— Ну да!

— Плыви назад, скажи капитану Каласу, что видел меня, что я решил пойти берегом, что я направляюсь к пристани Терховиста и забираю с собой отряд из Нихори. Скажи ему, пусть тоже подходит, с капитаном Параскевасом. Спешно!

Он снова обернулся к своим людям:

— Вперед, быстрым шагом, марш! — приказал он.

Апостолис затерялся в строю и шел со всеми. В Нихори уже нечего было делать, поскольку капитан Никифорос опередил его и уже забрал отряд из деревни. Вне поля зрения продолжалась ожесточенная битва. Батареи не смолкали, то одна, то другая, шум летел к берегу над тростниками и деревцами, заглушая все остальные звуки Озера. Сердце у Апостолиса билось тяжелым молотом. «Что же происходит там, на полусгнившей гати Куга, без укрытия, без заградительного вала, который бы защищал Аграса и его людей? — думал он, — Только бы поспеть! Не прийти бы слишком поздно!.. Оружие и боеприпасы есть. Есть еще одна винтовка. Клянусь, свою работу она сделает! Главное, успеть на битву.» Впереди, первым продвигался капитан Никифорос. Он шел вдоль берега, спускался в ложбины, полные топкой грязи, зачастую по пояс в воде — его не останавливали ни усталость, ни трудности: только бы успеть, успеть, успеть… — Если бы шли по прохожей дороге, было б легче, и скорее бы пришли, — вполголоса сказал один боец Апостолису. — Смотри, какая тут топь, заросли, черт ногу сломит… — Командир все продумал, — так же тихо ответил ему Апостолис. — День к полудню, нас тут много идет из деревень, турки могут заметить нас — смекаешь? А чтоб идти здесь, не по твердой суше, еще и мужество нужно, знаешь ли.

— Правильно говоришь… Если нас учуют, всех нас положат…

Отчаянная стрельба продолжалась. Тревога рисовалась у всех на лицах, и все быстрее продвигался Никифорос, ведя за собой цепочку людей. Тем временем залпы прекратились, выстрелы стали реже и смолкли совсем. Некоторые украдкой перекрестились. Бой продолжался более часа. Что предвещала теперешняя тишина? Марш занял целых три часа. Когда они достигли пристани Терховиста, ноябрьское солнце уже скрывалось за вершинами Вермиона. Пистолетный выстрел пригнал к берегу плаву. Но людей было много. Капитан Никифорос сел в плаву со всеми, кто мог уместиться, и направился к Нижним Хижинам, также он послал людей привести оттуда остатки отряда.

В Нижних Хижинах оставались немногие: они требовались только для охраны от какого-нибудь внезапного нападения. Они были в большой тревоге, когда услышали первые утренние выстрелы. Накануне большинство ушло под предводительством старика Паскаля в сторону Куги. А те, кто остались, слышали звуки большого сражения, но ничего не знали. Чем оно закончилось? Победил ли Аграс? Или его разбили болгары? Уже стояла глубокая ночь, когда последние повстанцы прибыли в хижину Вангели. Не теряя времени, Никифорос вооружил две большие плавы, взял столько людей, сколько вместилось и в темноте направился к Куге, с единственным проводником — Апостолисом.

— Ты уверен, что найдешь дорогу? — обеспокоенно спросил капитан мальчика.

Но все бойцы ответили за него, что мальчик лучше старика Паскаля знает все тропки. Сам Апостолис не проронил ни слова. Первый раз он заробел. Тропки он знал, это правда, и лучше, чем старик Паскаль. Но отыщет ли он их в темноте, в окружении этой густой таинственной растительности? Не погубит ли он, один проводник, стольких славных людей?.. А если они заблудятся? Если попадут в засаду?

Напряженный, сидя на носу первой плавы, обшаривая мрак своим кошачьим взглядом, он осторожно вел их по лабиринту петляющих, узких дорожек, что открывались средь тростниковых зарослей. Со смирением и доверием повиновались ему лодочники, заворачивая за угол, когда он вытягивал руку, останавливаясь, если он ее поднимал, и снова погружая свои гребки по его знаку. Так шли они два часа, безмолвно — командир и его воины в двух лодках-плоскодонках. За одним из поворотов вода забелела от тусклого света. Радостно простер Апостолис руку.

— Малая! — прошептал он.

Это была хижина, которую построил Аграс для облегчения своего патрулирования и чтобы обезопасить сообщения с Нижними Хижинами.

— Остановимся, спросим, — приказал капитан Никифорос.

Двое мужчин стояли на страже во тьме по обе стороны хижины.

Никифорос увидел, как блеснул направленный на него ствол.

— Мы друзья! Не стреляйте! — сказал он.

— Пароль! — крикнули ему из темноты.

— «Крест, звезда!» — ответил Никифорос.

Стволы убрались.

— Добро пожаловать! — ответствовали ему.

Плавы причалили к мосткам. Подошли две тени. Но из плав никто не вышел.

— Что произошло на Куге? — спросил Никифорос.

— Не знаем. Мы думали, вы нам принесете известия…

— Мы идем из Цекри, на помощь, — сказал Никифорос. — Если дела совсем плохи, вернемся. То есть, если вы нас увидите, значит, все хорошо.

И подал знак плыть дальше. Теперь уже Апостолис шел уверенно. После находки Малой он знал каждый изгиб пути, каждую новую расчищенную дорожку. Но чем ближе они подходили к Куге, тем тише и осторожнее гребли веслами, тем напряженнее сидели мужчины. Апостолис прошел последнюю тайную тропку и беззвучно вышел в протоку. Люди пригнулись, прижав винтовки, с пальцем на спуске, готовые стрелять по первому сигналу. Под бледным светом звезд среди тростников блеснул ружейный ствол.

— Кто там? — послышался голос.

У всех из груди вырвался облегченный вздох и прокатился по водной глади — глубокий, взахлеб, от радости.

— Наши! Спаслись!

Их услышал часовой и зашел по пояс в воду встретить прибывших.

— Чьи будете, братья? — спросил он

— Из Цекри… Капитан Никифорос… Как тут дела?

Часовой подошел поближе. Радостно пожал он протянутые руки.

— Хорошо, — сказал он. — Мы их разбили, мерзавцев. Но у нас двое раненых.

В нетерпении, Апостолис схватил весло и погреб к гати, что чернела перед ним. Капитан Никифорос встал во весь рост и пытался тоже пронзить тьму своим взглядом. Плавы причалили, и разрозненные тени поднялись и приблизились. Впереди, с радостной улыбкой стоял Аграс в окружении своих бойцов. Первым на гать спрыгнул Никифорос. Он стиснул протянутую руку Аграса с чувством, от которого у него перехватило голос.

— Мы слышали залпы… пришли второпях… не знали, что происходит… не знали, найдем ли тебя живым!.. — пробормотал он.

Аграс обнял его.

— В какой-то момент нам пришлось туго. Уж больно их много было. Но мы справились. Да, ребята?

Все сидели, скрестив ноги, на гати, ведя разговоры в темноте. Ночь была холодной и влажной, но огня зажечь не могли — в отсутствии крыши их могли заметить издалека, это бы их выдало. Мужчины, сделав из одной бурки шалаш, кипятили под ним воду и заваривали чай. И попивая горячий чаек, закутанные по шею в свои бурки, новоприбывшие слушали рассказ Аграса.

— Да, — говорил Аграс, — мы еще легко отделались. Очень усталые были, потому что не спали всю ночь. Да, Гонос? Хорошо, что ты тут! Расскажи-ка всем! Но Гонос с улыбкой покачал головой.

— Расскажи лучше ты, началие, — сказал он со своим акцентом. — Ты лучше все расскажешь…