Бесплатный фрагмент - Тайна старой ярмарки

Глава 1. Дорога

Машина чихнула на выбоине, подпрыгнула и жалобно звякнула чем-то под днищем.

— Мам, — сказал Миша с заднего сиденья, не снимая наушников, — это был глушитель или подвеска?

— Это была яма, — ответила Карина, вцепившись в руль. — Тут везде ямы.

— Ямы — это характер местности, — сказала Ева с переднего сиденья. Она сидела, закинув ноги на бардачок, и лузгала семечки, складывая шелуху в пустой стаканчик из-под кофе. — Бабушка говорила: где ровно — там скучно.

— Бабушка не водила минивэн.

— Бабушка водила мотоцикл. С коляской. По этой же дороге. В шестьдесят втором году.

Карина промолчала. Крыть было нечем.

Минивэн «Рено» полз по просёлочной дороге, оставляя за собой шлейф рыжей пыли. Асфальт кончился километров пятнадцать назад — сначала потрескался, потом раскрошился, потом просто перестал притворяться. Навигатор умер ещё раньше, показав напоследок серое пятно без единой линии и обиженно пискнув.

— Мы официально нигде, — сообщил Миша, глядя на телефон. Одна палочка связи мигнула и погасла. — Как в фильме ужасов. Сейчас заглохнем, и из кукурузы выйдет мужик с вилами.

— Тут нет кукурузы, — сказала Аня, не отрываясь от окна. — Рожь.

— О, отлично. Мужик с вилами из ржи. Гораздо лучше.

— Мужик с вилами — это дядя Паша, — сказала Ева. — Ему восемьдесят три, он глухой на левое ухо и приносит яйца по вторникам.

— Яйца — это подкуп, — сказал Миша. — Сначала яйца, потом доверие, потом — вилы.

Поля, сидевшая между Мишей и Аней, подняла глаза от книги — «Славянская мифология: энциклопедия для любознательных», с закладками из каждой четвёртой страницы.

— Статистически, — сказала она, поправляя очки, — вероятность нападения пожилого фермера на туристов в Центральной России составляет ноль целых ноль-ноль-ноль…

— Поля.

— …три сотых процента. Я округлила.

— Поля. Это была шутка.

— Я знаю. Я добавила контекст.

Миша откинул голову на подголовник и уставился в потолок.

— Две недели. Две недели без интернета. В доме, где печку топят дровами. Как в средневековье. Как в каменном веке. Как до изобретения колеса.

— В средневековье не было печек, — сказала Поля. — Были очаги. Открытые, в центре помещения. Дым выходил через отверстие в крыше. Печи с дымоходами появились в тринадцатом веке, но массово распространились только к шестнадцатому.

— Спасибо, Поля. Ты всегда знаешь, как утешить.

— Пожалуйста.

Аня не слушала. Она смотрела в окно — на берёзы, которые тянулись вдоль дороги, на поля, на далёкую кромку леса. Воздух за стеклом был другим. Она не могла объяснить — просто чувствовала. Гуще. Старше. Как будто они въезжали не в деревню, а в место, которое помнило.

Под её книжкой — какой-то детектив, который она не читала уже полчаса — лежал блокнот. В блокноте — рисунок. Маленькое существо с круглыми янтарными глазами, шишкой вместо носа, веточками вместо волос. Двадцать четвёртая версия за год.

Аня рисовала по памяти. По той секунде в бабушкином саду, четыре года назад, когда она увидела его. Мелькнул — между яблоней и кустом смородины — и пропал. Тень, запах мха, блеск глаз. Секунда, не больше.

Мама сказала тогда: «Может, показалось.»

Аня кивнула.

Но знала.

— Чердак мой, — сказал Миша, внезапно оживившись. — Там интернет ловит лучше. Законы физики: чем выше точка — тем сильнее сигнал.

— Это не законы физики, — сказала Поля. — Это бытовое заблуждение. Сигнал зависит от расстояния до вышки, рельефа местности и…

— Чердак. Мой.

— Я хочу комнату, где бабушка сушила травы, — сказала Аня.

— Ту, с пауками?

— Там нет пауков.

— Там везде пауки. Это деревня. Тут пауки — это местные жители. Они тут прописаны. У них права.

— Пауки не имеют юридического статуса, — начала Поля.

— Поля!

— Что? Я просто уточняю.

Карина смотрела на дорогу и улыбалась. Она не вмешивалась. Пусть спорят. Пусть ругаются из-за комнат, из-за пауков, из-за интернета. Пусть будут детьми. Пусть будут нормальными. Пусть это лето будет просто летом.

Она покосилась на Еву. Сестра смотрела в окно — на те же берёзы, на те же поля — и молчала. Лицо — спокойное, но Карина видела, как подрагивает мускул у виска. Ева тоже чувствовала. Тоже помнила.

Двадцать лет назад они ехали по этой же дороге. В старом «Москвиче», с мамой за рулём. Еве было шесть. Карине — десять. И впереди было лето, которое изменило всё.

Лето с ведьмой Марой.

— Мам, — сказал Миша, — а в деревне есть мобильная связь?

— На крыше сарая. Если встать на одну ногу и вытянуть левую руку в сторону кладбища.

Миша посмотрел на неё в зеркало. Карина не шутила. Или шутила. Понять было невозможно.

— Мам.

— Что?

— Это было «да» или «нет»?

— Это было «приедем — увидим».

— Это было «нет».

Машина перевалила через последний холм. Берёзы расступились — и внизу, в неглубокой долине, лежала деревня.

Два десятка домов. Деревянные, с резными наличниками, с покосившимися заборами, с яблонями во дворах. Колодец с журавлём на перекрёстке. Церковь без креста на холме — белая, облупившаяся, красивая. И лес — со всех сторон, как ладони, сложенные чашей.

— Ничего не изменилось, — сказала Ева. Голос у неё дрогнул.

— Всё изменилось, — ответила Карина. — Просто медленно.

Аня смотрела на деревню. На лес за ней. На небо — высокое, синее, с редкими облаками.

И думала: он здесь. Весник. Где-то между деревьями. Ждёт.

Она не знала, откуда взялась эта мысль. Но знала, что она правильная. Как знала про запах воздуха. Как знала про рисунок в блокноте.

Некоторые вещи не нужно объяснять. Их нужно просто знать.

Минивэн начал спускаться в долину.

Глава 2. Дом

Дом бабушки Лиды стоял на краю деревни — третий от леса, за канавой, за стеной разросшейся сирени.

Калитка висела на одной петле. Карина помнила: бабушка обещала починить каждое лето. Не чинила. Говорила: «На одной петле — ближе к людям. Калитка не закрывается — значит, дом ждёт гостей.»

Теперь калитка скрипела особенно жалобно. Четыре года без хозяйки. Четыре года ожидания.

— Осторожно, ступенька шатается, — сказала Карина, поднимаясь на крыльцо. — Вторая слева.

— Откуда ты помнишь? — спросил Миша.

— Она шаталась всегда. Бабушка говорила — это чтобы гости не расслаблялись.

Ева встала рядом с сестрой. Посмотрела на дверь — деревянную, рассохшуюся, с облупившейся синей краской.

— Помнишь код?

— Какой код? Тут ключ.

— Код открывания. Дёрнуть влево, пнуть коленом, повернуть на себя.

Карина дёрнула влево. Пнула коленом. Повернула ключ на себя.

Дверь открылась.

И запах ударил сразу.

Мята. Зола. Лаванда. Яблоки. Старое дерево. И ещё что-то — неуловимое, безымянное. Запах присутствия. Как будто бабушка вышла за молоком пять минут назад и сейчас вернётся.

Ева села прямо на порог. Обняла колени.

— Я нормально, — сказала она, хотя никто не спрашивал. — Просто… она тут везде.

Карина села рядом. Положила руку сестре на плечо.

— Везде, — согласилась она.

Дети стояли позади, не решаясь войти. Даже Миша молчал.

Потом Поля сказала:

— Запах лаванды используется для отпугивания моли. А мята — от мышей. Бабушка была практична.

Ева засмеялась. Негромко, с мокрыми глазами.

— Бабушка была ведьмой, — сказала она. — В хорошем смысле.

— Ведьм в хорошем смысле не бывает, — сказала Поля. — Исторически термин «ведьма» применялся к…

— Поля.

— Да?

— Иди выбирай комнату.

Поля подумала секунду.

— Мне нужна комната с окном на восток. Для оптимального утреннего освещения.

— Все комнаты — с окнами на все стороны, — сказала Карина. — Это деревня. Тут не было архитектора.

Дети вошли в дом, и тут же началось.

— ЧЕРДАК МОЙ!

— Миша, там люк, ты застрянешь!

— Я не застряну! Я худой!

— Ты застрял.

— Я НЕ ЗАСТРЯЛ! Я… изучаю конструкцию.

— Ты застрял ногой. Я вижу твою ногу.

— Это тактическое отступление!

— Ты застрял. Я вижу.

Аня не пошла наверх. Она стояла в сенях и смотрела. Стены, увешанные сухими травами. Полка с банками — варенье, соленья, что-то бурое и непонятное с надписью «НЕ ТРОГАТЬ» бабушкиным почерком. Зеркало в деревянной раме — тусклое, с пятнами, с трещиной в углу. Бабушка не любила зеркала. Говорила: «Зеркало — это дверь. Не знаешь, кто смотрит с той стороны.»

Половица под ногой скрипнула.

Аня замерла. Прислушалась.

Нота «ля».

Она помнила. Бабушка проверяла камертоном: «Дом мне подпевает. Слышишь? „Ля“ — это он здоровается.»

— Привет, — прошептала Аня.

Половица скрипнула снова. Тише. Ласковее.

Из кухни раздался грохот, потом мамин голос:

— Почему плита ржавая?! Она же работала в прошлом году!

— Карин, она работала в прошлом веке, — ответила Ева. — В этом — только притворялась.

— Я хочу чай. Я хочу нормальный чай. Из чайника. На плите.

— У нас есть печка.

— Ева. Я не умею топить печку.

— Бабушка научила меня. Когда мне было шесть.

— Тебе было шесть, и ты чуть не сожгла дом.

— Я не сожгла. Я закоптила. Это разные вещи.

Наверху что-то рухнуло, потом Миша крикнул:

— Я В ПОРЯДКЕ! ЭТО БЫЛ НЕ Я! ЭТО БЫЛА… ЭТО… ЧТО ЭТО БЫЛО?!

Поля, спокойно:

— Чучело совы. Бабушка держала его на чердаке для отпугивания мышей. Неэффективно, но эстетично.

— ОНО УПАЛО МНЕ НА ГОЛОВУ!

— Мыши бы тоже испугались. Метод работает.

Аня улыбнулась. Впервые за дорогу.

Дом просыпался. Дом наполнялся голосами, шагами, жизнью. Дом ждал четыре года — и дождался.

Она пошла в сад.

Яблони стояли старые, корявые, с узловатыми стволами. Бабушка знала каждую по имени. Антоновка — у забора. Белый налив — у колодца. И безымянная — в углу, у самого леса. Бабушка звала её «Безымянной» и говорила, что это яблоня для тех, кто ещё не родился. «Когда у тебя будут дети, назовёшь её. А пока — пусть ждёт.»

Аня подошла к Безымянной. Положила ладонь на кору.

Тёплая. Живая. Пульсирующая.

И — запах. Мох. Земля. Что-то грибное. Знакомое.

Она опустила глаза.

У корней — примятая трава. Маленький круг, как будто кто-то сидел. Недавно. Может, вчера. Может, час назад.

Аня улыбнулась.

— Я тебя вижу, — сказала она тихо. — Ну, не сейчас. Но знаю, что ты здесь. И я — здесь. Два лета ты не приходил. Но я всё равно рисовала. Двадцать четыре раза. Можешь проверить.

Тишина. Листья яблони шелестели. Где-то далеко — кукушка.

Аня достала блокнот. Карандаш. Начала рисовать.

Двадцать пятого Весника.

В доме пахло дымом.

— Я же говорила! — кричала Ева. — Заслонку! Сначала заслонку!

— Ты не говорила про заслонку!

— Я говорила «открой заслонку»!

— Ты говорила «открой»! Без уточнений! Я открыла дверцу!

— Дверцу топки! А нужно — заслонку! Это разные вещи!

— Тут сто разных вещей! Это не печка! Это космический корабль!

Миша спустился с чердака — грязный, в паутине, с совиным пером в волосах — и застыл на пороге кухни.

— Что. Происходит.

— Твоя мать пытается вскипятить чайник, — сказала Ева.

— На печке?

— На печке.

— И?..

— И теперь мы все умрём от угарного газа.

— Мы не умрём! — крикнула Карина из облака дыма. — Я справлюсь! Дайте мне минуту!

— Уже десять минут, — сказала Поля, глядя на часы. — И дым стал гуще на семнадцать процентов.

— Откуда ты знаешь?!

— Визуальная оценка. Я могу ошибаться на два-три процента.

Миша подошёл к печке. Посмотрел. Подумал. Повернул какую-то железную штуку в стене.

Дым послушно потянулся в трубу и исчез.

Все замолчали.

— Откуда ты… — начала Карина.

— Гугл, — сказал Миша. — Пока интернет был. Я загуглил «как топить русскую печь». На всякий случай.

— Ты. Загуглил.

— Ну да. Я не идиот.

Карина смотрела на сына. Потом — на Еву. Потом — снова на Мишу.

— Чайник, — сказала она наконец. — Ставь чайник.

Ужин готовили на улице.

Не потому, что печка не работала — после Мишиного вмешательства она работала отлично. А потому, что Ева решила, что первый вечер должен быть «правильным». «Как у бабушки. На костре. Под звёздами. С комарами.»

— Без комаров, — сказала Карина.

— С комарами, — сказала Ева. — Это аутентично.

Костёр развели во дворе, на старом кострище, выложенном камнями. Ева жарила сосиски на прутиках (криво, подгорело, идеально). Карина резала хлеб. Поля записывала в блокнот температуру воздуха, влажность и «количество видимых звёзд — более ста, точный подсчёт затруднён».

Миша сидел на перевёрнутом ведре и смотрел на огонь.

— Странно, — сказал он.

— Что?

— Всё. Тишина. Нет машин. Нет людей. Нет… ничего. Только мы. И… это. — Он обвёл рукой: костёр, звёзды, чёрный силуэт леса.

— Это называется «природа», — сказала Поля.

— Я знаю, что это называется. Я не знаю, как это чувствуется. Раньше — не знал.

Аня сидела чуть в стороне, спиной к яблоне. Блокнот на коленях. Она не рисовала — просто смотрела. На огонь, на лица, на искры, которые улетали в небо.

— Мам, — сказала она, — а бабушка тут сидела?

Карина обернулась.

— Здесь. На этом месте. На этом ведре, Миш, — ты на бабушкином месте.

Миша дёрнулся, как ужаленный.

— Что?! Почему ты не сказала?!

— А что такого?

— Это… это как сидеть на чужой могиле!

— Это не могила. Это ведро.

— Бабушкино ведро!

— Миша, бабушка бы хотела, чтобы на её ведре сидели. Она бы обиделась, если бы оно пустовало.

Миша посмотрел на ведро. На костёр. На звёзды.

— Ладно, — сказал он. — Ладно. Но если её призрак придёт ночью — я не виноват.

— Призраков не существует, — сказала Поля.

Все посмотрели на неё.

— Что? — сказала Поля. — Это научный факт. Нет подтверждённых…

— Поля, — сказала Ева мягко, — ты же помнишь, что я рассказывала? Про Мару?

Поля замолчала. Поправила очки.

— Помню, — сказала она наконец. — Но это было… исключение.

— Может быть, — сказала Ева. — А может, правило. Просто мы не знаем всех правил.

Костёр трещал. Сосиски шипели. Комары звенели — аутентично, как и обещала Ева.

— Мам, — сказала Аня, — а Весник будет?

Карина посмотрела на дочь. На её серьёзные глаза. На блокнот с рисунками.

— Не знаю, солнышко. Если захочет показаться.

— Он захочет, — сказала Аня. — Я чувствую.

Миша открыл рот — и закрыл. Год назад он бы сказал «чувствует она, ага, конечно». Но год назад было до грозы, до чердака, до шкатулки с засушенным цветком. До маминой истории — про лето, когда ей было десять.

Может, Аня и правда чувствует.

Может, это не так уж и странно.

— Ладно, — сказал он. — Если лесной дух придёт — я хочу познакомиться. Официально. С рукопожатием.

— У него лапы, — сказала Аня.

— С лапопожатием. Суть не меняется.

Ева засмеялась. Карина улыбнулась. Поля записала в блокнот: «М. готов к контакту с потенциальной аномалией. Прогресс.»

Костёр догорал. Звёзды становились ярче. Лес за забором стоял чёрной стеной — молчаливый, древний, ждущий.

И где-то там, в темноте, между корней и мха, сидело маленькое существо с янтарными глазами — и тоже ждало.

Ночью Аня не спала.

Она лежала в комнате с травами — той самой, где бабушка сушила мяту и полынь, где пахло летом и сном, где на стене висели пучки засохших цветов, как маленькие метёлки. Пауков не было — Миша врал.

За окном — тишина. Не городская тишина, полная дальнего гула, машин, сирен. Другая. Живая. Сверчки, шелест листьев, уханье совы.

Аня смотрела в потолок и думала о Веснике.

Она видела его один раз. Одну секунду. Четыре года назад. И с тех пор — рисовала. Двадцать четыре раза. По памяти, которая не могла быть такой точной, но была. Каждый раз — те же глаза. Тот же нос-шишка. Те же веточки.

Мама говорила: «Может, показалось.»

Тётя Ева говорила: «Не показалось.»

Миша говорил: «Это просто рисунки.»

Поля говорила: «Интересный случай устойчивой визуальной памяти. Нужно исследовать.»

А бабушка… бабушка не говорила ничего. Просто смотрела на рисунки, улыбалась и гладила Аню по голове. Как будто знала. Как будто видела тоже.

Бабушка умерла через три месяца после того лета. Инсульт. Быстро. Без боли, сказали врачи. Аня не верила. Ей казалось, что бабушка просто ушла — в лес, к своим травам, к своим секретам. К Веснику, может быть.

— Я приехала, — прошептала Аня в темноту. — Я здесь. Два лета тебя не было. Но теперь — я здесь.

Тишина.

Потом — где-то далеко, на границе слышимости — шорох. Листья? Ветер? Или…

Аня улыбнулась. Закрыла глаза.

И уснула — спокойно, крепко, без снов.

Дом стоял вокруг неё — старый, скрипучий, живой.

Половица в коридоре тихо скрипнула.

На ноту «ля».

Глава 3. Утро первое

Петух заорал в пять четырнадцать.

Миша знал точное время, потому что посмотрел на телефон — единственное, на что тот ещё годился. Интернета не было. Связи не было. Смысла жизни не было. Но часы работали.

— Кто. Это. Был, — сказал он в потолок.

Петух заорал снова. Громче. Ближе. Как будто сидел под окном и целился Мише в ухо.

— Это невозможно. Петухи орут на рассвете. Рассвет был час назад. Это месть. Персональная месть. За что?!

Он натянул подушку на голову. Не помогло. Петух, очевидно, знал акустику и бил в резонансные частоты.

— Ладно. Ладно. Ты победил.

Миша встал, шатаясь. Чердак был хорош — просторный, с балками, с маленьким окошком в скате крыши. Но чердак был под крышей. А на крыше, судя по звуку, сидел петух и репетировал концерт.

Миша спустился по скрипучей лестнице. В доме было тихо — нормальные люди спали. Он прошёл через кухню (пахло вчерашним дымом и чем-то сладким — может, вареньем из банки), через сени, вышел на крыльцо.

И замер.

Туман.

Белый, густой, живой — лежал над лугом за забором, тёк между стволами яблонь, клубился у колодца. Сквозь него проступало солнце — золотое, мягкое, невсамделишное. Всё было — как картинка. Как сон. Как что-то, чего не бывает.

Миша стоял на крыльце, босой, в мятой футболке, с помятым лицом — и смотрел.

Тишина. Не пустая — наполненная. Птицы просыпались. Капала роса. Где-то очень далеко — корова.

— Ладно, — сказал Миша тихо. — Один плюс этой дыре.

Потом увидел Аню.

Она сидела в саду, под Безымянной яблоней, с блокнотом на коленях. Рисовала. Не заметила его — или заметила и не стала отвлекаться.

Миша смотрел на сестру. На её склонённую голову, на карандаш в руке, на сосредоточенное лицо. Она была… другая тут. Спокойнее. Правильнее. Как будто наконец оказалась там, где должна быть.

Он не стал окликать. Вернулся в дом.

На кухне обнаружилась Поля. Она сидела за столом, перед ней лежал раскрытый блокнот, и она что-то сосредоточенно писала.

— Ты тоже не спишь? — спросил Миша.

— Я веду дневник наблюдений, — сказала Поля, не поднимая головы.

— День первый. Пять тридцать семь. Температура воздуха — приблизительно шестнадцать градусов, точный замер невозможен из-за отсутствия термометра. Влажность — высокая, визуально оценивается по туману. Количество пчёл на клевере за забором — ноль, ещё не прилетели. Запах…

Она остановилась. Постучала карандашом по бумаге.

— Запах не поддаётся описанию, — сказала она с явным неудовольствием. — Трава, земля, что-то сладкое, что-то горькое, что-то… Нет категории. Это ненаучно.

— Пахнет деревней, — сказал Миша. — Это не термин. — Это определение. Пахнет деревней. Записывай.

Поля посмотрела на него — с подозрением, но послушалась. Записала: «Запах деревни (термин Миши, ненаучно, но точно)».

— Есть хочешь? — спросил Миша.

— Да. Но плита не работает, а печь я топить не умею.

— Я умею. — Ты вчера только открыл заслонку.

— Это главный навык. Остальное — детали.

Через двадцать минут в печке весело трещал огонь (только одна попытка, рекорд), на чугунной сковороде шипела яичница, а на столе стояли чашки с чаем. Миша смотрел на всё это с изумлением человека, который только что открыл в себе суперспособность.

— Я готовлю на печке, — сказал он. — Без интернета. Без инструкций. Руками. Как первобытный человек.

— Первобытные люди не имели чугунных сковород, — сказала Поля. — И яиц в современном понимании. Они собирали яйца диких птиц, но…

— Поля.

— Что?

— Дай мне момент.

— Какой момент? — Момент гордости. Я горжусь собой. Не перебивай.

Поля подумала. Кивнула. Записала в блокнот: «М. испытывает гордость от примитивной кулинарии. Интересная адаптация».

Дверь открылась, и вошла Ева — заспанная, с растрёпанными волосами, в бабушкином халате с ромашками.

— Почему пахнет едой, — сказала она голосом человека, который не уверен, что проснулся.

— Кто готовит. Почему.

— Я, — сказал Миша. — На печке. Без инструкций.

Ева посмотрела на сковороду. На огонь. На Мишу.

— Ты, — сказала она, — внук бабы Лиды. Точно. Она тоже в пять утра шла к печке, а все остальные просыпались от запаха.

— Я не по своей воле. Меня петух разбудил.

— Борька, — сказала Ева, улыбаясь. — Борька Третий. Правнук Борьки Первого. Они все орут как оглашённые. Семейное.

— У петуха есть имя?! — У всех тут есть имя. Борька. Машка-коза. Рыжий кот Семёнов — это фамилия, не кличка, он принадлежит Семёновым. Ворона на кладбище — Клара. Хотя, может, Клара уже умерла. Она была старая.

Миша смотрел на тётю.

— Это всё — нормально? — спросил он. — Вот это всё? Имена у ворон? Петухи с родословной?

Ева села за стол. Взяла чашку. Вдохнула пар.

— Это деревня, — сказала она. — Тут по-другому.

Завтракали на крыльце.

Аня пришла из сада с блокнотом, молча села, съела яичницу, выпила чай. Карина спустилась позже всех — «я забыла, что тут нет будильника, только петух» — и долго смотрела на Мишу с подозрением, как будто он подменённый.

— Ты приготовил завтрак, — сказала она.

— Да. — На печке.

— Да.

— Ты.

— Мам. Я умею готовить. Иногда. — Ты умеешь разогревать пиццу и заливать хлопья молоком.

— Это тоже готовка. В минималистичном стиле.

Поля записала: «К. удивлена. М. демонстрирует новые навыки. Деревня — катализатор развития?»

Солнце поднималось выше. Туман рассеивался, открывая луг, забор, дорогу, лес за полями. Всё было зелёным, живым, ярким — как открытка, только лучше.

— Что будем делать? — спросил Миша.

— Разбирать вещи, — сказала Карина. — Проверять дом. Чинить калитку.

— А что будем делать интересного?

— Миша.

— Нет, серьёзно. Две недели. Ни интернета, ни связи. Мы что, будем калитку чинить всё время?

— Можно ходить на речку, — сказала Ева. — Исследовать лес. Искать ягоды. Рыбачить.

— Я не умею рыбачить. — Научишься. Бабушка научила меня в шесть лет.

— Бабушка много чему тебя учила в шесть лет.

— Да. И я всё помню.

Аня подняла голову от чая.

— Я хочу найти Весника, — сказала она.

Все посмотрели на неё.

— Солнышко… — начала Карина.

— Я знаю, что его нельзя «найти», — перебила Аня. — Он сам приходит. Или не приходит. Но я хочу быть там, где он может прийти. В лесу. У корней. Где мох.

— Тебе девять лет. — Тётя Ева в шесть ходила в Дом Мары.

— Тётя Ева чуть не погибла. — Но не погибла. Потому что бабушка научила её правилам. Научи меня правилам.

Карина молчала. Смотрела на дочь — на её серьёзное лицо, на глаза, которые были слишком взрослыми для девяти лет.

— Ладно, — сказала она наконец.

— Ладно. Но не одна. С Мишей. Или со мной. Или с Полей. И недалеко. И недолго.

— Хорошо.

— И если почувствуешь что-то странное — сразу домой.

— Хорошо.

Миша поднял руку:

— Я — за, но у меня вопрос. Если мы встретим лесного духа, что мне делать? Кланяться? Жать лапу? Угощать печеньем?

— Печеньем, — сказала Ева. — Они любят сладкое. Но не леденцы. Леденцы — для домовых.

— Подожди. Домовые — тоже есть?

— Может быть. Я не видела. Но бабушка оставляла молоко у печки. Каждую ночь.

— Молоко у печки. Для домового. Это… это нормально?

— Это деревня, — повторила Ева. — Тут по-другому.

Миша посмотрел на маму. Карина пожала плечами.

— Бабушка была… особенной, — сказала она. — Она видела мир не так, как другие. И, может быть, её мир был правильнее.

— Или она была просто старой и странной.

— Или так, — согласилась Карина. — Но Мара была настоящей. И Весник, которого Аня видела, — был настоящим. Так что, может, бабушка знала что-то, чего мы не знаем.

Миша замолчал. Посмотрел на лес за забором. На яблони. На дом, который скрипел и пах травами.

— Ладно, — сказал он. — Ладно. Давайте искать лесного духа. Но если он меня укусит — я всем расскажу в школе, и вы будете объяснять психологу.

— Лесные духи не кусаются, — сказала Поля.

— Откуда ты знаешь? — Из «Славянской мифологии». Они щекочут. И бросаются шишками. — Это… не лучше. — Нет. Но менее травматично.

Аня улыбнулась. Допила чай. Встала.

— Я иду рисовать, — сказала она. — Пока не жарко. Потом — в лес.

И ушла в сад, к своей яблоне, к своему месту.

Карина смотрела ей вслед.

— Она изменилась, — сказала Ева тихо. — С тех пор как увидела его. Стала… спокойнее. Увереннее. Как будто нашла что-то, что искала.

— Она нашла себя, — сказала Карина.

— Здесь. Я тоже когда-то нашла. Давно. До Мары.

— А потом потеряла? — Нет. Просто забыла, где положила.

Ева улыбнулась. Положила ладонь сестре на руку.

— Может, это лето — чтобы вспомнить.

Карина молчала. Смотрела на дом, на сад, на лес.

— Может, — сказала она.

А где-то глубоко внутри, в том месте, где жили старые страхи и старая память, шевельнулось что-то. Тихо. Как тень. Как предчувствие.

Она не знала, что это. Не хотела знать.

Лето только начиналось.

Глава 4. Шуруп

Это произошло на второй день, после обеда, когда солнце стояло высоко и в доме было слишком жарко, чтобы находиться внутри.

Миша сидел на крыльце и страдал.

Страдал он качественно, со вкусом, как человек, который потерял смысл жизни (интернет) и никак не мог найти замену. Он перечитал все сохранённые мемы. Пересмотрел все скачанные видео. Даже попытался читать книжку — бумажную, без картинок, из бабушкиного шкафа. Выдержал три страницы.

— Я умираю, — сказал он в пространство.

— Ты не умираешь, — ответила Поля, не отрываясь от своего дневника. — Ты скучаешь. Это разные состояния.

— Это одно состояние. Я скучаю так сильно, что умираю.

— Скука не является причиной смерти. Статистически…

— Поля. Пожалуйста.

Поля замолчала. Записала что-то. Миша не стал спрашивать.

Он откинулся на ступеньку и закрыл глаза. Жара. Жужжание пчёл. Запах травы и дыма из соседней трубы. Тишина, звонкая, как стеклянный колокольчик.

И — шорох.

Миша приоткрыл один глаз.

Из-под крыльца высовывалась морда. Маленькая, остренькая, с бусинками глаз и чёрным носом. Морда смотрела на него — внимательно, оценивающе, с непонятным выражением.

Миша медленно поднялся на локте.

— Э, — сказал он.

Морда дёрнулась, но не исчезла.

— Ты… ёж?

Морда вышла чуть дальше. За ней появилось тело — иголки, толстый бок, короткие лапки. Ёж. Точно ёж. Толстый, деловитый и совершенно не испуганный.

— Привет, — сказал Миша.

Ёж фыркнул. Это прозвучало как комментарий.

— Ты тут живёшь?

Ёж сделал шаг ближе. Ещё один. Смотрел не мигая.

— Я тоже, — продолжил Миша. — Две недели. Ну, не тут. В доме. Но технически — тут. Сочувствую себе.

Ёж фыркнул снова. На этот раз — одобрительно. Или Мише показалось.

— Хочешь хлеба?

Ёж не ответил, но и не ушёл.

Миша осторожно встал, стараясь не делать резких движений. Зашёл в дом, нашёл на столе горбушку, вернулся на крыльцо.

Ёж ждал. На том же месте. Как будто знал.

— Вот, — Миша положил кусок хлеба на ладонь, присел, протянул руку.

— Это тебе. Бесплатно. Без обязательств.

Ёж подошёл. Понюхал. Посмотрел на Мишу — долгим, странным взглядом.

И взял хлеб. Прямо с ладони. Маленькими, острыми зубами — аккуратно, не кусая пальцы.

Миша не дышал.

— Ты первый, — прошептал он, — кто тут меня понимает.

Ёж жевал хлеб и смотрел. Как будто соглашался.

— Как тебя зовут?

Молчание. Фырканье.

— Нет имени? Надо придумать. Ты… колючий. Маленький. И… вкручиваешься в мозг. Шуруп. Ты — Шуруп.

Ёж доел хлеб. Посмотрел на пустую ладонь. Потом — на Мишу.

— Всё, — сказал Миша. — Больше нет. Но завтра принесу ещё. Обещаю.

Ёж фыркнул. Развернулся. Деловито ушёл обратно под крыльцо.

Миша смотрел ему вслед.

— Поля, — сказал он.

— Да? — Я только что подружился с ежом.

— Я видела. Научное название — Erinaceus europaeus. «Шуруп» — ненаучно.

— Записывай: ненаучно, но точно.

Поля посмотрела на него. Подумала. Записала.

«М. завёл друга (ёж, Erinaceus europaeus). Кличка „Шуруп“ — ненаучно, но точно. Коммуникация: фырканье, приём пищи. Статус: позитивный.»

Миша сел обратно на крыльцо. Смотрел туда, где исчез Шуруп.

Странно: он больше не скучал.

Вечером Шуруп пришёл снова.

Миша сидел на том же месте — уже по привычке — и ждал. Не признавался себе, что ждёт, но ждал.

Сначала — шорох. Потом — морда. Потом — весь ёж, толстый и важный.

— Привет, — сказал Миша. — Я принёс.

На этот раз — размоченный хлеб. В книжке (той самой, которую он не дочитал) было написано, что ежи любят мягкое.

Шуруп подошёл. Понюхал. Съел.

И сделал странную вещь: сел рядом с Мишей. Не под крыльцом, не в кустах — рядом. Как будто решил составить компанию.

— Спасибо, — сказал Миша. — Серьёзно.

Шуруп фыркнул.

Они сидели вдвоём — мальчик и ёж — и смотрели на закат. Небо было розовым и золотым, с полосами сиреневого. Красиво. Очень красиво.

— Знаешь, — сказал Миша тихо, — я думал, тут будет ужасно. Без интернета, без связи, без всего. Но… не так уж плохо. Странно, но не плохо.

Шуруп молчал. Слушал.

— Ты хороший слушатель. Не перебиваешь. Не поправляешь. Не говоришь «а вот в „Славянской мифологии“ написано».

Фырканье. Может быть — смех.

— Ладно. Мне пора внутрь. Ужин. Но завтра — снова? В это же время?

Шуруп посмотрел на него. Долго, внимательно.

Потом кивнул.

Или Мише показалось.

— Ты разговариваешь с ежом, — сказала Карина за ужином.

— Он хороший собеседник.

— Он ёж.

— И что? Ты же разговаривала с кактусом на кухне. Три года. — Это был терапевтический кактус.

— Шуруп — терапевтический ёж. В чём разница?

Карина открыла рот. Закрыла.

— Ладно, — сказала она. — Ладно. Разговаривай с ежом. Но если он заболеет — мы не повезём его к ветеринару. Здесь нет ветеринара.

— Он не заболеет. Он крепкий.

— Ты знаешь его день.

— Я знаю его душу.

— Миша.

— Мам, это шутка. Частично.

Аня подняла голову от тарелки:

— У ежей хорошая интуиция. В книжке написано. Они чувствуют опасность.

— Какой книжке? — Бабушкиной. В чулане. Там много про животных. Про ворон тоже. — Ты читала бабушкины книжки?

— Поля нашла. Я смотрела картинки.

Поля кивнула: — Интересный материал. Ненаучный, но с историческим контекстом.

Карина посмотрела на своих детей. На племянницу. На сестру, которая улыбалась в тарелку.

— Мы тут три дня, — сказала она. — Три дня. Ты, — она ткнула в Мишу, — подружился с ежом. Ты, — в Аню, — изучаешь колдовские книжки. Ты, — в Полю, — ведёшь дневник наблюдений. Что будет через неделю? — Прогресс, — сказала Поля. — В какую сторону?! — Пока неизвестно. Но я фиксирую.

Карина уронила голову на руки.

— Ева. Скажи что-нибудь.

Ева пожала плечами: