Бесплатный фрагмент - Сынъ Российской империи

Сынъ Российской империи

Глава 1. Ничего нового

Шел 1993-й год. На крыльце небольшого издательства стоял парень. В его руках была старая потрепанная сумка, а его пустой взгляд был устремлен в никуда, в голове мелькала единственная мысль: «Я — ничтожество». Он ничего не мог с собой поделать. Несмотря на то что его звали Виктор, он не был победителем — ни по жизни, ни даже в своей скромной писательской деятельности. Виктор получил очередной отказ на публикацию своей рукописи, которую вынашивал, словно мать ребенка, в течение последних восьми месяцев. Время и так в стране было тяжелое: голод, разруха. Несмотря на свои неполные тридцать, он все еще жил с родителями в своем родном Кургане. Мать — швея, отец — работник цеха на автобусном заводе, они, несмотря на всю свою ворчливость, в глубине души не переставали верить в то, что их сын обязательно поднимется на литературный олимп, а потому терпели и были готовы ждать после каждой неудачи.

Небольшим лучиком света в писательской деятельности Виктора был роман «Последние дни», который он написал, пообщавшись с постояльцами местного хосписа. Парень не был велик на выдумки, а потому пытался воплощать на бумаге реальные истории реальных людей, с которыми ему довелось пообщаться. «Последние дни» был опубликован и напечатан тиражом три тысячи штук, половина из которых была продана в первый же год, что для начинающего и неизвестного писателя казалось ошеломительным успехом. Но ни до него, ни после, ни одна рукопись до печатных станков так и не добралась, каждый раз разбиваясь об критику, подобно морским гребням, врезающимся в острые прибрежные волнорезы. Вот и сейчас то, что он считал своим шедевром, было изрешечено нещадной критикой, разбившей все надежды молодого автора.

Виктор стоял на крыльце под моросящим осенним дождем, который вонзался в его голову, подобно сотне маленьких иголок, пытаясь изо всех сил добить парня. В Кургане было всего одно издательство, в котором печатались только «свои», во всяком случае, так думал Виктор. Ему было легче убедить себя в том, что он всего лишь не входит в касту избранных, чем поверить в отсутствие у себя таланта. Без веры, которая и так тлела ущербным маленьким угольком где-то в глубине души, не было и надежды. Виктор отправлял свою рукопись в десятки издательств по стране почтой, но большинство из них не удосуживались даже дать письменный отказ.

Вот и сегодня он провел в издательстве почти весь день, просидев под дверью редактора, каждый раз с надеждой подбегая к двери при ее открытии, но в ответ получал лишь сухое: «Ждите». Лишь после обеда редактор согласился пообщаться с ним, но, пробежавшись по диагонали, перебирая листы в руках с такой скоростью, с которой просто невозможно понять содержимое, стопка вернулась в руки парня вместе с отказом, который в очередной раз разбил писателю сердце.

Виктору нужно было идти домой, но идти не хотелось. Родители, несмотря на видимую поддержку и сопереживание, очень хотели, чтобы их сын начал заниматься чем-то стоящим, чем-то, что, по их мнению, поможет ему прокормить себя и найти место в жизни. Виктор прекрасно чувствовал это, он и сам понимал, что последние лет десять паразитирует на их терпении, не принося домой ни копейки. Каждый новый день был похож на предыдущий. Он вставал, когда дома уже никого не было, завтракал, наливал в кружку обжигающе-горький кофе, включал на патефоне Высоцкого и садился за печатную машинку, которая монотонно отбивала такт его мыслей. Периодически листы сминались, разлетаясь по комнате, наполняя ее белыми комочками, которых к вечеру становилось так много, что выйти, не наступив на них, было невозможно. Родители приходили с работы в районе семи вечера. Отец смотрел новости по телевизору или читал газету, а мама готовила ужин, стараясь сделать его как можно быстрее, понимая, что ее любимый сыночек не обедал и вот-вот упадет в голодный обморок, что, конечно же, было неправдой. За ужином они обсуждали политику, жизнь страны, новости с работы родителей, а Виктор рассказывал про свою новую рукопись. Из его уст книга звучала свежо, интересно и весьма аппетитно, но перенести на бумагу именно в таком виде, увы, было непосильной задачей. Несмотря на дружескую обстановку на кухне, напряжение и немой вопрос висели в воздухе, хоть никогда и не озвучивались.

Виктор докурил очередную сигарету и, щелкнув бычок в направлении мусорной корзины у крыльца, медленно пошел в сторону дома. Люди прятались на остановках под навесом, в ожидании автобуса, кто-то торопился, скрываясь под зонтиком. Виктор же шел неспешно, глядя вдаль. Он был сейчас в другой реальности, где-то глубоко в своей голове, не обращая ни малейшего внимания на суету вечернего города. Они с родителями жили в старой пятиэтажке, в десяти минутах ходьбы от издательства, на первом этаже. Классическая типичная двухкомнатная квартира с крохотной кухней, в которой, к моменту прихода Виктора, уже суетилась мама. Картина была более чем привычной. Парень понял это сразу, как только открыл входную дверь. Из родительской спальни доносился крик телевизора, а в нос ударили соблазнительные ароматы фаршированных перцев, томившихся в сметане — любимое блюдо Виктора, которое в голодные постсоветские годы в их семье считалось чуть ли не праздничным.

К чему готовилась мама, было понятно сразу. Они с отцом ждали новостей от сына после похода в издательство, от чего на душе у Виктора стало еще паршивее. Услышав щелчок замка, родители поспешили встретить сына, но, увидев его лицо, поняли все без лишних слов, так и не решившись задать волнующий вопрос, ловко переведя тему, приглашая сына на ужин после тяжелого дня.

Виктор сел за маленький, шатающийся и скрипучий стол, белая краска которого облезала и слезала пластами, убожество которого скрывала цветная скатерть с луговыми цветами. Теперь к грусти от осознания собственной несостоятельности как писателя добавилось и внутреннее самобичевание, вызванное в душе Виктора фактом того, что он в очередной раз подвел родителей, так искренне верящих в него. Ужин прошел молча и быстро. Парень, стыдливо пряча глаза в тарелке, умял содержимое за несколько минут, после чего, поблагодарив маму за вкусный ужин, растворился в недрах своей комнаты. Он несколько часов лежал на кровати, глядя в потолок, пытаясь понять, куда нужно двигаться дальше, но сон опередил его в гонке принятия решения.

Глава 2. Старый друг

Виктор проснулся, когда солнце уже стояло высоко в небе, а озорные лучики ласкали его веки. Он не успел даже встать с кровати, когда за дверью раздался громкий и мерзкий звонок, а потом еще и еще.

— Черт тебя дери! — выругался Виктор себе под нос и, накинув потрепанный халат в полоску, пошел к двери, чтобы встретить нежданного гостя. Его родители уже давно были на работе, а из кухни доносился стойкий аромат свежеиспеченных блинов. На мгновение парень чуть не сбился с маршрута, но очередной звонок напомнил ему, куда он идет.

За дверью стоял Миша, его единственный друг, который уже несколько лет жил и работал в соседней Тюмени, куда уехал сразу после школы. Миша занимался очень опасным, но выгодным бизнесом. Он перегонял машины из Германии по знаменитой трассе Е-30 через Польшу и Белоруссию. Работа была по-настоящему рискованной. Процветал рэкет, взяточничество в рядах сотрудников ГАИ. Всем нужно было отстегнуть по пути, с кем-то договориться, а кого-то можно было и послать. За несколько лет занятий этим промыслом Миша набил руку, но учиться приходилось на собственных ошибках. Несколько раз его чуть не убили на границе, в самом начале, братки в Белоруссии отобрали у него новенький «Passat», но он не сдался, взял кредит у тюменского коммерсанта и очень быстро смог рассчитаться с ним, выйдя в плюс. Если Миша приезжал, это значило одно — он купил и пригнал на продажу очередную машину, заехав по пути поздороваться и похвастать покупкой. В отличие от Виктора, у него была припасена целая кладовая новых и интересных историй, которые он настойчиво требовал изложить в новой рукописи, сделав себя главным героем, но Вите эта идея казалась слишком скучной, а потому такие просьбы никогда не удовлетворялись.

За дверью на пороге стоял крепкий парень тридцати лет, он был модно одет в синие джинсы, белые кроссовки и черную кожаную куртку. Его глаза были скрыты большими солнцезащитными очками, а в руке был большой черный пакет.

— Витюня! — радостно сказал гость и протянул руку другу.

— Рад, — сухо ответил Виктор, он еще не проснулся, и по его внешнему виду это было более чем заметно.

— Почти сутки не спал. Пойдем кофе пить, — сказал Миша и, не дожидаясь приглашения, зашел в прихожую, закрывая за собой дверь.

Виктор, не сказав ни слова, пошел на кухню, ведя за собой друга. Пока он ставил чайник на плиту и искал растворимый кофе и сахар, Миша стоял у окна, глядя куда-то вниз.

— Зацени, какую «Бочку» пригнал. У меня на рынке ее с руками оторвут, — в его голосе слышалось ликование.

Виктор бросил беглый взгляд в окно. Среди машин, стоящих во дворе, серая «Ауди» действительно выглядела чем-то инородным. Она привлекала всеобщее внимание, и лишь ленивый не останавливался около нее, чтобы хорошенько рассмотреть столь редкий и диковинный для местных дворов автомобиль.

Чайник засвистел, и друзья сели за стол, начав завтрак в двенадцать дня.

— Ты все пишешь? — спросил Миша, делая глоток обжигающе горячего напитка.

— А ты все гоняешь? — ответил вопросом на вопрос Витя.

— Чего плохого? Да, кстати, на, вот тебе подгон, — сказал он, протягивая черный пакет другу.

— Что это? — спросил Витя, разглядывая разноцветные коробочки, коих в пакете было очень много. Все слова были написаны на иностранном языке.

— ORWO — цветная фотопленка. У вас тут с руками и ногами оторвут. Я тебе в блокноте написал цены, это деньги, сколько я за них хочу. Все, что сверху — твое. Не благодари.

— Ты во мне фарцовщика увидел, что ли?! — с долей возмущения в голосе сказал Витя.

— Во-первых, Союз рухнул, ты в курсе? С 91-го из дома выходил? Во-вторых, у меня нет времени этим заниматься. И в-третьих, ты в семью хоть какую-то копеечку принесешь.

Виктор отмахнулся, поставив пакет на стол. Ему совершенно не хотелось этим заниматься. Нужно было или идти на рынок, или бегать по фотосалонам, но в одном Миша был совершенно прав. Лишняя копейка их семье совершенно не помешала бы.

— Когда про меня будешь книгу писать?

— Фарца новой России? — саркастически переспросил Витя.

— Да ну тебя. Фарца, фарца. Чего заладил-то. Помоги мне лучше.

— Чем? Деньгами?

— Ой, я не могу! — рассмеялся Миша, подавившись. Сухая, но крайне точная ирония Вити всегда смешила его.

— Я перед Тюменью хочу к родителям заехать. Они все там же, в Далматово, живут. Отец давно просил помочь забор поправить. Там делов на полдня. С них банька, самогон отцовский, сосиски пожарим. Ты, может, там идею какую подцепишь себе для книги. А?

— Поехали, — задумчиво ответил Виктор.

Баню, как и самогон, он любил не очень, но последняя фраза Миши про идею для книги показалась ему весьма интересной. Далматово — большой по меркам этих мест городок, и население его весьма разношерстно. Идея однозначно была интересной. К тому же, батя Миши — мировой мужик. Когда они учились в школе, он часто помогал им то скворечник сколотить, то сделать трубки для стрельбы ягодами. Он никогда не просил помощи, так что отказывать ему не хотелось.

От Кургана до Далматово на машине ехать около трех часов. Миша предлагал поехать сейчас, сегодня все сделать, отдохнуть, переночевать, и завтра он хотел завезти друга домой, а сам — уехать в Тюмень. После завтрака Витя переоделся, взял старую рабочую одежду, рюкзак с тетрадками и ручками, чтобы записывать свои мысли, и, спустя полчаса, они уже сидели в машине, отъезжая со двора под завистливые взгляды соседей.

Виктор не забыл предупредить родителей, оставив записку на кухонном столе, в которой просил не волноваться, сообщив, что едет в Далматово к родителям Миши, чтобы помочь с забором, обещая вернуться завтра.

Дорога была неблизкая, во всяком случае для Вити. Он крайне редко выбирался куда-то дальше издательства. Для Миши же три часа за рулем — это так, миг: моргнул — и ты на месте. Дождь, который шел весь вчерашний день и половину ночи, передал смену яркому осеннему солнцу, включившемуся на полную и за полдня высушившему все лужи. «Бочка» уверенно неслась по трассе, стремительно обгоняя длинную колонну грузовиков и междугородних автобусов, под хиты, кричавшие из кассетной магнитолы.

— Ты вообще думал, чем хочешь заниматься? — неожиданно и прямолинейно спросил Миша, убавив громкость до минимума.

— В каком смысле?

— Ты только не обижайся, но я спрошу в лоб. Давай правду в глаза. Ты не Пушкин и не Гоголь. Не будешь же ты всю жизнь сидеть на шее родителей и строчить свои рассказы. Я не спорю, они интересные, но сейчас такое время — время возможностей, а ты прозябаешь в своей комнате, пока жизнь за окном проходит.

— Ты же знаешь, что я не хочу про это говорить.

— Да, но ты ни с кем про это не говоришь. Уверен, что и родители ничего тебе не говорят.

— Что ты хочешь? Поиздеваться?

— Нет! Я хочу тебе предложить дело.

— Какое?

— У меня, тьфу-тьфу, поперло все в гору. Мне нужен еще один человек для перегона, которому я могу верить.

— Я…

— Подожди. Ничего сейчас мне не отвечай. У меня все на мази. Это безопасно и выгодно. Я через месяц-два поеду в Германию. Подумай над моим предложением, я через пару недель наберу.

Как только Миша закончил, он моментально прибавил громкость, не давая возможности Вите дать ответ, оставив последнего наедине со своими мыслями. У писателя действительно нет-нет, да и появлялись мысли о том, что надо искать работу, но каждый раз этот порыв обрубался гильотиной нового рассказа, которая появлялась в голове, вытесняя «дурные» мысли о работе и заставляя Витю проводить день и ночь над печатной машинкой.

Когда до Далматово оставалось около тридцати километров, на обочине появился старый сгорбленный мужичок, на его спине был потрепанный брезентовый рюкзак, на ногах — высокие резиновые сапоги, а в руках — садок и удочка. Он шел, сильно скрючившись под весом содержимого рюкзака, но делал это весьма уверенно. Миша поравнялся с ним и сбавил ход. От неожиданности мужчина посторонился и чуть не упал в кювет.

— Дядя Жора, привет! — прокричал Витя в открытое окно.

— Тьфу ты! Мишка, чуть инфаркт миокарда из-за тебя не поймал. Ты тут какими судьбами?

— К родителям в гости. Садись, подвезу.

— Да ну. Ты посмотри, какая ласточка у тебя. Я тебе сидение испачкаю.

— Это не обсуждается.

Мужик кивнул и радостно запрыгнул на заднее сиденье, поздоровавшись с Витей. Дядя Жора — сосед родителей Миши. Он часто ездит на рыбалку на своем старом «Москвиче», который в очередной раз подвел его, сломавшись в самый неподходящий момент. Дядя Жора, уже привыкший к таким сюрпризам, шел пешком до местного тракториста, который за оплату топлива и пару бутылок водки брал его на буксир. Схема была отработана, главное условие — не попасться на глаза жене тракториста, которая прекрасно знала таксу за услуги мужа. Пока дядя Жора хвастался огромной щукой, которая, по его рассказу, была чуть ли не с машину, но сорвавшейся в последний момент, Витя окончательно выключился из диалога, потеряв к нему интерес. Всех незнакомых людей он оценивал исключительно через призму профессиональной деятельности. Если человек вызывал интерес, он включался в разговор и переводил его в свою плоскость, а если нет, то разговор затухал, словно уголек во тьме. Для понимания писателю было достаточно нескольких минут. В дяде Жоре он видел самого простого работягу, который, скорее всего, всю жизнь проработал на каком-нибудь производстве, а сейчас, выйдя на пенсию, жил в свое удовольствие. Слишком обычная история, которая потенциального читателя просто не в состоянии заинтересовать. Этот факт не делал дядю Жору в глазах Вити ни плохим, ни хорошим, это просто был факт.

Дядя Жора поблагодарил за помощь и вышел на самом въезде в город, который достаточно внезапно вырос за очередным поворотом. Витя был в гостях у родителей Миши несколько раз. Он хорошо помнил этот небольшой деревянный домик на окраине, к которому они сейчас ехали. Отец Миши — советский милиционер на пенсии. Мужик строгий, но справедливый. Миша очень долго боялся рассказать ему про род своей деятельности, опасаясь, что отец попросту не поймет его, но он ошибся. Когда правда вскрылась, он не только не получил ни грамма осуждения, но, наоборот, получил целую кладезь советов и рекомендаций. Мама Миши работала учителем немецкого языка в местной школе, но уже несколько лет была на пенсии. Они занимались хозяйством: у них был огород, куры и несколько поросят.

Машина остановилась на аккуратной лужайке перед палисадником, усеянным различными яркими цветами. Весь двор был окружен высоким свежеокрашенным забором.

— Чего тут поправлять-то? — спросил Витя, оглядываясь по сторонам.

— Сам пока не понимаю.

Друзья вышли из машины и постучались в калитку, которую почти сразу открыл полный мужчина со светлыми вьющимися волосами и густой бородой. На его ногах были надеты галоши, растянутые штаны, а рубаха была в потных пятнах. В его руках были старые грабли со следами ржавчины. Это был дядя Юра — отец Миши.

— Мишаня, Витюня! — радостным басом сказал дядя Юра, приглашая их во двор.

— Па, привет! Я с помощником приехал. Чего ставить-то? Вроде все новое, — задумчиво проговорил Миша, оглядывая ровный забор во дворе.

— Это что за красавец! — с нотками удивления и восторга сказал дядя Юра, устремив взгляд на Витю.

— Ну скажете тоже, — слегка смущенно ответил Витя, понимая, что, когда они виделись последний раз, он был еще школьником.

— Отойди, — сказал отец Миши и, решительно отодвинув в сторону Витю, подошел к машине, все это время стоявшей за спиной друзей.

Он долго ходил вокруг нее, пиная колеса и внимательно рассматривая, словно музейный экспонат. Из дома вышла тетя Оля — мама Миши, услышав голоса. Пока глава семейства, словно маленький ребенок, сидел за рулем заглушенной машины, рассматривая все изнутри, они пошли в дом, где уже был накрыт стол. Тетя Оля всегда была отличной хозяюшкой, которая умела очень вкусно готовить. Вот и сейчас на столе шел пар от горшочка с ее коронным блюдом — домашними пельменями с курицей и луком. Рядом стояли две баночки с домашней сметаной и хреновиной. От аромата, который, казалось, пропитал стены дома, вкусовые сосочки ребят вошли в полнейший экстаз. Всю эту картину дополнил домашний квас, который у дяди Юры всегда был феноменальным по своему вкусу.

Побросав рюкзаки на пол, ребята устремились к рукомойнику, прибитому к стене дома с уличной стороны на длинный гвоздь. Водоснабжения в доме не было. Спустя мгновение все они сидели за столом, уплетая пельмени за обе щеки и слушая план работ. Дядя Юра справился с забором в одиночку, но решил сделать беседку. Помощь ребят заключалась в подготовительных работах под фундамент. С остальным должен был помочь сосед. Вите показалось, что это даже к лучшему: меньше работы и выше вероятность закончить пораньше и погулять по городу в поисках интересных идей для будущей книги. Содержимое огромного горшка закончилось за несколько минут. Звуки лязганья вилок о тарелки прекратились так же стремительно, как и начались, и в доме воцарилась тишина, прерываемая радостными вздохами.

Ребята не успели посидеть и нескольких минут, как в дверях появился отец Миши. На его лице сияла слегка саркастичная улыбка, а в руках были две старенькие лопаты с засохшей землей на полотне.

— Наелись? Самое время поработать!

Плотный обед имел совершенно противоположный эффект. Вместо того чтобы набраться сил, Витю начало клонить в сон, тело обмякло, а глаза закрывались. Судя по виду Миши, он пребывал в абсолютно аналогичном состоянии. Переборов усталость и, выкатываясь из-за стола, словно шары для боулинга, ребята пошли во двор за дядей Юрой.

Витя был совершенно не знаком со строительством. Из всех видов работ, выполняемых руками, он хорошо умел лишь стучать пальцами по клавишам. За домом в землю было вбито несколько стальных прутиков, которые соединяла натянутая веревочка. Дядя Юра велел копать траншею под будущий фундамент, и ребята, переглянувшись, приступили к работе с видимым энтузиазмом. Эмоциональный подъем был связан с тем, что огороженный участок был совсем крошечным, и поначалу им показалось, что они справятся за час.

Спустя три часа Витя сделал очередной перерыв, оглядывая выкопанную траншею. Им осталось пара метров. Земля оказалась очень плотной, и работа шла долго и трудно. Глаза заливал пот, руки тряслись, а ладони покрылись мозолями. Миша по своему состоянию не сильно отличался от друга.

— Лучше бы забор чинили, — утирая пот, сказал Миша.

— Зная твоего отца, мы бы столбы метра на три вглубь закапывали, так что неизвестно, что еще лучше, — тяжело дыша, ответил Витя, и они рассмеялись, скрывая за смехом усталость.

— Эй, землеройки, заканчивайте уже. Я пошел баню топить, — бросил дядя Юра, проходя с косой мимо ребят в сторону дома.

Осознание близости конца работ словно открыло второе дыхание. Ребята вновь замахали лопатами, невзирая на мозоли и усталость, и закончили очень быстро. Миша пошел помогать отцу, оставив Витю наедине со стареньким крохотным ржавым мангалом, стоящим в амбаре. Парень стоял перед ним и понимал, что желание разжигать его отсутствует. Чувство сытости от вкусного обеда и не думало проходить, но задача была поставлена, к тому же Миша, как и остальные, за обедом ел меньше него и явно проголодался.

Дно мангала было мокрым. Дожди, которые шли несколько дней, намочили его через щели в крыше. Несмотря на то что Витя слил воду, уложенные дрова все никак не хотели разжигаться. Парень не особо умел разжигать и сухие-то дрова, а тут влажные. Он помнил, что их нужно прогреть, и его взгляд начал бегать по содержимому амбара, остановившись на канистре, в которой, судя по запаху, был бензин. Витя аккуратно полил дрова и бросил спичку. Пламя рвануло вверх с такой силой, что парень едва успел увернуться, плюхнувшись на пятую точку. К нему пробежал дядя Юра, он подхватил пыльный противень, скрытый под какими-то коробками, и накрыл им мангал сверху, не давая языкам пламени возвышаться до крыши.

— Ты чего?! Хочешь, чтобы мы как Красновка, выгорели полностью?

— Я не специально. Извините, — опустив взгляд, ответил Витя.

— Ладно. Поели. Пошли в баню.

Парень отряхнулся и поковылял за отцом Миши, скрывая от стыда взгляд. Миша уже сидел в бане. На нем была огромная шапка с серпом и молотом на лбу, а в руках он держал веник, которым размахивал, словно дирижер. Дядя Юра и Витя разделись и сели на лавочку около камней, поддав жару. Дядя Юра завязал интересный разговор, поведав планы на обустройство дома, которые были поистине наполеоновскими, после чего перешел к Вите. О жизни своего сына он знал все и даже больше, а вот с Витей они не виделись с окончания школы. Он знал, что парень пишет книги. Это ремесло было для него непонятным и крайне любопытным. Дядя Юра, будучи человеком без фантазии, не мог даже примерно предположить, как это — когда в твоей голове появляется целый сюжет, который обрастает подробностями и деталями. Но стоило ему услышать, что Витя лишь наносит на бумагу истории реальных людей, слегка украшая их там, где это необходимо, его интерес потух, и Витя, будучи тонко чувствующим человеком, едва заметив это, перевел разговор в другое русло. Он вспомнил слова отца Миши про Красновку и незамедлительно поинтересовался.

— Дядя Юра, вы про Красновку говорили. Это что такое?

— Деревня в лесу, километров двадцать.

— Там сильный пожар был?

— Ха! Пожар… Да она полностью сгорела и потом отстроилась.

— Расскажите подробнее, — глаза Вити наполнились любопытством, в мгновение он почувствовал, что это именно то, что ему нужно. Трагедия целой деревни должна быть интересна читателям, но дядя Юра расстроил его своим ответом.

— Нечего мне тебе рассказать. Стояла деревня, потом сгорела полностью, потом отстроилась. Это было лет сто назад, может больше. Мне про это баба Нюра рассказывала, соседка.

— Мне можно с ней поговорить?

— Поговори, конечно, только она тебе на книгу твою не наговорит. Она хоть и не совсем старая, но с памятью беда. Я тебя завтра к ней отведу — сказал дядя Юра, выливая остатки воды на камни.

Компания просидела в бане еще около получаса, попивая холодный квас и болтая обо всем на свете. Дом родителей Миши всегда казался Вите особенно уютным из-за атмосферы вечного спокойствия и умиротворения, которые заражали его каждый раз, стоило ему едва лишь перешагнуть порог.

Из бани они вышли уже ночью. Стояла тишина, сквозь которую было слышно кузнечиков, стрекочущих в унисон порывам ветра, который после бани не казался холодным и лишь приятно обдувал прохладой. Мама Миши уже спала. Старенький диван был разложен, застелен и ожидал ребят. Сегодняшний день внес приятное разнообразие в жизнь писателя, и он засыпал полностью удовлетворенным от прожитого дня в предвкушении утра.

Глава 3. Леший

Витя проснулся, когда все еще спали. Солнце било по глазам через белоснежные занавески. На улице кричали петухи, и ему, как городскому жителю, спать в такой обстановке было непривычно. К тому же он, едва открыв глаза, вспомнил свои планы на предстоящий день. Сердце бешено колотилось, выбрасывая адреналин. Любому обычному человеку такое состояние было бы чуждо, но он, как писатель, уже предвкушал новую книгу. Аккуратно перепрыгнув через ноги Миши, с которым они спали валетом, Витя оделся. Половицы в доме предательски скрипели, не давая возможности добраться до выхода. Пока он аккуратно ступал на цыпочках, пытаясь переносить вес с ноги на ногу, хруст пола разносился эхом по дому, разбудив всех его обитателей. В комнату вошел дядя Юра, по нему не было видно, что он только что проснулся. Бодрый и веселый, он окинул комнату взглядом и пригласил гостей на завтрак.

— Дядя Юр, я пока не сильно голоден. Вы мне скажите, где баба Нюра живет. Я к ней схожу пока, — выпалил Витя.

— Пошли, — тяжело вздохнув и понимая, что писателя не переубедить, сказал отец Миши.

— Вы завтракайте, не волнуйтесь. Я схожу один, — попытался оправдаться Витя, осознавая неловкость ситуации.

— Мне не в тягость, к тому же тебя сейчас разорвет от нетерпения. Баба Нюра с чужим говорить не будет. Мне все равно с тобой идти.

Витя накинул куртку и, запрыгивая в штаны на ходу, поспешил на улицу за дядей Юрой. Несмотря на ранний час, городок, точнее его деревенская окраина, уже проснулся. На улице паслись коровы, люди шли по своим делам: кто-то косил траву, кто-то колол дрова.

Они перешли небольшую дорогу к маленькому, покосившемуся от времени домику с треснувшими окнами и воротами, покрытыми трещинами, которые, подобно паутине, расползлись по полотну. Дядя Юра переступил через невысокий забор в палисаднике и аккуратно постукал по стеклу. Через мгновение там появилась женщина, ее лицо было покрыто морщинами, а редкие волосы скрывал разноцветный платок. Она прищурилась, пытаясь разглядеть гостей, но, по-видимому, без толстых очков, которые через мгновение появились на ее глазах, сделать этого не смогла. Узнав дядю Юру, она радостно помахала рукой и, указав на ворота, поспешила к ним. Очень скоро ворота открылись. Баба Нюра оказалась невысокой, но достаточно полной женщиной лет шестидесяти, может чуть старше. Из-за объемного сарафана она казалась в ширину больше, чем в высоту.

— Юрка, привет, дорогой!

— Здравствуйте, баба Нюра!

— Это кто с тобой?

— Это мой друг.

— Витя! — вмешался Витя, дружелюбно помахав рукой.

— Баб Нюр, он писатель, интересуется пожаром в Красновке. Расскажите, пожалуйста.

— Да ты что? Был пожар. Большой! Страшный! Все дома сгорели, а потом их отстроили. Слава Богу, никто не пострадал.

— Вы его своими глазами видели? — спросил Витя, вскидывая ручку над блокнотом и приготовляясь писать.

— Ой, да Бог с тобой. Это давно было. Мне покойная бабка про него рассказывала. Она жила там, — махнула рукой баба Нюра.

— Можете рассказать, что случилось?

— О чем? — с наивной улыбкой на лице спросила женщина.

— Про пожар в Красновке, — немного растерянно повторил Витя.

— Да ты что? Был пожар. Большой! Страшный! Все дома сгорели, а потом их отстроили. Слава Богу, никто не пострадал.

— Я предупреждал — разведя руками, сказал дядя Юра Вите. Тот раздосадовано захлопнул блокнот, засунув ручку под пружину.

— Я не помогла? — расстроенно спросила баба Нюра, чувствуя настроение писателя.

— Нет, все хорошо, — ответил Витя, натягивая дружелюбную улыбку, чтобы не обидеть пенсионерку.

— Зачем врешь? Я же чувствую, что не помогла. Говори же. Ну!

— Я пишу интересные истории про интересных людей.

— Напиши про Лешего, — ответила баба Нюра после небольшой паузы, взятой на размышления.

— Хорошо, — из вежливости кивнул Витя, разворачиваясь в сторону дома дяди Юры.

— Да нет же! Окаянный. Я тебе про Лешего, который на мельнице живет.

— На какой мельнице? — на мгновение Вите вновь стало интересно.

— Около Красновки течет речка Медянка, там есть развалины старой мельницы с царских времен. Там живет отшельник. Старый. Очень старый. Старше меня. Его местные Лешим называют, но он добрый. Он с людьми не говорит обычно, но может, тебе чего расскажет.

— Вы знаете, где это? — спросил Витя у дяди Юры.

— Ты серьезно? — с удивлением переспросил отец Миши.

— Вполне.

— Где Красновка — знаю, где Медянка — тоже, а про мельницу никогда не слышал.

— Покажете? Я хочу туда попасть, даже если это будет напрасно, — голос Вити был наполнен решимостью, и дядя Юра не стал отговаривать, лишь кивнув в ответ.

— Ну, пока, баба Нюра, — кивнул дядя Юра.

— Вот теперь чувствую, что помогла, — ответила пенсионерка, и ее глаза наполнились радостью.

Витя попрощался и поспешил в дом: теперь ему не терпелось попасть на мельницу. Миша сидел за столом и с видом эстета размазывал масло по батону, когда его друг влетел в дом и, с порога, без лишних церемоний, выложил план, который звучал сумбурно и непонятно. Это заставило Мишу замереть с ножом в руке, а бутерброд остановился у открытого рта. Из рассказа Вити он понял только то, что тот хочет ехать в какую-то глушь и искать там какого-то деда, живущего в лесу.

Дровишек в огонь подбросил и дядя Юра, который нашел в недрах шкафа автомобильный атлас, покрытый многолетним слоем пыли. Несколько раз чихнув, он начал искать в нем нужную страницу, они с Витей что-то оживлённо обсуждали. Миша же с мамой лишь молча переглядывались, совершенно не понимая, что происходит.

— Нашел! Иди сюда, — сказал дядя Юра, подзывая к себе сына.

— Я? — удивленно переспросил Миша.

— Ну а кто его повезет? — спросил дядя Юра, показывая на гостя.

— Да я как-то не планировал…

— Смотри, выезжаешь на дорогу, двадцать километров по трассе, перед старым карьером съезжаешь, еще десять по щебенке — и вы в Красновке, — отец полностью проигнорировал возражения сына. Он, держа в зубах колпачок от ручки, обвел маршрут и, вырвав листок из атласа, протянул его Мише.

— Миш, давай заедем, — с надеждой в голосе попросил Витя, видя нежелание друга.

— Да не поеду я. Вы сговорились, что ли?! У нас была договоренность: едем сюда, работаем, баня, спим и утром — обратно.

— Сынок, помоги другу, не на плечах же несешь, — подключилась мама Миши.

— Ошалеть, — качая головой, сказал Миша.

Он встал из-за стола и быстрой походкой устремился к двери, но, сделав несколько шагов, остановился и, вернувшись к столу, с размахом стянул лист атласа с маршрутом, чем вызвал немую улыбку на лице Вити.

— Я тебя везу, но если твоя идея — гавно, а книга не выйдет, то в Германию за машинами едем вдвоём, и ты помогаешь мне пригнать еще одну. Договор? — сказал Миша, вытягивая указательный палец в сторону друга, словно учитель, грозящий непослушному ученику.

— Договор, — с небольшим недовольством в голосе ответил Витя.

Закончив завтрак, друзья начали одеваться. Мама Миши суетилась на кухне, собирая ребятам бутерброды в дорогу и наливая чай в большой красный термос. Их путь должен был занять около часа.

Двигатель затарахтел, и машина тронулась, оставляя дом позади. Городок окончательно проснулся: люди толпились на остановках в ожидании автобуса, дети с перевешивающими их рюкзаками шли в школу. Витя сидел в приподнятом настроении, качая головой в такт музыке, бесшумно шевеля губами, невзирая на удивленные взгляды Миши, который то и дело смотрел на друга, закатывал глаза и покачивал головой. Он совершенно не понимал, как может радовать неизвестность. Витя смотрел в окно, продолжая покачивать головой. Внутри было необъяснимое чувство, вызванное эмоциональным подъемом: он не просто был в предвкушении встречи, он был убежден — по неизвестной для самого себя причине — что именно в этот раз у него все обязательно получится. Однако эйфория очень быстро прошла, сменившись легкой паникой, стоило ему лишь вспомнить, что эти «бабочки» появляются каждый раз, стоит лишь на горизонте замаячить новой идее. Мир вновь стал серым и унылым, под стать медленной и грустной музыке, которую он незамедлительно перемотал.

Город окончательно остался за спиной, а машина выехала на трассу, которая в утренний час была достаточно оживленной. Из сел и деревень в город везли продукты, было очень много дальнобойщиков, которые со свистом проносились мимо друзей. Уступив всем, Миша вырулил на трассу и придавил педаль, машина послушно и достаточно резво ускорилась. Пейзаж за окном стал однообразным, но очень красивым: зеленые поля, уходившие вдаль, переходящие в высокий и стройный лес. Виктор думал, будь он художником, непременно остановился бы здесь, чтобы написать картину. Вообще он пробовал искать себя и в других направлениях: писал стихи, песни, пробовал рисовать и даже петь, но лишь в написании книг он чувствовал внутреннюю гармонию. Стоило сесть перед машинкой, вставить лист — и музыка клавиш заполняла не только тишину комнаты, она заполняла душу писателя, наполняя ее надеждой, заставляя мир вокруг замереть. Работа над рукописью занимала много времени. У начинающего писателя не было ни бюджета на рекламу, ни связей, ни знакомых корректоров. Все это ложилось на его плечи, а потому он раз за разом перечитывал свое творение, исправляя ошибки и внося правки, словно ручей, который обтачивает камень. Но эта часть всегда была самой приятной, ведь она позволяла посмотреть на свой труд со стороны.

— Помнишь Светку? Ну, которая нам с тобой в школе нравилась? — внезапный вопрос Миши вывел Витю из омута собственных мыслей.

— Кто ее не помнит? По ней половина школы сохло. А что?

— Видел ее в Кургане. Ты же знаешь, что она за Котяру вышла?

— Кого?

— Дима Кошкин. Из параллели.

— Не, не знал.

— Ее так разбарабанило, представляю, как Котяра обломался, — сказал Миша, разведя руками по сторонам.

— А еще видел Дашу, которую мы «Паровоз» называли. Она ничего такая стала. Сейчас Даша больше Света, чем Света, — добавил он, и друзья рассмеялись.

Миша и Витя часто вспоминали школьные времена, возможно, это было связано с тем, что почти все их общие воспоминания были связаны с тем временем. Почти сразу после школы их пути разошлись, и, несмотря на теплые отношения, видеться часто у них не получалось, как сильно бы этого ни хотелось. В классе остался костяк, который часто виделся друг с другом, собираясь то в парке, то в кафе, но Витя на эти встречи не ходил. Он, в отличие от Миши, всегда был чуть абстрагированным и отстраненным, предпочитая небольшой круг общения, а иногда и вовсе одиночество.

За разговорами дорога показалась быстрее, и ребята чуть не проехали большой карьер, про который говорил дядя Юра. Миша дал по тормозам и, съехав на обочину, остановился, взяв в руки лист атласа. Судя по карте, они ехали правильно: неприметная тропинка без всяких указателей, уходящая через поле в лес — это именно то, что им нужно.

Аккуратно съехав в поле, друзья продолжили путь под шелест травы под колесами. Дорога представляла собой небольшую, едва заметную колею, по которой, судя по всему, ездили достаточно редко. В какой-то момент Вите начало казаться, что дорога вот-вот закончится и они упрутся в непроходимый лес, но стоило им проехать поле, как волнение прошло. Деревья расступились, обнажая неприметную дорогу. Теперь со всех сторон их окружал лес, он был настолько густой, что даже небо было видно не везде. Колеса то и дело пробуксовывали, погружаясь в грязь, раскидывая ее по сторонам. Очень скоро лобовое стекло и боковые зеркала были покрыты толстым слоем коричневой каши.

— Мойка за твой счет, — не теряя концентрации, бросил Миша, постоянно подруливая и то и дело включая дворники, которые едва справлялись.

Из-за того, что лес был плотный, солнце не успело высушить лужи от дождей. Одна из таких луж оказалась обманчива, и машина, уткнувшись носом в нее, остановилась, не в силах преодолеть глубокую яму. Поняв это, Миша включил заднюю передачу, но колеса лишь отчаянно крутились на месте, задняя часть машины скользила то вправо, то влево. Чем дольше он буксовал, тем больше машина закапывалась, пока не встала окончательно. Миша решил посмотреть масштаб бедствия, но, открыв дверь, он понял, что чистым не получится. «Бочка» была окружена глубокой лужей со всех сторон. Встав на порог и придерживаясь руками за крышу, Миша вытянул шею вперед, вглядываясь в колеса.

— Что там? — с любопытством в голосе спросил Витя, которому с пассажирского сиденья не было видно ничего.

— Твою мать! Мы засели основательно.

— Сколько до деревни?

— Километров пять, не больше, — ответил Миша, бросив быстрый взгляд на карту.

— Что будем делать?

— Сиди в машине, я пойду до деревни, найду какой-нибудь трактор и вернусь, — ответил Миша, после чего, хорошенько оттолкнувшись, прыгнул, но до конца лужи не долетел, приземлившись на ее край, едва устояв на ногах, зато хорошенько обрызгав себя, а также салон и Витю через открытую дверь.

— Да ёп! Жди! — раздраженно сказал Миша и пошел в сторону деревни, попутно вытирая ноги о траву.

Витя смахнул с лица капли грязи и уже потянулся, чтобы закрыть дверь, как услышал какое-то тарахтение. Сначала он подумал, что друг забыл заглушить двигатель, но «Бочка» работала тихо и ровно, а это был какой-то странный рев двигателя, который приближался. Миша, судя по тому, что он замер и смотрел вдаль на источник шума, тоже услышал его.

Очень скоро со стороны деревни появилась старая ржавая «Нива» ярко-зеленого цвета, которая буквально летела по грязи, не обращая никакого внимания на лужи, кашу и сильно выступающие корни деревьев. Миша, который успел отойти лишь на несколько метров, принялся махать руками, показывая на свою машину. За рулем «Нивы» сидел типичный деревенский мужик лет сорока с кудрявыми волосами, круглым лицом и редкими усами рыжеватого цвета. Из-под смешной шапки в разные стороны торчали уши, а в зубах он держал сигарету. Он выглядел настолько невозмутимо, что это даже немного настораживало.

Остановившись рядом с друзьями, он с явным усилием опустил стекло.

— Здорово, городские! Вас как сюда занесло? — его голос был звонким, а в вопросе читалось удивление и насмешка одновременно.

— Мы в Красновку едем и вот засели. Дернешь? Только у нас троса нет, — пожал плечами Миша.

— Начинается. Дай гавна, дай ложку. Сейчас всё будет.

Парень мастерски развернулся, сделав это в пару движений, и, подъехав вплотную к переднему бамперу «Ауди», зацепил трос. Несмотря на то что машина капитально увязла, после нескольких рывков ей всё же удалось высвободиться. Миша поблагодарил деревенского, который решительно отказался от денег, сообщив ребятам, что до деревни осталось минут десять езды, дальше дорога будет лучше и они смогут доехать без особых проблем. На вопрос Вити про Лешего на старой мельнице у Медянки парень лишь развёл руками, сказав, что он из Крестовки, небольшой деревни в часе езды отсюда, в Красновку приезжал в гости и, махнув рукой, умчал в сторону трассы, поднимая за собой клубы пыли, которые очень быстро скрыли машину. Витя включил передачу, и машина поехала дальше. Деревенский оказался прав. Из-за того, что лес стал редким, солнце добиралось до поверхности земли и смогло высушить лужи и грязь, сделав дорогу безопасной для невысокого седана. За очередным поворотом прямо в лесу выросла небольшая, едва заметная из-за высоких кустов табличка с надписью: «Красновка», за которой появилась и сама деревня. Витя, вспоминая рассказы дяди Юры о том, как деревня отстраивалась после пожара, ожидал увидеть относительно новые дома, но или никакого пожара тут не было, или он был давно, потому как дома ничуть не отличались от любой другой деревни. В самой Красновке, по ощущениям, было десятка два домиков, но из-за того, что она была сильно растянутой, а расстояние между домами было большим, деревня не выглядела маленькой, скорее даже наоборот. Первое, что бросилось в глаза Вите — это сами домики, несмотря на то что по внешнему виду было понятно, что в половине уже никто не живёт, все они были типовыми и одинаковыми: один этаж, большая крутая крыша, дымоход из белёного кирпича, покрытого нагаром. Понять, в каких домах живут, а в каких нет, было нетрудно. В глаза бросались покошенная трава, аккуратные цветы, дрова. Когда машина въехала на широкие проселочные улицы, то сразу привлекла внимание местных. Кто-то выходил на улицу, кто-то выглядывал в окно из-за занавесок. Было видно, что незнакомцы тут были редкими гостями.

— Давай в магазин. Есть охота, там и спросим про твоего Лешего, — сказал Миша, останавливаясь у входа с табличкой «Продукты».

Магазин находился в доме, который стоял на небольшом пригорке, в стороне от остальных, и выделялся из типовой застройки. Он был выложен из красивого кирпича, то ли покрашенного, то ли покрытого чем-то белым. Дом был двухэтажным, с деревянной крышей, под которой виднелись старые следы пожара. Крыша, хоть и была сделана очень давно, выделялась из общего дизайна и выглядела моложе. Магазин располагался на первом этаже. Миша с Витей подошли ко входу. Чтобы открыть тяжелую дверь, Вите пришлось приложить немало усилий. Внутри был типичный сельский прилавок с классическим набором самого необходимого. На полках стояли крупы, макароны, различные порошки, мыло, печенье, газировка, а в холодильнике около прилавка — весьма скудный выбор полуфабрикатов. За прилавком на стуле сидела женщина в синем фартуке предпенсионного возраста со стоячими кудряшками на голове. Она жевала жвачку с таким видимым усилием, словно пыталась расколоть орех, а её взгляд был устремлен в желтую прессу с кричащим заголовком, которую она не торопилась отложить, даже несмотря на незнакомцев. Миша стоял перед прилавком, бегая по нему взглядом в попытках найти что-нибудь съестное, не нуждающееся в приготовлении, но никаких пирожков или чего-то похожего тут не было.

— Здравствуйте! — сказал Витя, пытаясь привлечь внимание к себе.

— Здравствуйте, — недовольным голосом, на выдохе, ответила продавщица, раздражённо убирая газету в сторону и вставая к прилавку с раскачкой, словно успела прирасти к стулу за время сидения.

— Дайте, пожалуйста, «Колокольчик», «Мальборо» и печенье, — сказал Витя, не обращая внимания на недовольство продавщицы, продолжая бегать глазами по прилавку, а руками пересчитывая деньги. Продавщица, оценив взглядом, что покупатели выбрали продукты, которые лежали в разных углах прилавка, закатила глаза и, что-то пробормотав себе под нос, неспешно пошла собирать заказ.

— Печенья можно поменьше? Мне на разок, — сказал Витя, когда перед ним на прилавке оказался огромный мешок.

— Нет. Брать будете?

— Ладно, — теперь настала очередь Миши недовольно закатывать глаза.

— Слушайте, а вы не знаете, тут где-то живет в лесу на мельнице человек? Мы его ищем, — спросил Витя, нетерпеливо отодвигая в сторону друга.

— Нет, — резко отрезала продавщица.

— Нам очень нужно его найти, — улыбаясь, сказал Миша, натягивая улыбку на лицо и протягивая пару купюр.

— Вам он зачем? — при виде денег продавщица начала проявлять заинтересованность.

— Он вот писатель. Писать про него книгу хочет, — сказал Миша, указывая на друга.

— Писатель… — задумчиво, с нескрываемым удивлением, протянула продавщица. Она явно видела писателя вживую в первый раз.

— Да. Подскажите, как его найти.

— Ну, есть тут такой. В хибаре на мельнице живёт. Ходит ко мне иногда за крупой и печеньем. Только он вам всё равно ничего не скажет.

— Мы постараемся его переубедить. Как всё же его найти?

— Значит так: из магазина выходите, справа будет коровник, за ним на границе с лесом — лесопилка заброшенная. От неё будет узкая тропинка в лес. Идите по ней, пока не выйдете к ручью, а дальше — вверх по течению. Его домишка прямо на берегу реки стоит. Не пройдёте, — сказала она и, не дожидаясь реакции, выхватила деньги из руки Миши, сунув их себе в карман, после чего с громким выдохом села на стул и продолжила читать газетенку.

Теперь, когда у Вити было чёткое понимание того, что их цель совсем близко, его сердце вновь начало бешено колотиться в предвкушении новой книги. Он был совершенно уверен, что эта встреча будет для него судьбоносной. Миша закрыл машину на ключ и, проверив её со всех сторон, махнул рукой другу. Деревня была на небольшой возвышенности, с которой хорошо виднелся коровник. Судя по звукам, даже несмотря на его внешнюю разруху, он был действующим. Запах, ударивший в нос, когда друзья проходили мимо, был явным тому подтверждением. Широкая дорога заканчивалась около него, переходя в узкую, частично заросшую тропинку, по которой, судя по всему, ходили крайне редко. Солнце, стоящее высоко в небе, кажется, забыло про осень, согревая путников летним теплом. Погода стояла просто волшебная. Ветер сливался в унисон с шелестом травы, играя спокойствием в ушах писателя и его друга. Деревня удалялась, а их взору открылся большой заброшенный сарай, который сгнил и был частично разрушен. Этот сарай и был когда-то лесопилкой. Судя по его плачевному состоянию, лесопилка не работала уже достаточно давно, она стояла на самой границе густого непроходимого леса с одной единственной тропинкой, которая словно приглашала друзей войти. В лесу было прохладнее, стояла таинственная тишина, которую не хотелось нарушать, а воздух был такой, что хотелось остановиться и вдыхать его полной грудью. Справа послышался шелест травы, хрустнула ветка. Путники замерли, увидев маленького лисёнка, который замер, глядя на непрошенных гостей. Какое-то время они стояли, глядя друг на друга. Лисёнок принюхивался, но не убегал. Он будто понимал, что ему ничего не угрожает, и любопытство брало верх над инстинктом самосохранения. Немая пауза продлилась около минуты, после чего он с таким же невозмутимым видом фыркнул и скрылся в лесной глуши. Друзья прошли несколько километров, и каково же было их удивление, когда они обнаружили в лесу, рядом с тропинкой, деревянную лавочку. Лавочка — это громко сказано: обычная доска, которая была прибита деревянными гвоздями к двум близко стоящим деревьям. Обычно такие лавочки стояли в тех местах, где отдыхают люди, жаря шашлык. Но здесь не было никаких следов, только одинокая лавочка. Это выглядело очень странно. Миша потрогал её и, убедившись в крепости конструкции, сел, открывая газировку и прикуривая сигарету, приглашая кивком головы Витю сесть рядом и протягивая ему печенье.

— Думаешь, это лавочка Лешего? — спросил Витя, надкусывая печенье.

— Может, его, а может, местные для отдыха сделали.

— Ты местных-то видел? Старики одни. Кто сюда пойдет.

— Не знаю тогда. Ты помнишь свое обещание?

— Помыть машину?

— И это тоже. Я про то, что если твоя книга не стрельнет, ты помогаешь мне гнать машину.

— Пошли дальше, — оборвал разговор Витя, всем видом показывая, что он помнит про своё обещание, но говорить об этом не хочет.

Привал закончился, не успев начаться. Друзья пошли дальше молча. Продавщица не сказала им, насколько далеко река. Они шли около часа, но лес и не думал заканчиваться, а когда уверенность в правильности маршрута начала всё настойчивее сменяться сомнениями, лес расступился так же внезапно, как и начался. Миша и Витя оказались перед небольшой речкой. Вода в ней была быстрой и тёмной настолько, что дна не было видно. Казалось, что до противоположного берега можно допрыгнуть, если хорошенько разбежаться. Если приглядеться к берегам, то видно: весной, когда уровень воды в реках достигает максимума, ширина реки увеличивается почти вдвое. Путники свернули направо и пошли вверх по течению. Никаких старых мельниц и домиков не было видно до пригорка, который скрывал собой горизонт в паре сотен метров. Идти стало тяжело. Глинистая влажная почва так и норовила уйти из-под ног, заставляя друзей балансировать при каждом шаге. Тропинка была едва заметной. С одной стороны, она граничила с рекой, а с другой стороны был густой лес с плотными низкорастущими кустарниками, которые не оставляли никаких путей обхода. Расстояние до пригорка стремительно сокращалось, и когда друзья ступили на его верхушку, то их взору открылся столь же крутой спуск, в конце которого виднелись старые развалины бывшей мельницы, стоявшие прямо на реке и заставлявшие поток извиваться, а рядом, на небольшой опушке, стоял деревянный домик, который был похож на жилище какого-то персонажа из русских народных сказок.

Друзья переглянулись и устремились вниз. Спуск оказался не очень крутым, однако держать равновесие было трудно: ноги скользили по сырой земле, и приходилось помогать себе руками.

Дом стоял на небольшой опушке рядом с развалинами старой мельницы. Он был невелик, но построен с умом. Бревна лежали ровно и аккуратно, щели были проконопачены мхом, а плоская крыша имела едва заметный уклон. Сверху на ней лежал обычный рекламный баннер, защищавший кровлю от дождя. Вокруг стоял невысокий забор, сплетённый из необработанных жердей. Вряд ли он мог кого-то серьёзно остановить, но для защиты огорода от диких зверей сгодился бы. Между домом и рекой виднелись грядки. Витя и Миша не разбирались в сельском хозяйстве, но смогли узнать картошку, лук, чеснок и укроп. Огород был маленьким, а урожай выглядел скромным. Судя по всему, его хватало лишь на одного человека. У входа в избу стояли несколько самодельных удочек.

Друзья обошли дом с другой стороны. Там, где лес подступал вплотную, стояли простой деревянный стол и табурет, рядом тлела зола в неглубокой костровой яме. Под низким навесом аккуратно лежали поленья, а на них — старый, ржавый, но явно рабочий топор. Чуть поодаль виднелись две небольшие кабинки: туалет и душ. Дверца душевой была распахнута, позволяя разглядеть устройство. Конструкция оказалась продуманной: под крышей стоял бак для воды, которая нагревалась за день на солнце. Пользоваться ею можно было либо через перфорированное дно бака, прикрытое заглушкой, либо через душевую лейку. На стене висела полочка с большим куском мыла, а на гвозде рядом болталось выцветшее полотенце. Снаружи к стене был прибит жестяной рукомойник. От душа до навеса с дровами тянулась верёвка с развешанной для просушки одеждой. На этом скромное хозяйство заканчивалось.

Несмотря на возраст, все постройки выглядели крепкими и ухоженными. Трава вокруг была аккуратно подкошена, и повсюду царил идеальный порядок. Не встретив ни души, Миша постучал в дверь избы. В ответ — лишь тишина. В стене под самой крышей зияло единственное небольшое окно. Витя вскарабкался на плечи к другу и попытался заглянуть внутрь, но в избе стоял непроглядный мрак.

— Есть кто-нибудь? — крикнул Витя, и его голос гулко разнёсся в тишине.

— Какой план? — спросил Миша.

— Будем ждать, — твёрдо ответил Витя, опускаясь на лавку за домом.

— Ладно. Ждём, — согласился Миша, усаживаясь рядом.

— А сколько? — не выдержал он уже через минуту.

— Пока не придёт.

— А с чего ты взял, что он вообще придёт?

— Место ухоженное. Здесь точно кто-то живёт. Тот, кто нам нужен.

Миша, понимая, что спорить бесполезно, лишь пожал плечами. Он разложил на столе печенье, поставил бутылку «Колокольчика» и закурил, задумчиво глядя на лес сквозь табачный дым. Отшельник выбрал невероятно живописное место. Глухомань была полная, и если его целью было скрыться от людей, то эта опушка, зажатая между лесом и рекой, оказалась идеальным убежищем. Завывание ветра в кронах сосен сливалось с шелестом осенней листвы и отдалённым щебетанием птиц. Эта природная симфония успокаивала душу и ласкала слух. Но наслаждался ею один лишь Миша. Виктор же сидел как на иголках, поминутно ёрзая и вздрагивая от каждого шороха.

Просидев так с час, Витя съел все свои припасы и заскучал. Немного помолчав, он поднялся и принялся расхаживать взад-вперёд, скрестив руки на груди. Повисшее в воздухе напряжение всё сильнее давило на него.

— Миш, может, ты поезжай? Я его тут одного дождусь.

— Ты серьёзно думаешь, что я тебя в этой глуши брошу?

— Тебя уже от нетерпения потряхивает, а я до победного буду сидеть.

— Да меня ничуть не потряхивает. Просто я не привык часами на месте торчать.

— Вы кто такие? Чего надо? — раздался за их спинами низкий, но очень чёткий и неторопливый голос.

Друзья переглянулись и почти синхронно повернулись к огороду. Там, облокотившись на забор, стоял старик. Его седые редкие волосы развевались на ветру, выбиваясь из-под поношенной выцветшей панамы. Длинные усы и густая борода, совсем белые, скрывали губы. На нём была светлая крестьянская рубаха навыпуск и тёмные армейские штаны с вытертыми коленями. Вещи были ему явно велики, и рукава рубахи, и штанины были завёрнуты в несколько раз. Контрастом всему выглядели новые фирменные кроссовки. За спиной у старика висела плетёная корзина, полная грибов. В одной руке он сжимал длинный посох из причудливо изогнутого сука, а в другой — револьвер, дуло которого было опущено вниз.

— Глухие, что ли? Кому сказал! Кто вы такие?

— Здравствуйте! Меня зовут Виктор, а это мой друг Михаил. Мы из Кургана. Ничего не тронули, только вас подождали.

— На кой ляд я вам сдался?

— Я пишу книгу об интересных людях. Хочу написать о вас.

— Благодарю за предложение, но вынужден отказаться, — сказал дед, хотя Вите на мгновение показалось, что в его глазах мелькнула искорка интереса. Парень верил в свою способность чувствовать людей.

— Ну что, поехали в Германию? — потирая руки, оживлённо спросил Миша, вызвав этим бурю в глазах у Вити. Впрочем, та так же быстро и утихла.

— Вы из Германии? А говорили — из Кургана, — старик с лёгким недоумением поднял бровь. Револьвер он тем временем убрал в карман штанов, видимо, поняв, что гости не опасны.

— Нет, я из Германии машины пригоняю, а мой друг-писатель, не в обиду будь сказано, весьма посредственный. У нас уговор: если с этой книгой ничего не выйдет, он завяжет со своими писаниями и начнёт наконец нормальные деньги зарабатывать.

Дед ничего не ответил. Молча подойдя к погребку в огороде, он откинул деревянную крышку и вытряхнул туда грибы из корзины. Затем, ковыляя и опираясь на посох, медленно двинулся к рукомойнику и принялся тщательно и неспешно мыть руки. Всё это время он выглядел глубоко задумчивым, уставившись в одну точку. Его глаза то сужались, то расширялись, а борода шевелилась в такт беззвучной речи — казалось, он вёл безмолвный спор с самим собой. Закончив, он вошёл в избу, притворив за собой дверь. Вскоре из трубы под крышей повалил густой дым.

Друзья сидели, не нарушая тишины. Оба боялись словом спугнуть незримую грань между решением хозяина вежливо их выпроводить и позволить остаться. Молчание прервал сам старик, который вскоре вышел на крыльцо и, окинув гостей оценивающим взглядом, коротко спросил:

— Чай будете?

— Будем! — ответили они хором, почти не задумываясь.

— Тогда тащите самовар на стол, мне он не по силам.

Витя направился в избу следом за хозяином. Внутри она оказалась просторнее, чем казалось снаружи. Посередине стояла массивная кирпичная печь, служившая одновременно и лежанкой, и перегородкой, отделявшей прихожую от жилой комнаты. Потолок был низким, Витя почти касался его макушкой. В углу из стены торчали здоровые гвозди, заменявшие вешалки для тёплой одежды, под ней аккуратно стояли валенки и резиновые галоши. Рядом с печкой располагался большой стол, на котором кухонная утварь была сложена в аккуратную пирамиду. Тут же стояла одинокая свечка в подсвечнике — единственный источник света. У дальней стены притулился грубый стеллаж, сколоченный из нестроганых досок. Рассмотреть, что лежало на полках, в полумраке не представлялось возможным. Дед кивком указал на самовар, из которого уже валил пар. Витя потянулся к нему, но старик легонько шлёпнул его по рукам своим посохом.

— Ай! — вскрикнул парень от неожиданности.

— Прихватки бери, — невозмутимо произнёс хозяин, показывая на два толстых лоскута ткани, лежавших рядом.

Неся раскалённый самовар к столу, Витя оценил их назначение. Руки чувствовали жар даже сквозь плотную ткань. Без них он бы неминуемо обжёгся. Вите ещё не доводилось пить чай из настоящего самовара. Хозяин вышел следом, неспешно подошёл к столу и уселся на табурет. Затем он выудил из бездонных карманов штанов три чайные пары, блюдце с вареньем, маленькую скатерть и узелок с пряниками. Велев гостям идти мыть руки, дед на правах хозяина застелил стол скатертью и расставил угощение. Возвращаясь, друзья краем глаза заметили, как старик, сидя на стуле, закатывает левую штанину, обнажая деревянный протез, доходивший до самого колена. Конец протеза был обтянут мягкой накладкой, а крепилась конструкция на ноге системой из самодельных кожаных ремней. Расстегнув застёжки, дед аккуратно прислонил протез вместе с кроссовком к ножке стола и поспешно опустил штанину. Судя по его движениям, он не желал привлекать к этому внимания, и друзья сделали вид, что ничего не заметили, усаживаясь за стол.

Перед ними красовались изящные фарфоровые блюдца с синей каёмкой, на которых стояли вверх дном такие же чашки. Витя разглядел в центре вензель «ИФЗ».

— Что такое ИФЗ? — спросил он.

— Императорский фарфоровый завод. Основан в 1744 году императрицей Елизаветой Петровной в Санкт-Петербурге, — невозмутимо ответил хозяин, разливая чай по чашкам.

Витя заметил, что у старика не хватает нескольких пальцев на правой руке, но та слушалась его поразительно ловко. Ребята последовали его примеру. Вскоре в изящных чашках заалел ароматный чай с тонким ягодным нотками. Рядом на блюдце лежали душистые мятные пряники. Дед пил чай вприкуску, заменяя ими сахар.

— Прошу простить за резкость. Гости у меня — редкость. Позвольте представиться: Куракин Василий Михайлович. А вы, если верно запомнил, Виктор и Михаил? — спросил он, взглядом безошибочно указав на каждого.

— Всё верно, — кивнул Витя. — Василий Михайлович, вы поможете мне написать книгу?

— Слово «помогу» — слишком громко. Я могу рассказать. Спрашивайте — о чём рассказывать?

— О вас. Сколько вам лет, откуда вы родом и как оказались здесь?

— Я родился в 1905 году в селе Богородское. Потом его советы в Красновку переименовали.

— Вы родились в Российской империи? — с нескрываемым удивлением спросил Витя, переглядываясь с другом.

— Да, я сын Российской империи.

— Расскажите мне свою жизнь.

— Целиком? — удивился Василий Михайлович.

— Всё, что сочтёте нужным.

— Постараюсь. Надеюсь, память не подведёт. Мне всё-таки почти девяносто лет. Но прежде чем начать, хочу сказать: я всегда любил свою Родину, какой бы путь ей ни был уготован судьбой.

Василий Михайлович устроился поудобнее. Миша приготовился слушать, разинув рот, он всё ещё не мог прийти в себя от осознания возраста старика. Витя же раскрыл блокнот и приготовил ручку.

Василий Михайлович долго сидел в тишине. Его взгляд, устремлённый вдаль, бегло скользил по лесным окрестностям, а губы были плотно сжаты. В этот момент он напоминал человека, пробывшего в долгом уединении и наконец готового обрести дар речи.

Глава 4. Детство

Мальчик родился в очень знаковый и тяжёлый день для своей страны — 9 января 1905 года. В те годы, в Санкт-Петербурге существовала официальная организация под названием «Собрание русских фабрично-заводских рабочих г. Санкт-Петербурга», которую возглавлял священник Георгий Гапон. На одном из ключевых заводов города, Путиловском, где производились такие важные виды продукции, как паровозы, вагоны, бронепоезда и артиллерийские орудия, произошло увольнение рабочих, требовавших в том числе повышения заработной платы. Георгий Гапон вместе с единомышленниками был крайне возмущён таким положением дел и призвал к немедленной мирной демонстрации. Увольнение этих бедолаг, конечно же, не было ключевой причиной, поводов, по мнению рабочих, было предостаточно, и это увольнение стало лишь последней каплей, переполнившей чашу. Целью демонстрантов было массовое шествие к стенам Зимнего дворца для подачи петиции лично в руки императору Российской империи Николаю II. Многие из демонстрантов верили, что император может быть не в курсе реального положения дел.

Утром 9 января больше сотни тысяч рабочих с семьями, иконами, царскими портретами и хоругвями вышли к Зимнему дворцу. Власти, видя в этом угрозу, ввели войска и перекрыли центр города. На подступах к дворцу — у Нарвских ворот, на Дворцовой площади, у Троицкого моста — войска открыли огонь по демонстрантам. В тот день было убито больше ста человек, и ещё несколько сотен были ранены.

Именно в этот кровавый день, в двух тысячах километров от столицы, у местного кулака Михаила Ивановича Куракина родился сын Вася. У Михаила Ивановича и его супруги Ольги Ивановны уже был сын Фёдор, которому на момент рождения Васи исполнилось семь лет. Вася рос в заботе и любви, которой окружили его родители. Как часто бывает, люди не помнят своё детство до определённого возраста, лишь короткие обрывки, которые, словно диафильм, прокручиваются в голове, составляя общую картину. На всех своих картинках и воспоминаниях лет до шести Вася помнил лишь хорошее. Отец учил его рыбачить, собирать грибы, брал с собой на охоту, несмотря на явное материнское недовольство из-за возраста. Но Михаил Иванович был твёрдо уверен, что будущее мужчины определяется навыками и умениями, заложенными ещё в детстве.

Они жили в небольшой деревне с красивым названием Богородское. Здесь же жили отец Михаила Ивановича, его дед и прадед. Население деревни колебалось в районе ста человек, и все они работали у местного барина, коим и был отец мальчика Васи. В собственности Михаила Ивановича были большая лесопилка, коровник и огромное сельское хозяйство, где выращивались фрукты и овощи как для собственного потребления, так и на продажу. На реке раньше стояла мельница, но она оказалась заброшена ещё когда отец Васи был таким же маленьким, как и его сын сейчас.

В городе, в его самом престижном центральном районе, у Куракиных был кирпичный двухэтажный дом, в котором они никогда не жили. Первый этаж был разделён на два помещения: в одном располагался трактир, в другом — магазин сельской продукции, а на фасаде красовалась табличка: «Куракинъ и сынъ». Эта табличка была неизменной уже около ста лет, она имела историческую семейную ценность для семьи, её реставрировали, подкрашивали, но никогда не меняли. На втором этаже дома жил и работал управляющий с женой — племянник Михаила Ивановича — Александр.

У отца Васи был старший брат, который жил в Санкт-Петербурге и был весьма успешным дельцом. Но вся его жизнь была занята работой, и времени на сына, в отличие от Михаила Ивановича, для которого дети и жена были смыслом жизни, у него не было. Жизнь в большом городе имеет совершенно другой ритм, и если хочешь поспеть за всем — нельзя отставать. Вследствие этого отношения с сыном у брата Куракина не сложились, и чтобы парень не пропал, он договорился устроить его в лавку к брату. Александр очень уважал Михаила Ивановича за его ценности, крепкую хватку и острый ум, а ещё ему нравилась его прямолинейность. По его мнению, в Петербурге элита скрывается за масками, за которыми невозможно разглядеть истинное лицо человека, в отличие от этих мест. Поэтому предложение Михаила Ивановича стать управляющим трактира и магазина было принято без долгих раздумий.

Вася с Федей и родителями ездили в город раз в месяц. Они до безумия любили эти поездки. Неспешное приключение в повозке с родителями в город, который для детей казался чем-то необычным и большим, а ещё они обязательно покупали там сладости. Вася очень любил сахарные петушки на палочке и пряники, а также они всегда приобретали игрушки. Главной же целью таких поездок, конечно, было подведение итогов работы лавки. Михаил Иванович подолгу сидел в кабинете с Александром, сверяя цифры, обсуждая стратегию. В конечном итоге он забирал выручку, оставляя зарплату управляющему и сотрудникам.

В те годы в городе уже был телефон, частично присутствовала электрификация, а в самой Российской империи начали появляться автомобили. Когда Вася был ещё совсем маленьким, примерно в 1910 году, родители, оставив Васю дома, вместе с Федором ездили в Санкт-Петербург к брату отца на юбилей. Там они впервые увидели автомобиль и покатались на нём. Брат Васи пришёл в восторг и долго пытался уговорить отца купить такое чудо техники, но Михаил Иванович лишь отмахнулся. Во-первых, он не был сторонником всего новомодного и привык жить по-старинке, как и его отец. А во-вторых, в их деревне проехать на автомобиле было просто невозможно, даже в городе дороги, в отличие от столицы, были грунтовыми и не приспособлены для чуда технологического прогресса, не говоря уже об отсутствии мастерских и запасных частей. Вася узнал про автомобили по рассказам брата.

Первые смутные воспоминания у Васи начинаются примерно с 1912 года, когда он начал проявлять интерес к происходящему вокруг, хотел узнать, кто они, чем занимаются, как выглядит их хозяйство. Круг общения ребёнка был ограничен теми людьми, с которыми он так или иначе пересекался чаще всего, а таких было немного.

Трофим Петрович был смотрителем за домом. Мужчине лет пятидесяти, он выглядел намного старше своего возраста. У него были густые чёрные волосы, густые брови, настолько, что казалось, будто глаза прячутся за ними. В его обязанности входили покос травы, вынос мусора, уход за лошадьми Михаила Ивановича, растопка печи и бани. Именно Трофим Петрович возил семью Куракиных в город. Он был неразговорчивым и жил в домике напротив. Мальчику Васе всегда было жалко Трофима Петровича, он видел, что большинство селян сторонилось его, не желая общаться, а за глаза называло «цепным псом». Что это значило, ребёнок не понимал. Васе казалось, что у него и смотрителя были хорошие отношения.

Одним утром Вася вышел на крыльцо и увидел, как Трофим Петрович, сидя на ступеньках, что-то мастерил. Мальчик подошёл ближе, пытаясь разглядеть.

— Доброе утро! — прозвучал звонкий детский голос, нарушивший утреннюю тишину и заставивший смотрителя вздрогнуть.

— Доброе утро! — ответил Трофим Петрович и торопливо схватил лежавшую рядом метлу, принявшись спешно подметать двор.

— Что вы такое делаете? — с неподдельным любопытством спросил Вася.

— Подметаю, — ответил смотритель.

— Да нет же, я про то, что у вас в кармане, — сказал мальчик, указывая на старый потрёпанный зипун.

— А! Вот, держи. — Трофим Петрович протянул мальчику маленькую деревянную уточку.

— Что это?

— Свистулька. Дунь в хвост.

Вася дунул, и уточка издала звук, оживая в детских руках. Мальчик заулыбался, а смотритель махнул рукой, разрешая оставить себе.

— Трофим Петрович, нужно траву покосить до обеда, — сказал Федя, который на мгновение выглянул из дома, после чего растворился в сенях, захлопнув дверь и не дожидаясь ответа.

Брату Васи к этому моменту было уже пятнадцать, и отец поручал ему всё больше задач, вводя в курс дела. Они часто уходили с утра пораньше, а возвращались вечером. Васю с собой они не брали, и он особо не вникал, что и как устроено. Но с взрослением в нём пробуждался интерес к происходящему вокруг.

— Почему он вам указывает? — удивлённо спросил мальчик у смотрителя.

— Так ведь он барина сын, как и вы, а я вам служу. Вот и приказывает.

— То есть я тоже могу вам приказывать? — задумчиво спросил Вася.

— Можете, но указы барина, вашего батюшки, для меня главнее.

— Научите меня делать такие свистульки.

— Ваш брат велел траву косить, — развёл руками Трофим Петрович.

— Но ведь не отец. Значит, я могу отменить его указ?

— Наверное, да. Не знаю, — задумчиво ответил смотритель.

Трофим Петрович отложил косу и сел на ступеньки крыльца рядом с Васей. Он достал ещё одну заготовку и небольшой ножик, принявшись аккуратно строгать дерево и комментируя свои действия под любопытным взглядом мальчика.

— Это ещё что за дела?! Почему трава не покошена? — возмущённо сказал Федя, который переоделся и вышел на крыльцо.

— Ваш брат велел научить свистульку делать, — попытался оправдаться смотритель.

— Ты что, окаянный! Совсем ополоумел?! Ты указы Михаила Ивановича под сомнение ставить будешь?!

— Господь с вами, я не знал!

— Бегом, пока отец не вышел! — прикрикнул Федя.

Трофим Петрович спешно схватил косу и устремился выполнять указание, оставив Васю в противоречивых чувствах. Мальчик впервые столкнулся с такой ситуацией и не понимал, как ему реагировать и поступать. Внутри появилось неприятное колющее чувство, доселе ему незнакомое.

В доме Куракиных работала пожилая женщина, Евдокия Павловна. Маленькому Васе всегда казалось, что ей лет сто, не меньше. Она была невысокого роста и носила объемное черное платье с белым чепчиком, из-за чего казалась больше вширь, чем ввысь. Васе было тяжело выучить ее имя, а потому он называл ее баба Дуня.

Баба Дуня следила за порядком в доме, отвечала за стирку и готовку. Со своими обязанностями она справлялась на ура. Ей было дозволено привлекать в случае необходимости того, кого она считала нужным. Когда Вася был маленьким, баба Дуня часто сидела с ним и гуляла, а потому отношения между нянчившей мальчика с первых дней и пожилой женщиной были особенными и теплыми.

Вася часто удивлялся, как она может, словно по щелчку, меняться. Это заключалось в ее отношении к остальным селянам. Баба Дуня была крайне улыбчива, а ее голос звучал бархатно-мягко, когда она говорила с четой Куракиных. Но стоило ей начать давать указания своим помощницам, тон понижался, в речи зачастую проскакивал мат, а взгляд становился как у демона из преисподней. Она могла стукнуть полотенцем по голове особо нерасторопных или медлительных. В такие моменты маленький Вася пугался ее и сторонился. Как ни старалась баба Дуня скрыть это, мальчик все же был свидетелем нескольких таких разносов. Как-то раз, бесшумно зайдя со двора, он услышал знакомый крик с кухни.

— Дура криворукая! Я тебе, окаянная, что сказала? — голос бабы Дуни был наполнен яростью. Раздался щелчок, и женский крик наполнил стены пустого дома.

— Это зачем так? — поинтересовался маленький Вася, застав, как его няня бьет скалкой юную девушку, пытавшуюся безуспешно закрываться руками.

— Василий Михайлович? Вы разве не с отцом и братом на лесопилке? — удивленно спросила баба Дуня, медленно опуская руку со скалкой.

— Нет. Зачем вы ее бьете? — удивленно спросил мальчик.

— Криворукая она. Белье чистое на пол уронила.

— За белье?! Я бы попросил вас больше так не делать, — решительно сказал Вася. Девушка, сидевшая на полу, сориентировалась очень быстро, сложив белье в таз.

— Спасибо! — прошептала она, пробегая мимо мальчика на улицу.

Евдокия Павловна была крайне недовольна вмешательством в свои педагогические методы, но перечить сыну барина она не имела права. Все, что ей оставалось — стиснуть зубы и вежливо кивнуть.

Работа в доме считалась на порядок легче и престижнее, чем в поле, коровнике или на лесопилке. Евдокия Павловна часто привлекала для обучения и помощи свою внучку Варвару. Варя — девушка шестнадцати лет, стройная, красивая, с большими глазами и пухлыми губами, которые переливались на солнце, словно персики. Во всяком случае, именно такой она осталась в памяти Василия Михайловича. Ее улыбка сводила мальчика с ума, и каждый раз, когда их взгляды пересекались, она смущенно отводила глаза в сторону.

Евдокия Павловна неспроста все чаще и чаще брала внучку в помощь. Своим старым и очень хитрым взглядом она видела, как на Варю смотрит сын барина. Будучи женщиной неглупой, баба Дуня прекрасно понимала, что Куракин никогда и ни за что не допустит столь неравного брака для сына, но небольшой лучик надежды породниться у нее все же был. Тот факт, что ее Варя была давно влюблена в конюха, а на мальчика, который моложе ее в два раза, она даже внимания не обращала, лишь злил Евдокию Павловну. Каждый день на Варе были все новые синяки. Несмотря на то что они появлялись на руках и ногах, в тех местах, где сразу и не разберешь, они все же нет-нет, да и попадали на всеобщее обозрение. Оправдания каждый раз были разными: то Варя упала с кровати, то споткнулась. Казалось, что у бабы Дуни есть целый список причин для появления побоев и ссадин. На самом деле это были следы воспитательных бесед, которые проходили в их доме каждый вечер перед сном. Евдокия Павловна пыталась силой вбить неразумной, по ее мнению девке, понятие выгодной партии, которой с бедняком-конюхом, никогда не будет.

Одним словом, маленький Вася испытывал к бабе Дуне очень противоречивые чувства. С одной стороны, лично к нему она была добра, но ее отношение к окружающим, не входящим в семью Куракиных, пугало мальчика.

Еще одним человеком, с которым мальчик Вася проводил время, был старший по лесопилке — Матвей.

Матвей — крепкий мужчина средних лет, твердый, уверенный в себе, способный ответить за любое слово и любой поступок. Мужики, работавшие у него, побаивались его, понимая, что невыполнение плана повлечет не только штрафы, но и физические наказания, которые не были регламентированы Куракиным и являлись личной инициативой Матвея.

Он учил мальчика работать разными инструментами, такими как пила и колун. Учил, как отличить хорошее дерево от плохого. Он же упаковывал доски для купца Смольянинова, которого Вася никогда не видел. Раз в месяц от него приезжали люди из города, которые привозили пустые телеги, а груженые забирали, оставляя деньги.

В один день мальчик провел время на дворе, выполнив ту небольшую и легкую работу, что была поручена отцом, а вечером за ужином состоялся разговор с родителями. Это был важный разговор, который ознаменовал начало нового этапа в жизни маленького Васи. Мальчик помыл руки и прибежал к столу, где сидели родители и брат, баба Дуня с Варей заканчивали сервировку. Очень скоро на столе появились свежий хлеб с маслом, вареный картофель и соленья. Вася сел, но не успел он начать есть, как отец завел разговор.

— Сын, как ты заметил, я учу твоего брата всему, что умею сам. Когда я состарюсь или когда умру, он будет вести хозяйство и возьмет бразды правления в свои руки.

— Да, папенька. На все воля твоя, — покорно сказал Вася, кивнув головой.

— В хозяйстве править будет Федор. Тебе я уготовил другую участь. Со следующей недели ты начинаешь учиться. В город приехал выпускник духовной семинарии из столицы. За плату он будет учить тебя. Когда тебе исполнится двенадцать, ты уедешь в столицу к моему брату и будешь учиться в гимназии, получая образование. После чего мой брат даст тебе хорошую работу.

— Хорошо, — с грустью в голосе кивнул Вася, который не был приучен перечить отцу.

— Что за тон? Тебе не нравится участь?

— Что вы, очень нравится. Я благодарен, просто не ожидал, — ответил Вася, натянув улыбку.

Улыбка была принята за одобрение, и после слов главы семьи начался ужин.

Маленький Вася был крайне расстроен. Судьба, которую уготовил отец, была ему совершенно не по нраву. Ему нравилось Богородское, и он хотел бы прожить здесь всю жизнь. Вася был более мягким и добрым в отличие от Федора, который отличался решительностью и рассудительностью. Брат по характеру был ближе к отцу, и это послужило ключевым фактором для принятия решения. Михаил Иванович хотел как лучше для каждого из своих сыновей и был убежден в правильности своего выбора, даже если дети не разделяли его взглядов. Во многом он был совершенно прав.

Каждое воскресенье семейство Куракиных ездило на службу в соседнее село — Никольское. Никольское по сравнению с родным Богородским казалось маленькому Васе очень большим, а на деле же в нем проживало почти тысяча человек. Ближайшая церковь была именно там, в двух часах езды.

Куракины наряжались в свою лучшую одежду, брали перекус, милостыню, икону из дома и отправлялись туда. Службу вел лично настоятель храма — отец Иоанн. Высокий старец с седой бородой, длинными черными волосами и очень добрым взглядом. Каждый раз Вася слушал его с широко раскрытыми глазами. Тембр голоса отца Иоанна был спокойным и ровным, у мальчика создавалось ощущение, что он плывет в лодке по большому озеру, в котором нет ни ветра, ни волн, лишь успокаивающая душу тишина. После службы, пока отец говорил с какими-то людьми, маленький Вася любил рассматривать иконы. Внешне он знал их наизусть, но не по именам. Вот и сейчас он стоял перед большой и красивой иконой с худым старцем, пытаясь по его глазам понять те чувства, которые тот испытывает.

— Дитя, часто вижу тебя у Николая Чудотворца, — послышался голос отца Иоанна за спиной.

— Это моя самая любимая икона, — ответил мальчик.

— Расскажу тебе, дитя, интересную историю из мирской жизни Николая. Он родился в III–IV веке в богатой семье, но, несмотря на это, всегда проявлял сострадание ко всем людям, вне зависимости от их социального статуса. В то время жил мужчина, чье имя неизвестно, у него было три дочери. Он разорился, и в их семье не осталось приданого, чтобы выдать девушек замуж. Мужчина отчаялся и даже хотел отдать их в публичный дом, но об этом случайно узнал Николай. Ночью он подбросил в их дом через окно три мешочка с золотом. Это спасло девушек от позора и обеспечило им будущее. Будущий святой мог бы стать светским аристократом, но предпочел раздать свое наследство нуждающимся. Это история о том, как человек, имея все материальные блага, выбирает путь служения Богу и людям, — закончил отец Иоанн и протянул мальчику пряник.

— Как здорово! — восхищенно сказал Вася, но настоятель лишь улыбнулся и, перекрестив мальчика, поспешил в алтарь.

По дороге домой Михаил Иванович сообщил сыну, что со следующей субботы у него начинаются уроки. Семинарист будет приезжать к нему каждую субботу, они будут заниматься весь день, после чего Вася будет получать домашнее задание на неделю до следующих выходных. В те выходные, когда они ездят в город, занятия будут проходить в доме семинариста. Отец Васи уладил все вопросы и внес оплату.

Следующая неделя пролетела незаметно, ее можно было охарактеризовать как последнюю неделю детства в жизни маленького Васи. В субботу рано утром на пороге дома оказался молодой парень лет двадцати с небольшим. Он был стройным, гладковыбритым, с короткими волосами, которые были аккуратно уложены набок. Черный костюм сидел как влитой, лакированные ботинки блестели, в его руке были котелок, снятый на пороге, трость и коричневый кожаный саквояж. Михаил Иванович привел Васю для знакомства, мальчик выглядел растерянным.

— Добрый день! Меня зовут Иннокентий Платонович, выпускник духовной семинарии города Санкт-Петербурга. Как к вам могу обращаться? — голос мужчины был звонким и громким.

— Василий Михайлович, — немного растерянно сказал мальчик.

— Василий Михайлович, очень приятно! Мы с вами в течение ближайших трех лет будем готовиться к поступлению в гимназию. Мы будем усиленно изучать четыре дисциплины: чтение и Закон Божий — это наш главный предмет. Учить будем по Часослову — богослужебной книге на церковнославянском языке. Чистописание. Арифметику, включая четыре действия: сложение, вычитание, умножение, деление. И азы французского языка. Сейчас я подготовлюсь, и через десять минут мы приступим.

Михаил Иванович показал Иннокентию Платоновичу комнату, где их с Васей никто не потревожит, и, велев сыну учиться вдумчиво и внимательно, ушел с Федором заниматься делами. Мальчик, скромно переступая с ноги на ногу, принялся за занятия. Он не имел представления, что это такое — учиться. Одно дело — смотреть, что делает отец по хозяйству, запоминать и повторять, а тут — что? Волнение отступило сразу, стоило лишь Иннокентию Платоновичу начать. Он очень интересно рассказывал, делая остановки, чтобы убедиться, что его подопечный все понимает. А еще молодой учитель очень тонко чувствовал моменты, когда мальчику требовался перерыв, и давал его.

Вася даже не заметил, как пролетел весь день. Под вечер Иннокентий Платонович дал задание на неделю, оставил привезенные с собой книги и тетради. Мальчик остался с полным пониманием того, что учиться ему нравится. Волнение от разговора об образовании начало развеиваться, уступая место предвкушению от занятий. Михаил Иванович был только рад услышать, как Вася взахлеб рассказывает про свой день. Мудрый мужчина в очередной раз убедился, что не прогадал, и каждый находится на своем месте.

На следующих выходных чета Куракиных планировала выезд в город. Это был первый раз, когда Вася был сам не свой. Внимание на это обратила и матушка, которая решила поинтересоваться у сына, что его тревожит. Оказалось, что мальчик, который каждое утро помогал отцу и брату по мере своих возможностей, а по вечерам тщательно готовился к следующей встрече с учителем, переживал из-за отмены занятия. Ольга Ивановна успокоила Васю, сообщив, что Михаил Иванович предусмотрел и это. Занятие состоится в доме Иннокентия Платоновича, который согласился раз в месяц принимать Васю у себя дома. Радости маленького ученика не было предела.

Утром баба Дуня сообщила, что Трофиму Петровичу нездоровится и в город их повезет конюх Петя. Тот самый, который до безумия нравился ее внучке Варе. Петя — молодой парень, ничем не примечательный, в обычной одежде и затертых сапогах. Его лицо показалось Васе глупым. Почти всю дорогу он вглядывался в него, пытаясь понять, что такая красивая девушка, как Варя, нашла в нем, но так и не смог найти ответа на этот вопрос. Помимо необразованности и отсутствия манер, говор Пети сильно резал слух. Он умудрялся картавить и шепелявить одновременно. А еще Вася был убежден, что конюх в курсе о симпатии девочки. Он понял это по недовольному взгляду, которым Петя окинул мальчика еще во дворе дома в Богородском, но сказать что-то, конечно же, не решился.

Вася проснулся от того, что стук копыт лошадей стал звонким, возвестив о прибытии в город. Иннокентий Платонович жил в двухэтажном деревянном доме на окраине города. Бывать в этих краях мальчику не приходилось, и он впервые столкнулся с неприятной на вид картиной. Люди на улице были одеты заметно хуже, чем в центре, даже хуже, чем простые работяги в их деревне. Многие были пьяны, и их не смущали даже патрулирующие улицы жандармы. Слышался мат, а в воздухе витала целая гамма неприятных ароматов, заставивших Васю закрыть нос рукой и сморщиться. Михаил Иванович тоже не был впечатлен увиденным. Он сказал, что через месяц попросит учителя прибыть в свою лавку для занятий. Сегодня же у него было назначено сразу несколько важных встреч, и переиграть он уже ничего не мог.

Повозка остановилась около дома с деревянной дверью. Вася постучал, и дверь открыл Иннокентий Платонович. Он, как и в прошлый раз, был аккуратно одет, несмотря на то что был ранний час, а одежда на нем была домашняя, он был причесан, бодр, белая рубашка и галстук были аккуратно выглажены. В руках он держал черный пиджак, который накинул на себя уже после того, как открыл дверь. Вася поздоровался с учителем и, махнув рукой отцу, вошел внутрь. Внутреннее убранство дома было под стать району, в котором они находились. Половицы скрипели, обои на стенах частично отсутствовали, шкаф в прихожей был без дверей. Сразу около входа была лестница, ведущая на второй этаж. Ступени на ней обшарпались, а какие-то и вовсе были сломаны. Несмотря на печальную картину, Вася оценил для себя порядок в доме. Все вещи лежали на своих местах, полы были чистые, но все это меркло в общей разрухе.

— Когда я первый раз зашел сюда, у меня был такой же взгляд, как у вас, — сказал Иннокентий Платонович, словно читая мысли ребенка.

— Я просто осматриваюсь, — попытался сгладить неловкость Вася.

— Любить комфорт — это нормально. Поверьте, я сам чувствую себя здесь не в своей тарелке и не обустраиваюсь, потому что планирую в скором времени переехать в какой-нибудь особняк в центре, — сказал учитель и улыбнулся, потирая руки. Что-то в его улыбке показалось Васе пугающим, но он не подал виду.

Учитель со своим подопечным поднялись на второй этаж, где в одной из комнат уже был подготовлен стол с двумя стульями, лежали учебники и книги. В глаза мальчику бросились две открытые книги с кучей заметок, написанных от руки. Иннокентий Платонович поспешил убрать их.

— Могу я поинтересоваться? — скромно спросил мальчик.

— Конечно!

— Что это за книги и почему вы пишете в них? Папенька говорил мне, что портить книги нельзя.

— Это очень интересные книги. «Что делать?» Владимира Ленина и «Капитал» Карла Маркса. Заметки я в них пишу, чтобы не упустить свои мысли. Мы вместе затронем их, обязательно, обещаю, но чуть позже. К ним нужно быть готовым, так сказать, созреть.

Вася пожал плечами, и они приступили к занятиям. Иннокентий Платонович не любил сидеть на месте, Васе даже иногда казалось, что делать это ему тяжело. Он ходил по комнате, размахивая руками в такт своим словам. Учитель обладал даром внушения и убеждения. Хотелось безоговорочно верить всем его словам. Не успели они приблизиться к первому перерыву, как в дверь на первом этаже раздался сильный глухой стук. Кто-то пришел. Иннокентий Платонович велел мальчику ждать его, а сам поспешил вниз. Любопытство Васи взяло верх, и он подошел к краю лестницы, встав так, чтобы его не было видно, но сам он мог видеть происходящее внизу.

— Почтение! — сухо сказал гость. Его голос был басистым и очень громким. Из-за того, что он стоял за порогом, Вася не видел этого человека.

— Мы же договаривались на завтра. Почему сегодня? — возмутился Иннокентий Платонович, озираясь по сторонам.

— Завтра я не могу. Мне нужно передать письмо и рассказать про следующую неделю.

— У меня ученик.

— Я не займу много времени.

— Ну хорошо, только тихо. Сейчас дам ему задание и приду на кухню.

Иннокентий Платонович отошел в сторону, и Вася увидел широкоплечего мужчину с густыми усами. На нем была форма моряка. Вася раньше не видел настоящих моряков вживую, он смотрел на него зачарованным взглядом, находясь под впечатлением. В реальность его вернул щелчок замка. Мальчик вспомнил, что он занимается столь постыдным делом, как подглядывание, и поспешил в комнату, усевшись за парту в тот момент, когда Иннокентий Платонович вошел в комнату. Он сообщил, что к нему пришли по работе и ему нужно отлучиться на несколько минут. Учитель положил перед мальчиком книгу, велев читать, после чего взял одну из книг со стола и пошел вниз. Не успел он спуститься по лестнице, как Вася был уже тут как тут. Мальчик вжался в перила, пытаясь подслушать происходящее внизу из любопытства. Но разговор почти не был слышен, лишь обрывки отдельных фраз, которые никак не хотели выстраиваться в общую картину, а спуститься чуть ниже он не мог. Лестница, в отличие от пола на втором этаже, сильно скрипела и непременно выдала бы его. Все, что мальчик смог понять по-своему, это лишь то, что Иннокентий Платонович, как и моряк, состояли в каком-то тайном обществе. Они иногда встречались в разных местах и что-то обсуждали, а еще какой-то «немец» давал им за достижение какой-то цели деньги. Вася так и не понял, «немец» — это национальность, должность или прозвище. Разговор прервался, и гость поспешил удалиться, а учитель вернулся к своему ученику, который послушно сидел за столом, вглядываясь в книгу.

Занятие прошло достаточно быстро. Уже вечером, когда на улице начинало смеркаться, за Васей приехал отец, закончивший свои дела. Мальчик попрощался с учителем и, получив напоследок задание на неделю, поспешил к семье. Что-то показалось ему странным: он не сразу заметил, что все, кроме угрюмого конюха, буквально светились от радости, которой поделились и с Васей.

— Василий, у меня есть хорошая весть, — начал Михаил Иванович, делая паузу, которая лишь раззадорила мальчика.

— Да, папенька.

— Я получил телеграмму от брата из Санкт-Петербурга. Очень скоро в столице намечаются гуляния в честь празднования 300-летия династии Романовых. Мы поедем в столицу, я уже купил билеты на поезд.

Новость вознесла Васю на седьмое небо от радости. Мальчик отсчитывал дни до поездки, собирая вещи. В историческом масштабе это всего лишь дата, день, мгновение, а в жизни маленького мальчика из глубинки это событие стало самым радостным и памятным воспоминанием. Он прилежно учился, делал задания, помогал брату с отцом по домашним делам, а сам мысленно ждал заветный день. Последнюю ночь перед поездкой он плохо спал, эмоции переполняли, но все же он его дождался.

Утром у входа стояла повозка, в которую Трофим Петрович вместе с пастушком носил чемоданы и сумки. Их было так много, что казалось, словно Куракины едва ли не переезжают. Михаил Иванович дал последние указания Евдокии Павловне, после чего сел к семье, и повозка тронулась, унося путешественников вдаль от родного Богородского, скрывая его за деревьями.

Куракины прибыли на железнодорожный вокзал к моменту, когда на платформе уже стоял поезд. Он то и дело издавал тяжелые вздохи, выпуская пар, вызывая у Васи ощущение, что они опаздывают, а поезд вот-вот уедет без них. Но его страхи ушли, сменившись ликованием, в тот момент, когда он переступил порог их купе.

В те годы Транссибирская магистраль выглядела настоящим чудом инженерной мысли, она являла технологический прогресс во всей его красе, сокращая путь длиной в несколько тысяч километров до четырех с половиной дней. Михаил Иванович не поскупился, выкупив билеты в первый класс скорого поезда №1/2 — это был самый быстрый и престижный поезд на магистрали, его состав состоял исключительно из вагонов первого и второго класса. Обычно люди с достатком Куракиных предпочитали второй класс, в нем были купе с жесткими полками, устланные мягкими и весьма тонкими матрасами. Стоимость же билета во втором классе составляла около 45 рублей — это были немалые деньги, примерно столько же стоили 700 килограмм зерна. Михаил Иванович, будучи экономным и расчетливым человеком, крайне нелюбившим дорогие и ненужные покупки, в этот раз поступил наперекор своим принципам, руководствуясь правилом: «живем один раз», к слову, это была любимая фраза его брата, и выкупил первый класс.

Купе было шикарным! Оно подчеркивало статус, а каждая деталь в нем была настоящим искусством. Темно-синие тона, обилие дерева, всюду гербы Российской империи с позолотой, койки — хотя койками их назвать даже язык не повернётся, скорее диваны, не иначе. Билет в первый класс стоил 90 рублей. 90 рублей! Вы только вдумайтесь! На эти деньги можно было купить одну, а то и двух лошадей. Это при том, что в стоимость билета входило лишь купе, а питаться предлагалось в вагоне-ресторане, слово «ресторан» здесь было не просто дань традиции, это был самый что ни на есть настоящий ресторан, с кожаными креслами, массивными столами, официантами. Когда чета Куракиных отправилась на обед, нарядившись в свою лучшую одежду, купленную специально к столь важной поездке, то, уже сидя за столом в ожидании своего заказа, они смогли ощутить не только изумительную атмосферу, но и почувствовать себя частью высшего общества. Поезд был проходящим, и люди, которые сидели в ресторане, ехали издалека. Здесь были сплошь политики и состоятельные купцы. Кто-то один, кто-то с семьями. Элита общества. Не было ни малейшего сомнения, что цель их поездки была такая же, как у Куракиных.

Всю поездку маленький Вася находился под впечатлением. Он зачарованно смотрел в окно, на лес, на поля, на небольшие деревни, которые стремительно пролетали мимо. На их пути было и несколько больших городов. По вечерам, лежа в кровати и ощущая легкие успокаивающие покачивания, мальчик смотрел на двуглавого орла с широко раскрытыми крыльями и ощущал себя под его защитой, словно птица раздвинула их, чтобы оградить его семью от всех невзгод этой жизни. Уже тогда он понимал, что эту поездку он не забудет никогда.

Когда Куракины прибыли в Санкт-Петербург, на платформе их встречал лично Федор Иванович. Он отложил все свои дела, чтобы лично поприветствовать брата с семьей. С годами Федор Иванович, вечно суровый и погруженный в рабочие дела, стал сентиментальнее. Было видно, как он жалеет, что, находясь в вечной погоне за прибылью, упустил самое главное — свою семью. Он крепко приобнял брата, поцеловал руку Ольги Ивановны и крепко сжал руки Васе и Феде, пока носильщики укладывали на тележку скарб Куракиных. У входа в вокзал стоял черный Renault 40 CV. Федор Иванович очень хотел купить себе именно такой автомобиль по той причине, что похожим владел император Российской империи Николай II Романов. Автомобили в то время стоили очень дорого, однако столичного предпринимателя это не остановило, как и то, что даже с его шикарными доходами следовало бы купить что-то скромнее. Федор Иванович взял заём, чтобы не выводить деньги из дела, и купил автомобиль, который обошелся ему в 13 000 рублей, при том что большинство его бизнес-партнеров с подобным доходом владели автомобилями марки «Руссо-Балт» стоимостью 5000 рублей.

Автомобиль затарахтел и тронулся в сторону дома Федора Ивановича. Они не стали ждать, пока носильщик переложит вещи в повозку слуги Федора Ивановича. Машина, рыча и потряхиваясь, ехала по улицам города. Пока взрослые обсуждали последние политические новости в жизни империи, мальчики, вжавшись в окна, с любопытством разглядывали людей, дома, улицы и другие машины.

Внезапно перед автомобилем вырос городовой, появившийся из ниоткуда. Он свистнул в свисток и замер перед машиной с высоко поднятым жезлом. Автомобиль послушно остановился. Вася обратил внимание, что люди в форме останавливали не только автомобили, но и всех людей, которые шли по тротуарам и проезжей части. Улица очень быстро замерла, наступила кратковременная тишина, которая очень скоро была нарушена приближающимся шумом движущейся колонны из пяти быстро приближавшихся автомобилей.

— Смотрите! — привлек внимание детей Федор Иванович.

— Что это? — удивленно спросил Вася.

— Первые три машины — охрана, как и последняя машина, а в середине — наш всемилостивейший государь.

— Николай Александрович, — прошептал Федя Васе.

Дети смотрели вперед с замиранием сердца. Когда колонна проезжала перед ними, большинство мужчин на тротуарах сняли шапки, некоторые кланялись, женщины приседали в реверансе. Слышались возгласы «Ура!». Колонна пролетела быстро, но маленький Вася увидел Его. Казалось, что мир замедлился на мгновение, давая возможность мальчику рассмотреть императора. Вася, видевший своего кумира лишь на портретах, пришел в неописуемый восторг, от императора буквально веяло достоинством, спокойной силой и неоспоримым авторитетом, а особая энергия, наполнившая улицу, ощущалась даже на расстоянии. Как только колонна скрылась за поворотом, городовой, стоявший перед автомобилем, отошел на тротуар, махнув рукой и разрешая продолжить движение.

Федор Иванович жил в районе Пески, имея в собственности двухэтажный кирпичный дом, на который он очень долго копил, вложив в него часть заработанных средств, а часть — из полученного от отца наследства. Пески считался районом для состоятельных жителей столицы, здесь селились богатые помещики и чиновники, здесь было много новых, комфортабельных особняков.

Вася был впечатлен домом, у которого остановился автомобиль. На крыльце около массивной деревянной двери стоял седой, худой и высокий мужчина, который сдержанно поприветствовал гостей и хозяина, отворяя дверь. Первый этаж, за прихожей, был разделен на несколько зон: обеденная, состоявшая из длинного стола, накрытого угощениями, с красивыми резными ножками и десятком элегантных стульев, стол стоял рядом с камином из цветного мрамора, над которым стояли часы и несколько семейных фотографий. В дальнем углу комнаты была зона для музицирования с черным и блестящим роялем фирмы «Беккер». Паркет был покрыт персидскими коврами, на стенах висели массивные картины, на одних были пейзажи, на других изображены люди. На высоком потолке висела потрясающая люстра из хрусталя, а в нос ударил приятный запах табака и кожи, перебиваемый ароматом, исходящим от горячей еды. У стола суетились две женщины, заканчивая сервировку.

Штат Федора Ивановича был невелик по местным меркам: две горничные, повар и швейцар. От водителя предприниматель, любящий ездить за рулем самостоятельно, отказался. Он показал гостям их комнаты на втором этаже. Убранство в них было таким же шикарным и дорогим, как и на первом этаже. Преобладало дерево, кровати с балдахинами и высокими спинками. В будуаре бывшей жены остался туалетный столик с трюмо, изящные безделушки, шелк и атлас. В спальне хозяина, которая была самой большой комнатой на втором этаже, в глаза Васи бросился большой шкаф во всю стену, в котором, через стеклянные дверцы, была видна библиотека из сотен книг и набор фарфоровых статуэток и посуды «Императорского фарфорового завода». Повсюду виднелись электрические лампочки с красивыми абажурами. Впечатляла и ванная комната, отделанная кафелем. Две большие раковины с элегантными краниками, ванна на львиных лапах, унитаз, и, конечно же, холодная и горячая вода.

Федор Иванович вел образ жизни на широкую ногу. Часто ходил в рестораны: «Медведь» — для аристократии и высшего чиновничества, «Кюба» — модный и дорогой, «Вена» — литературно-артистический, для светского сообщества. Попасть в них просто так не мог никто.

Он состоял в клубах: Английский клуб для высшей знати, Немецкий клуб, Яхт-клуб — для общения, карт, деловых бесед.

Из магазинов предпочитал Елисеевский гастрономический универмаг.

А еще брат до безумия любил Мариинский и Михайловский театр. В последнем нынче был сезон французской драмы.

Семья села за стол, полный грандиозных блюд, демонстрировавших не только богатство хозяина дома, но и его осведомлённость в столичных гастрономических трендах. Это был настоящий гибрид русской щедрости и французской кулинарной утонченности. Половина блюд маленькому Васе была незнакома. Дома на праздниках подавали соленья, утку, фрукты и овощи, икру. Их домашнее торжество всегда было особым, но оно и близко не могло сравниться с изобилием блюд, которые стояли на столе сейчас. В комнате появился повар. Полный мужчина с элегантными тонкими усами и белым поварским колпаком. Он представился гостям и провел полный экскурс по своим шедеврам. На столе стояли: балычная севрюга, нельма холодного копчения, осетровая икра в хрустальной икорнице на подставке из ледяной крошки, расстегаи и крутоны с кабачковой икрой, маринованные грузди, вестфальский окорок, бордолез (французский луковый суп), на десерт — свежие ананасы, безе, эклеры, из напитков — французский коньяк. На столе были маленькие вазы, похожие на стаканчики, из ярко-белого фарфора с мини-букетиками ярких и приятно пахнущих цветов.

Трапеза в приятной компании за столь щедрыми и вкусными угощениями прошла быстро. Дети, то и дело одергиваемые матушкой, которая напоминала о манерах, набросились на яства, взрослые продолжили разговоры о политике. Они просидели за столом несколько часов. Торжества в честь императорской семьи были назначены на завтра, и, несмотря на то что сейчас было лишь семь вечера, Куракины, уставшие после долгого пути, решили отдохнуть, набраться сил, принять ванну и хорошо выспаться. Братья, определенные в общую комнату, какое-то время резвились, смеясь, шутя, то и дело выглядывая в окно, рассматривая величие столицы нашей родины.

На следующее утро Куракины проснулись отдохнувшими. Завтрак стал достойным продолжением шикарного вчерашнего обеда, после которого семейство, нарядившись, отправилось в город. Центр его уже был украшен флагами, гербами, вензелями Романовых и портретами царей. На каждой улице, в каждом переулке чувствовалась праздничная атмосфера. Повсюду были нарядные горожане и военные в парадной форме. Нескончаемые людские потоки стягивались к Зимнему дворцу, куда после торжественной службы в Казанском соборе вернулась царская семья. На службу были приглашены высшие чиновники, дипломатический корпус и вся столичная элита.

На Дворцовой площади проходили поражавшие воображение парады. Солдаты в исторической парадной форме шли длинными ровными шеренгами под звуки оркестровой музыки. Зрелище, символизирующее военную мощь империи, будоражило умы. Гуляния были организованы и в других районах столицы. На крупных площадях устраивались «царские обеды» для простых людей: выставлялись длинные столы, раздавались угощения и памятные кружки с царским вензелем. Для многих горожан это было поистине радостное событие — бесплатное угощение, музыка и ощущение причастности к большому празднику.

Сама столица буквально кричала о великом торжестве. Знаковые здания были украшены гирляндами, государственными флагами, транспарантами с вензелями «Н II» и «300». В городе проходили выставки, концерты и балы. В залах Академии Художеств была организована грандиозная «Романовская выставка», где представили исторические реликвии, портреты царей, документы и предметы искусства, связанные с династией.

Маленький Вася, находясь в самом эпицентре праздника, не переставал удивляться его размаху. Долгожданный день пролетел как мгновение, оставив неизгладимый след в его памяти. Ребенок, не чувствуя ни усталости, ни голода, старался запомнить каждое мгновение, свидетелем которого ему посчастливилось стать.

Гуляя, Вася ненадолго отстал от остальных, засмотревшись на высокого офицера, отдававшего распоряжения солдатам. Мальчик сам не заметил, как ноги понесли его вперёд — ему так хотелось разглядеть военного и услышать, что он говорит. Солдаты, слушавшие офицера, как по команде перевели взгляд на мальчика. Заметив это, офицер обернулся к Васе. Тот был одет с иголочки, по последней моде, на груди у него была приколота ленточка-триколор, а в руке он сжимал маленький флажок.

— Моё почтение, — оценивающе сказал офицер.

— Здравствуйте, господин офицер, — ответил Вася, и на лице мужчины вновь мелькнула улыбка.

— Вы здесь один? — спросил офицер, оглядываясь в поисках сопровождающих ребёнка взрослых.

— Нет, с папенькой и маменькой. Мы из Богородского, это Курганский уезд Тобольской губернии. Приехали чествовать Его Императорское Величество. Боже, Царя храни! — Вася нервничал, и его голос слегка дрожал.

Офицер ещё раз улыбнулся и, сняв белую перчатку, достал что-то из кармана. Он вложил этот предмет в руку мальчика со словами: «Берегите себя». Кивнув на прощание, военный поспешил к своим. Не успел Вася рассмотреть подарок, как получил выговор от отца, который уже начал волноваться, потеряв сына из виду.

Ближе к вечеру, когда начало темнеть, Вася увидел, как город заиграл новыми красками: гирлянды на домах зажглись яркими переливающимися огнями. Особенно эффектно выглядел Зимний дворец, украшенный огромным гербом Российской империи и освещённый так, что казался сказочным чертогом.

День пролетел незаметно, но он был очень важен как для страны, так и для маленького Васи. Гуляния в столице должны были продлиться ещё недели, но Куракинам предстояло возвращаться домой уже завтра утром. Поэтому к вечеру они решили вернуться в «Пески», чтобы поужинать, собрать вещи и отдохнуть перед дорогой.

— Василий, куда же ты пропал сегодня на гулянье? — поинтересовался за ужином Фёдор Иванович.

— Я разговаривал с офицером, — ответил Вася, привлекая внимание всех сидевших за столом.

— С каким именно? И, позволь поинтересоваться, о чём же вы беседовали? — продолжил дядя.

— Мы обменялись парой фраз, и он подарил мне вот это, — сказал Вася, демонстрируя присутствующим серебряную монету.

— Повезло тебе, Василий. Я бы тоже не прочь такую иметь, — заметил Фёдор Иванович.

— Что это за монета? — поинтересовался у брата отец Васи.

— К юбилею выпустили особую памятную монету — рубль 1913 года. На лицевой стороне — парные портреты основателя династии царя Михаила Фёдоровича и правящего императора Николая Второго. На обороте — герб Российской империи, двуглавый орёл, и даты «1613–1913». Это полноценная ходячая монета, ей можно платить, но я уверен, что большинство тех, кто её получил, никогда этого не сделают.

Вася весь вечер рассматривал монету, любуясь её красотой, в конце концов бережно спрятав в нагрудный карман.

Глава 5. Шторм

Семья Куракиных вернулась в родные края, с головой окунувшись в бытовые вопросы. Жизнь вновь потекла по привычному руслу, оставив в памяти неизгладимый след участия в столь важном историческом событии страны — страны, которую, несмотря на праздничную вуаль, по-настоящему штормило.

***

Российская империя не смогла полностью оправиться от революции 1905 года. Недовольство никуда не делось, оно лишь нарастало. Государственная дума, которая, хоть и работала с крайне ограниченными полномочиями, была полна оппозиционеров. В целом, даже элита и патриоты империи чувствовали, что страна живёт на пороховой бочке.

Революционные движения, несмотря на глубокое подполье, не просто существовали, а активно действовали. Среди них особенно выделялась РСДРП (Российская социал-демократическая рабочая партия). Внутри партии существовал чёткий раскол на большевиков во главе с Лениным и меньшевиков. Первые находились в глубоком подполье и частично управлялись из-за границы. Они формировали ячейки, проводили собрания и организовывали поставки нелегальной газеты «Правда», основанной в 1912 году. Меньшевики, несмотря на более слабую организацию, делали большую ставку на легальные методы работы: участвовали в профсоюзах, кооперативах, думской фракции.

Партия социалистов-революционеров (эсеры) переживала серьёзный кризис после разоблачения лидера её боевой организации Евно Азефа как провокатора и агента. Это нанесло сокрушительный удар по моральному духу и эффективности партии. Их террористическая деятельность после 1908 года резко сократилась. В 1913 году эсеры занимались в основном пропагандой в деревне и среди интеллигенции, пытаясь восстановить сеть своих организаций.

Анархисты представляли собой не единую партию, а множество мелких, разрозненных групп, таких как «чернознаменцы», «безмотивные террористы» и др. Их тактика включала ограбления банков и касс для финансирования движения, а также индивидуальный террор против представителей власти и предпринимателей. Они были наиболее радикальны, но и наименее организованы.

Была и либеральная оппозиция. Последних нельзя назвать революционерами в классическом смысле, но они представляли собой серьёзную оппозиционную силу, стремившуюся к мирным, но кардинальным преобразованиям.

И хотя в 1913—1914 годах революционные движения были не так активны, как в 1905-м, они по-прежнему существовали, пребывая в затишье, подобно тлеющим уголькам, ожидая порыва ветра, способного раздуть пламя революции.

Все эти события происходили где-то далеко и были не слишком заметны в глубинке, во всяком случае, маленький Вася со своими детскими хлопотами не мог заметить их в, хотя бы в силу возраста. Но странности всё же случались. Одна из которых произошла на очередном занятии с Иннокентием Платоновичем.

В этот солнечный день они занимались на втором этаже лавки Михаила Ивановича, который приехал в город для решения неотложных вопросов. Учитель, дав задание, сидел напротив Васи, читая свою книгу. Мальчик, вспомнив моряка и их разговор в доме Иннокентия Платоновича, завёл беседу.

— Вы читаете всё ту же книгу?

— Перечитываю, чтобы переосмыслить.

— Вы говорили, что мы изучим её, когда я буду готов.

— Да. Вы считаете, что готовы? — спросил Иннокентий Платонович, отодвинув книгу и глядя на мальчика исподлобья.

— Я не знаю, — растерянно ответил Вася.

— Ну, хорошо. Хотели бы вы жить в идеальном мире, где все получают то, что заслужили?

— Разве мы живём не в таком мире? — удивился мальчик.

— Подойдите, пожалуйста, ко мне, — сказал Иннокентий Платонович, стоя у окна и вглядываясь с второго этажа куда-то вдаль. Вася, спрыгнув со стула, послушно подошёл.

— Вы видите того бедолагу? — спросил учитель, указывая на сидящего на мостовой оборванца, который, прислонившись к стене, с безразличным видом смотрел по сторонам.

— Вижу.

— И что вы чувствуете, глядя на него?

— Отторжение. Отсутствие манер, грязь, — ответил мальчик, вызвав своим ответом лёгкое негодование учителя.

— Вы смотрите поверхностно. Это человек, у которого ничего нет, всего лишь потому, что ему не посчастливилось, как вам, родиться в нужной семье. Таких, как он, — очень много. Кто-то работает на грязном и тяжёлом труде за копейки, едва сводя концы с концами, пока другие пируют. Ваше благополучие построено на нищете сотен людей, которые работают на землях вашего отца. Разве это справедливо? Вы так не считаете? — спросил учитель.

— Нет, я так не считаю. Люди, которые работают на моего папеньку, получают справедливую плату. Мой дедушка за свой счёт отстроил деревню после пожара. Почему мы, люди, которые получают образование, трудятся с утра до вечера, должны делиться с теми, кто не знаком с манерами, а труду предпочитает бутылку? — именно в этот момент оборванец на улице достал из-за пазухи бутылку, прильнув к ней с ярой жадностью.

— Это поверхностные взгляды. Я предлагаю вам тайну, — сказал Иннокентий Платонович, перейдя на шёпот и озираясь по сторонам.

— Какую? — так же шёпотом спросил Вася.

Иннокентий Платонович протянул мальчику маленькую потрёпанную книгу. Это был «Манифест Коммунистической партии» Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Он взял с мальчика обещание, что Василий будет читать её втайне от всех и ни с кем, кроме него, учителя, не будет делиться мыслями о её содержании. Ребёнок, заинтригованный завесой тайны, дал такое обещание, спрятав книгу в недра своей сумки, укрыв тетрадями и учебниками.

Всю следующую неделю Вася, делая по вечерам уроки, уделял время книге Иннокентия Платоновича. Основные идеи, которые мальчик вынес из Манифеста, были таковы:

Классовая борьба — двигатель истории.

Капитализм не вечен и порождает внутренние противоречия, которые приведут к его гибели.

Пролетариат — могильщик капитализма и создатель нового, бесклассового общества.

Коммунисты — авангард рабочего класса.

Цель — революция, уничтожение частной собственности на средства производства и установление диктатуры пролетариата для построения коммунизма.

Интернационализм: рабочий класс должен объединяться поверх национальных границ.

Однако все эти идеи вызывали у мальчика, который видел, как в поте лица трудится его отец, обеспечивая достойную жизнь не только семье, но и всем своим рабочим, лишь негатив, а эффект от прочитанного, был противоположный тому, которого ожидал Иннокентий Платонович. Во всяком случае, теперь, даже несмотря на свои неполные десять лет, Вася чётко понимал, кем был его учитель, чем он занимался и какие цели преследовал. Ему было страшно от одной лишь мысли, что Иннокентий Платонович, уважаемый и умный выпускник духовной семинарии, за деньги какого-то «немца» готов уничтожить свою родину. Мальчик принял единственное, как ему казалось, верное решение.

Вечером, когда отец с Федей вернулись с лесопилки, он, дождавшись момента, остался с отцом наедине.

— Папенька, могу я с вами поговорить серьёзно? — голос Васи слегка дрожал. Михаил Иванович, зная эту особенность сына в моменты страха и волнения, усадил его перед собой.

— Василий, я весь во внимании.

— Вот, — сказал мальчик и дрожащей рукой протянул отцу «Манифест».

— Что это? — в голосе отца звучало недоумение.

— Здесь пишут про революцию. Мне Иннокентий Платонович эту книгу дал. Я ему сказал, что не согласен ни с чем. Я люблю свою страну. Я не виноват. Простите меня, — выдавил из себя мальчик и разрыдался.

— Василий, мужчине несподручно слёзы пускать. Успокойся. В твоей преданности семье и нашей стране я не сомневаюсь. Ты правильно сделал, что рассказал мне. Скажи, ты что-то ещё говорил этому мерзавцу? — спросил Михаил Иванович, забирая себе книжку.

— Нет, папенька.

— Точно?

— Да, папенька.

— Иди умойся и ложись спать.

Вася кивнул и, хлюпая носом, поспешил привести себя в порядок, пока никто не застал его в таком состоянии.

Следующим утром отец уехал в город один, несмотря на то что была середина недели. Вернувшись, он заявил, что занятий у сына временно не будет. Пока Василию не подыщут нового учителя, он будет заниматься самостоятельно.

Глава 6. Война

Утром 10 июля 1914 года Вася не спустился к завтраку. К тому моменту, когда все уже сидели за столом в ожидании младшего, а Куракины собирались на прием пищи все вместе за очень редкими исключениями, Михаил Иванович послал Евдокию Павловну на второй этаж, настраиваясь на серьезный разговор из-за непунктуальности, несвойственной младшему. Но состояться этому разговору было не суждено.

Вернувшись, Баба Дуня выглядела растерянной. Она сообщила, что Вася захворал и выглядит болезненно. Это встревожило родителей, и они поспешили к сыну. Мальчик лежал на боку, поджав ноги к груди, укутавшись в одеяло с головой. Когда Ольга Ивановна оттянула одеяло, Вася начал биться ознобом, громко стуча зубами. Лоб его был покрыт испариной и пылал, словно самовар. Взгляд, полный безразличия, был устремлен в потолок, глаза полузакрыты, а трясущиеся губы бесшумно шептали что-то.

Дети Михаила Ивановича редко болели — их закаляли, и иммунитет у них был хороший. Своего сына в таком состоянии родители видели впервые и явно испугались.

К счастью, пару месяцев назад в соседнее Никольское переехал земский врач. Михаил Иванович велел срочно запрягать повозку и, немедля, подхватил сына прямо в одеяле. На ходу они с Ольгой Ивановной дали указания Федору, который оставался за главного в их отсутствие. Трофим Петрович, видя, что дело серьезное, с ловкостью, несвойственной его годам, закончил приготовления, и уже через пару минут повозка выезжала за околицу. Михаил Иванович держал сына на руках, разговаривал с ним, не давая ему уснуть. Он, не сведущий в медицине, по какой-то внутренней, неведомой ему самому причине, был убежден: если Вася заснет, то уже не проснется.

Земство — орган местного самоуправления — направило дипломированного врача Романа Константиновича в самое крупное село округа, Никольское. До его приезда ближайшая больница была лишь в городе, и не все успевали до нее добраться. Врача поселили в двухэтажный деревянный дом на возвышенности — единственный, откуда открывался вид на все село. Дом стоял поодаль, ближе к лесу. На первом этаже врач принимал пациентов, проводил осмотры, а при необходимости — и операции. Конечно, ни о какой стерильности в операционной речи не шло, но для многих экстренных случаев этот молодой и не слишком опытный специалист был последней надеждой. Михаил Иванович узнал о нем от настоятеля храма, в который семья ездила на воскресные службы, а посему знал, как зовут доктора и где его искать.

Повозка Куракиных остановилась у дома врача. Роман Константинович, уже проснувшийся, вышел на стук копыт и, увидев встревоженных родителей с закутанным в одеяло ребенком, без лишних вопросов распахнул старенькую деревянную дверь, первым заходя внутрь и показывая, куда нести мальчика. Когда Михаил Иванович уложил сына на кушетку, врач, спешно, но тщательно вымыв руки в тазу, стоявшем в углу комнаты, поспешил к ребенку. Он развернул Васю, проверил пульс, осмотрел зрачки, а затем, широко раскрыв ему рот, заглянул внутрь.

— Роман Константинович, что с ним? Вчера был здоров! — с тревогой в голосе спросил отец.

— Сейчас будем выяснять. На столе графин и стакан. Поите его. Мальчику надо много пить, чтобы не было обезвоживания. Я сейчас вернусь, — бегло, слегка нараспев, сказал врач и удалился в соседнюю комнату.

— Нет! Не кутайте его. Пусть трясется, — резко и звонко бросил он из дверного проема, заметив, как мать пытается накрыть сына.

Родители переглянулись и принялись исполнять указания. Пока в соседней комнате гремели вещами, отец, придерживая Васю в сидячем положении, слегка разжал ему челюсть, а Ольга Ивановна вливала в образовавшуюся щель воду тонкой струйкой. Мальчик бредил и находился в полусознательном состоянии. Вода стекала по подбородку, капая на кушетку, но что-то удалось влить. Роман Константинович появился так же стремительно, как и ушел. Он велел родителям отойти и принялся за осмотр. Снова проверил пульс, на этот раз сверяясь с карманными часами, послушал сердце стетоскопом, после чего поставил термометр, крепко прижав руку Васи. В комнате стояла тишина. Врач достал градусник и, прищурившись, всмотрелся в шкалу.

— Сорок градусов и три деления. У вашего сына жестокая горячка. Потрясающий озноб и дрожь — это тело борется с заразой. Похоже на воспаление легких, но пока хрипов не слышно. Растирайте ему руки и ноги, пока не пройдет озноб, и продолжайте поить. Я дам пирамидон против жара.

Пока Роман Константинович занимался мальчиком, родители снова пытались его напоить. Ольга Ивановна украдкой смахивала слезы, а ком в горле мешал дышать и заглушал все вокруг. Вася закрыл глаза, и его тело обмякло. Родители в ужасе взглянули на врача, но тот поспешил успокоить: это пирамидон начал действовать, жар спал, и мальчик наконец уснул. Роман Константинович сказал, что Васе придется остаться здесь, под наблюдением, и что давать прогнозы он пока не берется. Ольга Ивановна заявила, что остается с сыном. Михаил Ивановичу же, не в силах разорваться, пришлось вернуться к Федору и хозяйству, но он пообещал приезжать каждый день. Благо, путь был недолгим. Оставив жену с сыном, он отозвал врача в сторону.

— Роман Константинович, скажите мне правду, как есть, — с надеждой в голосе попросил мужчина.

— Если вы опасаетесь худшего, то не извольте волноваться. У него молодой и сильный организм. Он справится, но нужен покой. Я постелю ему и вашей супруге на кушетке. Все будет хорошо.

— Я хотел попросить об условиях. Пожалуйста, предоставьте ему лучшее, что есть, — сказал Михаил Иванович и аккуратно вложил врачу в карман сумму, равную его месячному жалованью.

— На втором этаже есть гостевая комната. Попрошу мужиков из деревни поднять туда кушетку — будет не хуже, чем в «Европейском» отеле в столице.

— Благодарю. Мне что-то привезти?

— Да, хорошо, что спросили. Мальчику нужна чистая одежда, несколько смен, теплые носки, полотенца и мыло. Не обессудьте, у нас с этим туго.

— Конечно. Все привезу к вечеру. А из еды?

— Твердая пища отнимает силы. Пока нужен клюквенный морс и второй, куриный бульон. Он лечебный.

Михаил Иванович поблагодарил врача, обнял жену, поцеловал спящего Васю и поехал домой. Ему нужно было успеть сделать многое, чтобы к вечеру вернуться.

Ближайшие дни проходили однообразно. Вася много спал и пил, температура то подскакивала, то спадала. Ольга Ивановна рассказывала ему новости и сказки, говорила с ним. На четвертый день врач объявил, что кризис миновал и мальчику можно постепенно вводить твердую пищу, чтобы восстанавливать силы. В рационе Васи появились каша на воде, яйцо всмятку и кисель. Хотя казалось, что до выписки рукой подать, Роман Константинович не спешил с ней. Мальчик был еще очень слаб и спустя несколько недель едва стоял на ногах. Он поправлялся, но медленно.

Утром 2 августа врач сообщил, что кризис окончательно позади и Вася может возвращаться домой. Чета Куракиных была несказанно рада. Перед самым отъездом, мальчик, будучи сильно благодарным молодому врачу, несмотря на попытки отказаться, все же вручил памятный рубль, привезенный из столицы. По дороге домой Васе показалось, что отец выглядит озабоченным и странно сосредоточенным.

Вечером, уложив Васю, Михаил Иванович собрал за столом Федора и Ольгу Ивановну. Любопытный Вася решил подслушать. Глава семейства без предисловий сообщил печальную новость, которую узнал утром в городе: началась война. На кухне воцарилась тишина. Михаил Иванович собирался завтра после обеда снова в город, к знакомому в жандармерию, — узнать подробности, ведь до такой глуши они доходили медленно.

***

В Европе противоречия нарастали десятилетиями. Клубок сплетался, пока не достиг колоссальных размеров. Причин было несколько.

К началу XX века мир был практически поделен между «старыми» державами — Великобританией, Францией, Россией. Германия, опоздавшая к разделу «колониального пирога», но ставшая мощной промышленной и военной державой, требовала своего «места под солнцем». Это прямо сталкивало ее интересы с Британской империей на море и с Францией — в Африке.

На Балканах, этом пороховом погребе Европы, давно зрел конфликт. Здесь сталкивались интересы Австро-Венгрии, стремившейся расширить влияние, России, считавшей себя защитницей всех славян, особенно православных сербов, и Османской империи, терявшей свои владения. Славянские народы под властью Австро-Венгрии мечтали о независимости, и их главным союзником была Сербия.

Не прекращалась и гонка вооружений. Сильнейшей сухопутной армией в Европе считалась германская. Россия проводила «Большую программу по усилению армии», которая должна была завершиться к 1917 году, что заставляло Германию нервничать. Та же Германия бросила вызов «владычице морей» Великобритании, начав строить мощный флот, что спровоцировало морское соперничество.

В итоге Европа раскололась на два враждебных лагеря: Тройственный союз (Германия, Австро-Венгрия, Италия) и Антанту (Великобритания, Франция, Россия).

Суть системы была в том, что конфликт между двумя странами автоматически втягивал в войну их союзников. Это лишало дипломатию маневра и превращало любой локальный конфликт в общеевропейский.

28 июня 1914 года искра упала в пороховой погреб. В Сараево сербский националист Гаврило Принцип убил наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Франца Фердинанда и его жену. Германия, пообещав Австро-Венгрии полную поддержку, совершила ключевую ошибку, развязав ей руки. Австро-Венгрия, уверенная в своей поддержке, предъявила Сербии заведомо невыполнимый ультиматум. Сербия, заручившись тайной поддержкой России, приняла большинство условий, но отказалась от одного — допуска австрийской полиции к расследованию на своей территории. Австро-Венгрия сочла это неудовлетворительным, разорвала дипломатические отношения и, объявив войну Сербии, начала обстрел Белграда. Так сдетонировал взрыв, вызванный системой союзов.

Российская империя, как защитница Сербии, начала всеобщую мобилизацию. Германия, увидев в этом угрозу, потребовала прекратить мобилизацию и, получив отказ, 1 августа объявила войну России. Вскоре в конфликт втянулись все страны-союзницы. Началась мировая война.

Война, ставшая следствием глубинных имперских, экономических и национальных противоречий, которые не сумели разрешить миром, цепной реакцией расползлась по Европе. Система союзов превратила локальный австро-сербский конфликт в общеевропейский. Дипломатия не сработала, потому что никто не верил в реальность большой войны — все рассчитывали на быструю и победоносную кампанию. Это и была главная ошибка.

Как только разговоры на кухне умолкли, Вася очень тихо лег в кровать. У него долго не получалось заснуть. В свои почти десять лет он уже прекрасно понимал, что такое война.

Утром мальчик проснулся от суеты, которая царила внизу, и услышал взволнованные голоса родителей. Михаил Иванович ругался на Евдокию Павловну, и, что было удивительно, он делал это не один, а вместе с Ольгой Ивановной, которая и голос-то повышала крайне редко. К горлу Васи подступил ком, он понял, что случилось что-то нехорошее, и поспешил вниз.

— Доброе утро! — сказал мальчик всем присутствующим, переключив внимание на себя.

— Василий, скажи мне честно. Федор что-то говорил тебе вчера? — спросил Михаил Иванович, обращаясь к сыну.

— Нет, папенька. Что случилось? — с тревогой спросил Вася, поняв, что Феди нигде нет.

— Твой брат собрал вещи и ушел рано утром, судя по всему.

Куракин дал поручение Трофиму Петровичу поднять мужиков и начать поиски сына. Такие проделки были совершенно не свойственны Федору, который рос в послушании. Конечно же, Михаил Иванович понимал, что у старшего начинается сложный период в жизни — взросление. Пока мужики обыскивали деревню, обходя все имение Куракина, Михаил Иванович нервно ходил кругами по кухне. В доме стояла тишина, которую прервал стук в дверь. На пороге стоял Трофим Петрович.

— Нашли? — встревоженно спросил Куракин.

— И да и нет, ваше благородие, — ответил Трофим Петрович.

— Это как?

— Это Ванька, Семенов сын, пастушок. Видел его сегодня утром.

Трофим Петрович привел в комнату босоногого мальчугана, чуть младше Васи. На нем была растянутая рубаха, жилетка с заплатками и такие же широкие штаны. Одежда явно была ему не по размеру. Он впервые оказался внутри главного дома деревни и сейчас выглядел растерянным, с любопытством разглядывая внутреннее убранство.

— Иван, ты видел моего сына Федора?

— Так точно, барин.

— Где ты его видел?

— В конюшне, барин.

— Он что-нибудь сказал тебе?

— Сказывал, барин.

— Ну не тяни, окаянный, говори уже! — раздраженно сказал Трофим Петрович, бесцеремонно толкнув мальчика за плечо вперед.

— Он сказал, что поехал на войну, немца бить.

— Господи! — послышался с кухни возглас Ольги Ивановны, которая, схватившись за сердце, опустилась на стул.

Михаил Иванович велел закончить поиски и выпроводил всех из дома. Сам он успокоил жену, сказав, что тотчас поедет в город. На войну брали юношей с двадцати одного года, а Федору лишь недавно исполнилось шестнадцать. Он бегло раздал указания, после чего спешно удалился.

Вечером Трофим Петрович, вбежав в дом, с порога сообщил Ольге Ивановне, что барин возвращается. Вася, едва услышав это, выбежал на крыльцо. Его отец приближался к дому, он ехал верхом, ведя под уздцы лошадь без всадника, на которой, судя по всему, и уехал Федор.

Михаил Иванович сообщил, что Федор утром передал лошадь Александру, управляющему лавкой Куракиных, понимая, что отец поедет за ним, а лошадь все же стоит денег. Поезд с добровольцами ушел, документы из-за спешки проверялись кое-как, в связи с чем у знакомого Куракина из городской жандармерии были все основания полагать, что Федор все же уехал на войну. Этот факт нужно было принять, с этим уже ничего нельзя было поделать.

Сам же Михаил Иванович, не желая оставаться в стороне, посетил городскую думу, где также имел знакомства. Он хотел узнать, как их деревня может быть полезна фронту, на что ему сообщили, что надобности в нем как в солдате — в силу возраста и отсутствия опыта в военном деле — нет. Ему выдали квитанцию с государственным заказом на поставку продуктов. Несмотря на то что это был заказ, за который полагалась оплата, соотношение количества продуктов к их цене больше походило на пожертвование. Но так как это была помощь стране, Михаил Иванович отказался от денег, сказав, что привезет все бесплатно, а еще хочет профинансировать обустройство лазаретов для раненых.

Куракин отдал приказ собирать обоз. К вечеру были собраны две большие телеги, доверху груженные картошкой, луком, морковью, капустой, яблоками и пятью пороссями. Когда Михаил Иванович ходил около телег, проверяя список, он увидел, как конюх, переговариваясь с кем-то, вытаскивает яблоки из обоза. Он взбесился и накричал на Петю, высказав ему все, что о нем думает. Парень, потупившись и крайне виновато, молчал. Куракину такое поведение было совершенно непонятным. Он общался с другими дельцами и знал, что платит своим работникам больше, чем кто-либо в округе. К вечеру обоз уехал в город, а у Васи и отца состоялся разговор на кухне. Михаил Иванович сообщил, что, по расхожим в городе мнениям, военный конфликт, скорее всего, затянется, а потому до возвращения Федора именно Вася будет помогать ему в управлении хозяйством. Куракин оказался прав, конфликт действительно не думал заканчиваться.

***

События 1914 года для нашей армии развивались стремительно. Несмотря на высокий моральный подъем и сплочение общества, на фронте было не все так гладко.

4 августа 1914 года началось наступление в Восточную Пруссию, целью которого было отвлечь немецкие силы с Западного фронта, чтобы помочь союзнику — Франции. 1-я армия генерала Ренненкампфа и 2-я армия генерала Самсонова вторглись в Восточную Пруссию, но тактический успех у Гумбиннена сменился катастрофой. Из-за плохой координации между армиями, ошибок командования и перехвата немецкой радиосвязи 2-я армия Самсонова была окружена и разгромлена в Танненбергском сражении уже 26 августа, а Самсонов застрелился. Армия перестала существовать. Это был тяжелейший моральный удар.

В том же августе началась Галицийская битва, целью которой был разгром австро-венгерских войск и захват Галиции. На Юго-Западном фронте развернулось грандиозное сражение. Несмотря на тяжелые потери, русские армии одержали решительную победу. Были заняты Галиция и ее столица Львов. Австро-Венгрия потерпела сокрушительное поражение и навсегда потеряла наступательный потенциал, требуя постоянной помощи Германии. Это был крупнейший успех русской армии за этот период.

Немцы, пытаясь помочь австрийцам, перебросили силы в Польшу и начали наступление на Варшаву, но русским войскам удалось не только отбить наступление, но и самим перейти в контрнаступление, отбросив противника. Попытка в конце года в рамках Лодзинской операции развить успех и вторгнуться в Германию — провалилась.

Нашу страну испытывали со всех сторон: в ноябре турецкая армия предприняла наступление с целью захватить Карс, открыв Кавказский фронт. Попытка не увенчалась успехом. Русская армия под руководством генерала Юденича, проявив героизм в тяжелейших зимних условиях, полностью разгромила превосходящие турецкие силы.

Российская империя выполнила союзнический долг, ценой гибели двух армий в Восточной Пруссии спасла Париж. Были разгромлены Австро-Венгрия и Турция. Однако потери были колоссальными, а боеприпасы и снаряжение начинали заканчиваться. К началу 1915 года стало ясно, что война приняла затяжной характер.

Все это время чета Куракиных жила в неизвестности о Федоре. От него не было ни писем, ни вестей. Новости о войне Михаил Иванович привозил из города, в который в последнее время ездил лишь в сопровождении рабочих. Маленький Вася, несмотря на юный возраст, очень активно включился в процесс управления хозяйством, однако он не видел в глазах отца того огонька, который был при обучении Феди.

Одним морозным зимним вечером, когда Вася шел из коровника в дом, к нему подбежала Варя. Она выглядела встревоженной, а из ее глаз текли слезы.

— Василий Михайлович, помогите, пожалуйста! — голос девушки дрожал.

— Что случилось?

— Демьян заперся с сыном в доме, ничего никому не говорит и лупит его. Он убьет его!

— Сейчас отца позову! — кивнул Вася и поспешил в дом.

Он прекрасно понимал причину беспокойства девушки, ведь Демьян был отцом конюха Пети — возлюбленного Вари. Несмотря на это, Вася, будучи очень сострадательным, отказать был не в состоянии. Он сообщил отцу о происходящем, и они поспешили в дом Демьяна, около которого к моменту их прибытия уже толпились люди: кто-то вглядывался в окно, кто-то пытался выбить дверь, кто-то старался вразумить непреклонного старика.

В те годы телесные наказания детей родителями за исключительные провинности были обыденностью, но Демьян, размахивая нагайкой, явно переусердствовал. Петя лежал на полу спиной вверх и даже не закрывался от мощных ударов. Одежда на спине и ногах была порвана в лоскуты, обнажая кровавое мясо.

— Демьян, это Михаил Иванович, немедленно открой! — властно приказал Куракин, чье появление мгновенно остудило отцовский пыл.

Рука Демьяна ослабла, и нагайка выпала из окровавленной руки на пол. Когда старик открыл дверь, его взгляд был молчаливо-спокойным. Люди, вбежавшие в дом, лишь констатировали барину и бьющейся в истерике Варе смерть конюха. Ударов было так много, что выжить он не имел никаких шансов.

— За что? — спокойно спросил Михаил Иванович, но Демьян не проронил ни слова. Он молчал, глядя вдаль. Даже когда барин замахнулся на него, тот и глазом не повел, словно был не здесь, а где-то далеко.

— Как быть? — зашептались за спиной мужики.

— Запрягай коней, едем в город. Сдам его жандармам, пусть сами решают, как его наказать, — сказал Куракин, обращаясь к Трофиму Петровичу.

— Ваше благородие, может, не стоит? — прошептал смотритель.

— Это еще почему?

— Вы работника потеряли, если еще этого дурака сдать, то останетесь в один день без двух мужиков. Может, выпороть его, и делов-то?

— Ты что такое несешь? У нас есть закон! Ты в какой такой момент решил, что можешь мне советы давать?!

— Виноват, Михаил Иванович, прощения прошу, — виновато ответил Трофим Петрович, поспешив выполнить указания Куракина.

— Ваше благородие, разрешите с домом попрощаться, — внезапно заговорил Демьян.

Михаил Иванович кивнул, велев зевакам расходиться. Демьян зашел в дом, но к моменту, когда смотритель на повозке уже успел подъехать, так и не вышел. В доме послышался треск. Куракин дернул дверь, но она была заперта изнутри, а когда он подбежал к окну, то языки пламени уже охватили почти весь дом внутри. Едва он разбил окно, как на улицу повалил густой черный дым. Войти в дом уже было невозможно. Сквозь жар огня было видно Демьяна, который с иконой в руках сидел у тела сына, глядя в пустоту.

Мужики, прибежавшие на шум, принялись закидывать огонь снегом, им удалось потушить пожар, но спасти безумца не получилось. Демьян обгорел, надышался дыма и к моменту, когда удалось войти в дом, уже лежал замертво поверх конюха.

— Господи! — перекрестилась какая-то бабка, причитая.

— Так им и надо, — сухо бросил кто-то из толпы, привлекая внимание Михаила Ивановича.

Возглас принадлежал Тихону Аркадьевичу — самому старому жителю деревни. Его уважали все, включая Куракина. Тихон Аркадьевич в расцвете сил работал при дворе еще у отца Михаила Ивановича и был известен своей рассудительностью, а потому услышать из его уст столь язвительную фразу было по меньшей мере странно. Куракин отвел старца в сторону, чтобы никто не слышал их разговор.

— Тихон Аркадьевич, я тебя очень ценю и уважаю, ты это знаешь. К чему это злопыхательство? Если что-то знаешь, прошу сказать.

— Я скажу, но прошу, чтобы это осталось между нами.

— Даю слово.

— Петя подрос и часто по вашему поручению стал ездить в город и на соседние хозяйства с продукцией, там он завел сомнительные знакомства. Начал меняться, а вчера начал рассказывать отцу про огонь мировой революции. Демьян пришел ко мне утром посоветоваться, что делать и как быть, называл Петьку предателем. Я ему посоветовал доверительно пообщаться, вразумить сына, и видимо, что-то у них там пошло не так.

Старец был прав. Революционные движения не спали, они набирали обороты, добираясь даже до маленьких деревень и сел. В Богородском это был первый уголек, который отец затушил ценой собственной жизни, пытаясь оставить этот позор внутри семьи. Михаил Иванович сдержал слово, никому об этом не рассказав.

Маленький Вася очень хорошо помнил тот Новый год. Он, словно тяжёлая печать, остался в памяти ребёнка. Это был первый праздник, лишённый праздничного настроения. Нет, праздничный стол в доме, конечно, был, но вот настроения — не было. Вся семья терялась в догадках, где их сын Фёдор, жив ли он. Отец даже отправил телеграмму своему брату в столицу с просьбой использовать связи и выяснить местонахождение старшего сына, но узнать ничего не удалось.

Этот праздник очень сильно контрастировал с прошлым. Дом был украшен как снаружи, так и внутри, а чистота была ослепительной. Окна были расписаны работами лучшего художника — её величеством Зимой, во всяком случае, именно так баба Дуня говорила Васе. Стол ломился от яств, а во главе его обязательно стоял «кесаретский» поросёнок. Свинья считалась животным, «роющимся в земле», а потому сулила успех в земледелии. Готовили кутью из цельных зёрен с мёдом и орехами. Пекли обильно пироги с разной начинкой, а блины символизировали солнце.

Ранним утром 1 января, ещё до рассвета, по дому и амбару ходили дети крестьян. Они разбрасывали зерно, приговаривая: «На счастье, на здоровье, на новое лето! Уроди, Боже, всякого жита по закрому, что по закрому да великому, а и стало бы жита на весь мир крещёный!» Это был главный обряд на богатый урожай. За это Михаил Иванович щедро одаривал «посевальщиков» пирогами и сладостями.

В доме пахло хвоей, воском и жареным мясом. За столом сидели самые уважаемые крестьяне и рабочие. Ровно в полночь все выходили на крыльцо, и Фёдор делал одиночный выстрел в небо под строгим отцовским надзором, чтобы прогнать нечисть от дома на весь год.

Атмосферы праздника в этом году не было и близко. Все разговоры за столом были тяжёлыми и так или иначе сводились к войне и её окончанию, которого все очень ждали. Вася ушёл спать при первой возможности, не в силах слушать это дальше. Он скучал по брату, несмотря на то что они не были близки. Уже лёжа в кровати, он вспоминал беззаботное детство, когда они вдоволь играли, когда Вася не был обременён учёбой, а ещё не повзрослевший Федя — заботами о доме.

Зимние дни тянулись долго для всех, кроме мальчика. Он, не потеряв тягу к знаниям, продолжал учиться сам. В свои десять лет он уже умел читать и писать, даже несмотря на отсутствие учителя, которого отец пока не искал по объективным причинам.

Глава 7. Дни

К обеду 4 февраля к дому Куракиных подкатили двое упряжек. Приезжие были неместные и сразу привлекли внимание всей деревни, которая, затерявшись в глуши, редко видела посторонних. На породистых вороных лошадях восседали двое: молодой парень в военной форме с кавалерийской шашкой на поясе и мужчина в рясе священнослужителя. Вышедшему на крыльцо Михаилу Ивановичу на мгновение померещилось, что это Федор, — сердце екнуло. Но, несмотря на отдаленное сходство, незнакомец был чужим. Спешившись и передав поводья смотрителю Трофиму, гости уверенной походкой направились к хозяину. Михаил Иванович с Васей замерли на крыльце, пытаясь понять, кто эти люди и с какой вестью явились.

— Куракин Михаил Иванович? — отчеканил военный, вглядываясь в его лицо.

— Он самый, — ответил хозяин, чуя неладное.

— У меня повестка из полка. О вашем сыне, рабе Божьем Федоре, печальная весть.

— Пал Федор Михайлович смертью храбрых в Карпатах, — тихо, но внятно добавил священник. — За Русь святую. Вечная ему память. Давайте зайдем в дом, помолимся о новопреставленном рабе Божьем.

Из сеней вышла Ольга Ивановна, по ее лицу уже текли слезы. Она все поняла без слов. Собравшиеся у ворот зеваки зашептались, бабы заголосили, мужики, сняв шапки, начали креститься. Михаил Иванович молча кивком пригласил гостей в дом.

Все, что происходило дальше, Вася не помнил. Слова о смерти брата гудели в ушах, оставляя в голове лишь звон, боль и пустоту. Мальчик бросился в свою комнату и, уткнувшись лицом в подушку, разрыдался.

Поздно вечером, когда гости уехали, родители пришли к нему. В их семью пришло великое горе, с которым теперь предстояло жить. Ни один родитель не готов пережить свое дитя, а уж любимое — и подавно. Вскоре детские всхлипывания стихли, уступив место тихим, теплым воспоминаниям. Как бы ни было тяжело, жизнь продолжалась. Без лишних слов Василий понял: со смертью Федора рухнули и его надежды на учебу в столице. Теперь он — единственный наследник и просто не имеет права подвести отца.

Все жители деревни, как и всей необъятной страны, ждали окончания войны, которая и не думала заканчиваться.

***

1915 год стал для Российской Императорской Армии временем тяжелейших испытаний и «Великого Отступления». Это был переломный момент, когда война из маневренной превратилась в позиционную, а Россия понесла колоссальные человеческие и территориальные потери.

Ключевой проблемой года был «снарядный голод» и острая нехватка вооружения. Промышленность не справлялась с потребностями фронта, и солдатам зачастую приходилось отбивать атаки штыками.

Год начался с неудачной попытки прорвать оборону австро-венгерских войск в Карпатах. Русские армии в лоб штурмовали укрепленные перевалы в зимних условиях. Бои были невероятно кровопролитными и истощили резервы, не принеся стратегического успеха.

Единственным лучом света стало падение крепости Перемышль 22 марта — крупнейшая осада Первой мировой. Однако эта победа создала лишь иллюзию скорого разгрома Австро-Венгрии.

Катастрофа разразилась в апреле — Горлицкий прорыв. Немцы, создав на узком участке фронта подавляющее превосходство в артиллерии, проломили оборону 3-й русской армии. Это положило начало «Великому Отступлению», в ходе которого были оставлены Галиция, Польша, Литва и часть Белоруссии. К осени фронт стабилизировался, и война перешла в позиционную фазу.

Военные неудачи спровоцировали политический кризис. В августе в Государственной Думе оформился «Прогрессивный блок», требовавший создания «правительства общественного доверия». Император Николай II проигнорировал эти требования, что окончательно оттолкнуло от него либеральные круги. 23 августа царь, сместив великого князя Николая Николаевича, лично возглавил армию, взяв на себя всю ответственность за ход войны.

На фоне поражений активизировалось и революционное подполье. Большевики, чьи лидеры находились в эмиграции, призывали превратить «войну империалистическую в войну гражданскую». Росло и стихийное рабочее движение: если в 1914 году забастовки почти замерли, то в 1915-м бастовало уже более 500 000 рабочих. Волнения прокатились по Иваново-Вознесенску и на Путиловском заводе в Петрограде. В деревнях и на фронте зрело глухое недовольство, повсеместным явлением стало дезертирство.

Куракины, кроме потери старшего сына, столкнулись и с другими трудностями. Из-за неудач на фронте мобилизация усиливалась, и она не обошла стороной Богородское: к осени 1915 года на фронт ушло девять человек. Это были мужчины в самом расцвете сил, крепкие работники. Для хозяйства, которое держалось преимущественно на их труде, это стала существенной потерей. Принудительные реквизиции изымали на нужды фронта зерно и мясо. Еще в начале войны Михаил Иванович делал добровольные взносы, но теперь они стали обязательными, а объемы поборов возросли, нанося чувствительные удары по экономике имения.

Несмотря на то что урожай в том году выдался удачным, возникли трудности с его реализацией. Количество посетителей трактира уменьшилось, и он стал работать в убыток, даже несмотря на сокращение штата.

Михаил Иванович понимал, что старый мир рушится. Он никогда ни с кем об этом не говорил, но Ольга Ивановна, будучи женщиной умной, видела это и сама. Они оба чувствовали растущую враждебность со стороны крестьян и не могли больше рассчитывать на твердую поддержку государства. Хозяйство медленно, но верно приходило в упадок, порождая в их душах чувство безысходности и страха за будущее.

В один из теплых осенних дней Вася, закончив дела по дому, вышел во двор с книгой в руках. На лавочке сидел уставший Трофим Петрович. Он отдыхал после тяжелой работы, и мальчик попросился сесть рядом. Родители были заняты своими заботами, а ему так хотелось с кем-нибудь поговорить.

— Можно присесть? — спросил он у смотрителя.

— Конечно, — кивнул старик.

— Вам никогда не хотелось отправиться в путешествие? — внезапно спросил мальчик, озадачив смотрителя и нарушив тишину.

— В какое такое путешествие? — удивленно переспросил он.

— Ну, не знаю… Уйти куда-нибудь далеко-далеко, где вы никогда не были. Посмотреть чужие страны и всё такое…

— Я никогда об этом не думал… — Трофим Петрович озадаченно почесал затылок.

— А мне очень хочется, до дрожи в сердце! Но я не могу подвести отца.

— Зачем же тебе это? — удивился смотритель.

— Как зачем? Увидеть что-нибудь новое, красивое! Какие-нибудь развалины старого здания.

— Как наша мельница, что ли?

— Что в ней интересного? В мельнице-то?

— Её строил пленный поляк. Это было так давно, когда твой дедушка был еще маленьким, как ты сейчас. Очень красивая мельница была.

Мальчик слушал смотрителя и с удивлением для себя отметил, что не помнит, как она выглядит. Он бывал на мельнице несколько раз с отцом, но так давно, что уже не мог вспомнить её облика. Вася попросил Трофима Петровича сопроводить его туда. Старик, несмотря на усталость, окинул взглядом стога сена и, убедившись, что работа завершена, решил прогуляться.

Мельница была неблизко, и по пути мальчик со стариком делали остановки, чтобы перевести дух. В лесу стояла приятная прохлада, а пение птиц, смешивавшееся с порывами ветра, ласкало слух и успокаивало душу. По пути Трофим Петрович рассказал, что мельницу строил пленный шляхтич, пан Якуб, привезенный в эти места во времена императрицы Елизаветы. Обладая нужным опытом, он с помощью крепостных, выделенных прадедом Василия, и возвел это сооружение на реке. По легенде, Якуб, озлобленный пленом, перед смертью проклял это место. Говорили, что по ночам с реки доносится плач, и местные, зная эту легенду, старались обходить те места стороной.

Когда они наконец дошли, Вася выглядел разочарованным. Ожидания не совпали с реальностью. От «Пановой мельницы» остался лишь фундамент с обломками, некогда перекрывший русло реки, но поток за десятилетия проложил себе путь сквозь камень. Мальчик стоял и смотрел на это, понимая, что не испытывает никаких эмоций — ни восторга, ни удивления. Даже страхом и мистицизмом здесь не пахло. Развалины как развалины. Они постояли еще немного и молча пошли обратно.

Финансовая ситуация в семействе Куракиных приближалась к патовой. Армия истощалась, требуя все новых и новых вливаний. К концу года в Богородском остались лишь дети, бабы да старики — те, от кого особой помощи в хозяйстве ждать не приходилось. Михаил Иванович с Василием трудились в первых рядах, занимаясь тяжелым физическим трудом: они помогали пахать, собирать урожай, таскали тяжелые бревна на лесопилке. К осени Михаил Иванович был вынужден временно остановить работу лавки, закрыв ее на неопределенный срок. Она окончательно перестала приносить прибыль, а если добавить к этому рост налогов и общее обнищание в деревне, становилось ясно: наступили очень непростые времена.

Если в соседних деревнях недовольство крестьян по отношению к зажиточным хозяевам усиливалось, то Михаил Иванович, ставший надежной опорой для каждого жителя Богородского, лишь упрочил свой авторитет. Несмотря на вынужденное снижение жалованья, он делился продуктами с односельчанами. Слухи об этом быстро разнеслись по округе, и в Богородское потянулась всякая голь перекатная — попрошайничать, а то и вовсе воровать, что лишь сильнее сплотило селян против чужаков.

Год 1916-й был тяжелым не только для Куракиных, но и для всей страны.

***

На фронте наша истощенная боями армия провела последние полномасштабные кампании. Так называемая «Верденская мясорубка», представлявшая собой ряд наступательных операций на Восточном фронте, была нацелена на выполнение союзнического долга и должна была оттянуть немецкие силы от Вердена во Франции. Однако это привело к огромным потерям и не принесло значительных территориальных успехов.

С 4 июня по 13 августа произошла самая успешная операция русской армии за всю войну — «Брусиловский прорыв» под командованием генерала Алексея Брусилова на Юго-Западном фронте. Примененная тактика прорыва на нескольких участках одновременно привела к разгрому австро-венгерской армии. Были заняты Буковина и Южная Галиция. Противник потерял до 1,5 млн человек убитыми, ранеными и пленными. Однако из-за отсутствия поддержки со стороны других фронтов и истощения резервов развить стратегический успех не удалось. Наступление выдохлось. Эта победа оказалась «пирровой» — она окончательно истощила моральный дух и людские ресурсы армии. После Брусиловского прорыва активные боевые действия на Восточном фронте практически прекратились. Армия была деморализована, потери исчислялись миллионами, участились случаи дезертирства и братания с противником.

Тяжелой была ситуация и на внутренней политической арене. Кризис власти достиг кульминации. Общество было расколото, а власть дискредитирована. Началась «министерская чехарда»: за год сменилось четыре председателя Совета министров, что свидетельствовало о неспособности власти сформировать устойчивый и дееспособный кабинет.

Влияние Григория Распутина при императорском дворе достигло апогея. Он активно вмешивался в кадровые назначения и политические решения. Убийство Распутина группой монархистов (Ф. Юсупов, В. Пуришкевич) в ночь на 17 (30) декабря 1916 года стало ярким символом нравственного разложения власти и отчаяния, охватившего даже верхи.

Обострился конфликт между властью и Думой. 1 ноября лидер кадетов Павел Милюков с трибуны Государственной думы произнес свою знаменитую речь, в которой, задавая риторические вопросы о действиях правительства, после каждого пункта повторял: «Что это: глупость или измена?». Эта речь стала манифестом недоверия Думы к власти и легализовала критику правительства. Прогрессивный блок — объединение оппозиционных партий в Думе — требовал создания «правительства общественного доверия», ответственного перед парламентом. Николай II категорически отвергал это требование.

Война привела экономику и социальную жизнь на грань коллапса, начался продовольственный кризис. В крупных городах, особенно в Петрограде и Москве, выстраивались огромные очереди за хлебом. Зимой это переросло в голодные бунты. Лозунг «Хлеба!» стал главным для рабочих и горожан. Массовая эмиссия бумажных денег для финансирования войны привела к резкому падению их покупательной способности. Зарплаты не поспевали за ростом цен. Острая нехватка угля и дров парализовала промышленность и транспорт.

Начался резкий рост рабочего движения. Если в 1915 году бастовало около 400 тысяч человек, то в 1916-м — уже более миллиона. Забастовки становились все более политизированными.

К концу года Российская империя подошла в состоянии системного кризиса. Война была проиграна морально и экономически. Власть была дискредитирована и изолирована. Элиты находились в оппозиции. Армия устала воевать. Народ страдал от экономической разрухи и голода. Страна стояла на пороге революции, которая стала закономерным итогом всех событий 1916 года.

Глава 8. Революция, которая забрала детство

В памяти Василия этот год остался на всю жизнь. Он даже представить не мог, как перевернётся его жизнь с ног на голову, навсегда забрав детство.

Год начался тяжело. Голод никуда не делся. За окном шел март, природа оживала. Василий сидел у окна с книжкой, разрываясь между интересным рассказом и чудесным весенним пейзажем, когда его внимание привлекло небывалое оживление в деревне. По улице медленно шагал мужчина в военной форме. Люди из домов выбегали ему навстречу. Василия обуяло любопытство, и он, накидывая куртку, с криками папе: «Там солдат, одинокий!» — поспешил на крыльцо.

Солдатом оказался Ефим, мужчина лет сорока, которого Василий помнил по работам на лесопилке. Мальчик узнал его не без труда. Ефим изменился: несмотря на то что его не было чуть больше года, он будто постарел на десять лет. Лицо было покрыто шрамами от осколков, бинт на голове пропитался засохшей кровью, а на груди, отражая яркое весеннее солнце, поблескивали несколько медалей. Мужчина, окружённый односельчанами, не обращая на них внимания, целенаправленно шёл к дому Куракиных. Михаил Иванович уже ждал солдата на крыльце.

— Рад видеть тебя, Ефим, живым и здоровым. Неужели война закончилась? — спросил Куракин, но на лице солдата лишь мелькнула ухмылка.

— Война не закончилась. Я здесь, чтобы сообщить вам всем весть, — сказал Ефим, делая паузу.

— Какую? Говори! — послышались возгласы из толпы.

— Царь отрёкся от престола! Нет больше царской России! — прокричал Ефим, вскинув кулак в воздух.

— Ты напился, али тебя контузило? Что ты несешь?! — возмутился Куракин.

Но ответа не последовало. Ефим молчал, глядя прямо в глаза собравшимся. В его взгляде было что-то холодное и страшное. Трофим Петрович, взяв солдата за рукав, поспешил увести его с глаз долой и, отойдя в сторону, о чём-то поговорив с ним, отправил того домой.

— Михаил Иванович, я Ефима знаю, он может и говорит нескладно, но не шутит уж точно, — с волнением в голосе сказал смотритель.

— Ересь какая-то. Трофим, готовь мне лошадь. Поеду в город, узнаю, что там и как, — задумчиво сказал Куракин.

Трофим Петрович велел расходиться людям, которые стояли около дома и выглядели растерянными. Михаил Иванович во весь опор умчался в город. Он, конечно, не сильно верил Ефиму, который был склонен к выпивке, но ситуация в стране была настолько тревожной, что он и сам нет-нет да и допускал политические изменения, пусть и не столь глобальные.

Время в его отсутствие тянулось особенно медленно. Василий вместе с Ольгой Ивановной сидели на кухне, перед ними в чашках стыл чай, а в доме стояла зловещая тишина, изредка нарушаемая причитаниями Евдокии Павловны.

Михаил Иванович вернулся в Богородское лишь утром. Селяне, как и его семья, встречали его в ожидании новостей. Куракин выглядел озадаченным, лицо было спокойным, но за маской безразличия читались сдерживаемые эмоции. Мужчина сообщил односельчанам, что Ефим оказался прав: царь действительно отказался от престола, а власть перешла к Временному правительству. Люди перешёптывались друг с другом, не понимая, как реагировать, и лишь Ефим выглядел довольным. Он стоял в толпе, скрестив руки, и смотрел в глаза Куракину, который делал вид, что не замечает его.

— Что будет с нами? Что будет с землёй? — вопросы Трофима Петровича, адресованные Куракину, могли остаться без ответа, если бы в разговор не вмешался Тихон Аркадьевич.

— Царь ушёл, на всё воля Божья. Земля здесь с нами. Что для нас меняется? — спросил он, успокоив большинство своим вопросом.

— Новая метла по-новому метёт, — язвительно бросил кто-то из толпы.

— Так ведь оно так, конечно. Не придут же у нас землю забирать! — ответил Трофим Петрович.

— А давно ли она наша-то стала? — с ухмылкой крикнул Ефим.

— Чья же она по-твоему? — удивлённо спросил Трофим Петрович.

— Кулацкая она! А мы здесь пашем на этого мироеда! — прокричал солдат, указывая на Куракина.

Эта фраза окончательно вывела из себя Михаила Ивановича. Он устремился к Ефиму, толпа расступилась. Куракин, будучи всегда крайне спокойным человеком, сейчас был зол, как никогда. Он с нечеловеческой силой, не свойственной человеку его возраста, схватил Ефима за грудки и начал трясти, словно тряпичную куклу, приговаривая: «Ты что, дурак?! Али забыл, кто тебе платит, кто тебя, дурака, кормит?! Чтобы к вечеру тебя в Богородском не было! Увижу — голыми руками удушу, понял меня?!» Закончив свою гневную речь, Михаил Иванович отбросил растерявшегося солдата на землю и оглядел остальных оценивающим взглядом, словно пытаясь понять, не желает ли кто ещё поставить под вопрос его власть и авторитет в Богородском. Но таковых не было. Люди, помня добро, всецело были на стороне своего барина, они одобрительно кивали и что-то выкрикивали в адрес Ефима, который, сидя на земле, злобно смотрел по сторонам. Когда унизительная сцена завершилась, Михаил Иванович велел людям расходиться. Сам же Куракин позвал в дом Трофима Петровича и Тихона Аркадьевича, где состоялся очень долгий разговор, который Василий подслушал. Отец сообщил, что всецело доверяет присутствующим, и рассказал о волнениях, которые докатились и до города. Жизнь действительно изменится, точнее, она уже меняется здесь и сейчас, но что будет завтра — неизвестно. Куракин хочет знать о настроениях, которые будут царить в Богородском, и попросил присутствующих держать его в курсе. На этом и порешили.

Оставшись наедине с Ольгой Ивановной, Куракин рассказал жене, что в городе творится чёрт знает что: он хотел отправить телеграмму брату, но получил отказ в грубой форме. На улице полно людей в форме с оружием.

Михаил Иванович был прав: он видел лишь верхушку айсберга, докатившуюся до уральской глубинки. То, что происходило в стране в полном объёме, будоражило ум. Казалось, страна рушилась на глазах.

***

22 февраля 1917 года Николай II, вопреки предупреждениям о надвигающемся взрыве недовольства, уезжает из Царского Села в Ставку Верховного Главнокомандующего в Могилёв. Он считает, что его присутствие там важнее для управления войсками.

23 февраля, в Петрограде начинаются массовые волнения — забастовки и демонстрации с лозунгами «Хлеба!» и «Долой войну!». Это начало Февральской революции.

25—26 февраля: Волнения перерастают в вооруженное восстание. Войска начинают переходить на сторону протестующих. Телеграммы от председателя Государственной думы Михаила Родзянко становятся всё более паническими: «Положение серьёзное. В столице анархия… Стрельба беспорядочная. Части войск стреляют друг в друга».

27 февраля: Николай II получает известия о том, что Петроград практически полностью в руках восставших. Дума формирует Временный комитет, а революционные партии — Петроградский Совет.

Император решает вернуться в Царское Село, чтобы лично возглавить подавление беспорядков.

28 февраля, поезд императора не может пробиться к Царскому Селу — пути заняты восставшими войсками. Его заставляют ехать на станцию Дно, а затем в Псков, в штаб Северного фронта генерала Николая Рузского.

2 марта, в Пскове на Николая II оказывается мощнейшее давление со стороны военных и политиков. Генерал Рузский настаивает на необходимости уступок Думе и создании «правительства доверия». По телеграфу он связывается с Родзянко, который заявляет, что спасение страны — только в отречении императора.

Телеграммы от командующих фронтами стали решающим ударом. Генерал-адъютант Михаил Алексеев, главнокомандующие фронтами: великий князь Николай Николаевич, А. А. Брусилов, А. Е. Эверт в своих телеграммах на имя царя единогласно умоляют его отречься от престола ради сохранения страны и победы в войне. Армия, последняя опора трона, от него отворачивалась.

Оставшись в полной политической изоляции и понимая, что его упрямство может привести к гражданской войне и развалу фронта, Николай II принимает решение.

~ 14:30 — 15:00: Николай II объявляет о своём решении представителям Думы А. И. Гучкову и В. В. Шульгину, приехавшим в Псков. Он заявляет, что отрекается и за себя, и за своего сына Алексея, не желая разлучаться с тяжело больным гемофилией наследником.

~ 23:40: Николай II подписывает Акт об отречении от Престола Государства Российского за себя и за сына в пользу брата — великого князя Михаила Александровича.

Николай II выпускает манифест: «…Мы признали за благо отречься от Престола Государства Российского и сложить с Себя Верховную власть. Не желая расстаться с любимым Сыном Нашим, Мы передаём наследие Наше Брату Нашему Великому Князю Михаилу Александровичу и благословляем Его на вступление на Престол Государства Российского».

3 марта, Великий князь Михаил Александрович, понимая, что у него нет никакой реальной поддержки и власти, и опасаясь вспышки гражданской войны, под давлением членов Временного правительства, в первую очередь А. Ф. Керенского, также отрекается от престола.

В своём акте он заявил, что примет верховную власть только в случае, если на то будет воля Учредительного собрания, которое и определит форму правления в России.

Власть перешла к Временному правительству, но реальное влияние имел и Петроградский Совет, что создало систему двоевластия.

Таким образом, отречение Николая II стало не добровольным шагом, а вынужденной мерой, на которую его толкнули генералитет, политики и ход событий, вышедших из-под контроля. Монархия пала почти бескровно, потому что её уже никто не хотел защищать.

После отречения Николая II власть в России перешла не к одному органу, а оказалась разделенной между двумя центрами силы, что создало систему двоевластия.

Страной управляло «Временное правительство» — кабинет министров, сформированный Временным комитетом Государственной думы. В него вошли в основном либералы (кадеты, октябристы) и один представитель умеренных социалистов (А. Ф. Керенский). Они считали себя правопреемниками царского правительства и единственной законной верховной властью в России.

Под контролем «Временного правительства» были: Государственный аппарат, банки, официальные дипломатические отношения с другими странами. Его признали за рубежом. Однако, у Временного правительства не было реальных рычагов власти на местах и, что самое главное, оно не контролировало армию.

Реальной ячейкой власти стал «Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов», созданный восставшими рабочими и солдатами по образцу Советов 1905 года. В него входили депутаты от заводов и воинских частей. Под их контролем и доверием были рабочие и армия. Не желая брать на себя всю полноту ответственности, «Петросовет» добровольно уступил власть Временному правительству, но оставил за собой право контроля и влияния.

Так в стране установилась временная система двоевластия, которая была крайне неустойчивой, в связи с чем вопрос провала — был лишь временным. Она не могла решить ключевые вопросы войны, земли и продовольствия, путь к краху продолжался.

Жизнь стала непредсказуемой и очень тревожной. Напряжение буквально висело в воздухе, и это чувствовали все — от мала до велика. Большинство мужчин из Богородского по-прежнему были на войне, которая уже давно никому не была нужна, противоречия внутри страны и местные волнения казались куда важнее. Василий с отцом забросили лесопилку, оставив ее лишь для заготовки дров к зиме. Покупать доски и срубы было больше некому. В городе начались бои за власть, и Михаил Иванович перестал туда ездить.

По дороге на лесопилку Василий, как обычно, завел разговор о будущем страны, деревни и их семьи, но, как и прежде, ответа у отца не было. Он пребывал в неведении.

В Богородском осталось лишь несколько человек, кому был под силу такой труд, как заготовка дров к зиме, которая шла полным ходом. Трофим Петрович, Антип Лукьянович да Тихон Аркадьевич — вот и все помощники. Остальные были либо маленькие дети, либо бабы, на плечах которых держался огород.

Когда Куракины дошли до входа в большой амбар, то услышали возню, доносящуюся изнутри. Михаил Иванович из-за неспокойного времени, всегда носил с собой оружие, и теперь оно было направлено на вход. Он велел ждать Василию на улице, а сам медленно пошел внутрь. Конечно же, Вася не послушал его и юркнул следом.

Картина внутри была неоднозначная. Местные старики вилами да рогатинами загнали группу пришлых в угол и вот-вот закололи бы, не появись тут Куракины.

— Что происходит? — спросил Михаил Иванович, переключив всеобщее внимание на себя.

— Мы пришли на работу, а тут эти сидят! — прошепелявил Антип Лукьянович.

Вжавшись в стену, стояли две женщины, несколько детей не старше пяти, которые от страха прятались за подол, а перед ними, широко расставив руки, стоял одноногий мужчина в военной форме.

— Кто такие? — спросил Куракин.

— Я Федор, — сказал солдат, вызвав у Михаила Ивановича оцепенение одним лишь упоминанием имени его старшего сына. Впрочем, Куракин смог быстро взять себя в руки, крепко зажмурив глаза и качнув головой, словно приводя себя в чувство.

— Что надо тут?

— Мы из Никольского. Сбежали. Нам некуда идти, мы здесь ночевали.

— Что в Никольском случилось, что вы сбежали?

— В село белые вошли. Начали выяснять, кто за советы, а кто нет. Мобилизацию начали.

— Белые? — удивленно переспросил Михаил Иванович.

— Да. Чехословаки восстали. В городе бои были. Он сейчас под властью колчаковцев. Они мобилизацию проводят и готовятся к походу на запад. Колчак в Омске провозглашен верховным правителем России, сформировано Временное Сибирское правительство. Когда в село красные пришли, они погромы учинили, забирали все подряд. Поэтому мы, когда белые пришли, их как освободителей встречали, а они начали обвинять нас в службе красным, кого-то расстреляли, имущество оставшееся начали изымать. А мы всего лишь выжить хотим между этими двумя огнями, будь они прокляты! — слова Федора звучали как крик души, полной боли.

— Трофим Петрович, покажите им дом Ефима. Пусть пока там живут, — сказал Куракин, вызвав недоумение в глазах своих.

— Михаил Иванович, как же так? Нам самим жрать нечего! — возмутился Тихон Аркадьевич.

— Людей смерти обрекать — не по-христиански. Затянем пояса.

— Храни Господь ваш дом, — перекрестившись, сказал солдат.

— Мы тут концы с концами сводим, что правда, то правда. Работать придется по силам, — сказал Михаил Иванович, оглядывая одноногого.

— Вы на ногу не смотрите. Я все могу, все сподручно, — быстро оправдался солдат, перехватив взгляд Куракина.

Их разговор прервали крики бегущей в сторону лесопилки бабы Томы. Она выглядела встревоженной, в руке был сжат платок, а голос дрожал.

— Михаил Иванович, там… там!

— Что там?!

— Там с оружием, на лошадях! Говорят, старшего веди. Колчаковцами называются, — сказала баба Тома. По ее лицу было видно, что она не понимает, кто это такие и чего им надо.

— Господи, спаси и сохрани, — перекрестился Трофим Петрович.

Куракин, взяв с собой сына, смотрителя и старика Тихона, решительно пошел в сторону дома, оставив чужаков с Антипом Лукьяновичем на лесопилке.

Около их дома стоял отряд из пяти всадников в черной форме с папахами на головах. Они были аккуратно одеты, на поясах висели красивые шашки, а кони стояли смирно, словно замерли. Ольга Ивановна, стоящая на крыльце перед ними, выглядела встревоженной и искала взглядом мужа, успокоившись, как только их взгляды пересеклись.

— Чем обязан? — сухо и холодно, без лишних предисловий, сказал Михаил Иванович.

— Доброго денёчка. Штабс-капитан Арсеньев Григорий Ефимович, — ответил один из всадников, спешиваясь.

— Куракин Михаил Иванович.

— Как-то холодно вы освободителей встречаете, — колко заметил штабс-капитан, нахмурившись.

— Нас не от кого освобождать. Нас никто не захватывал, — ответил Куракин. Его голос звучал властно, но спокойно.

— Дерзите, Михаил Иванович, а мы ведь с вами даже не знакомы.

— Нас здесь Господь защищает. Что вы хотите?

— Вас может и да, а других — нет. Мы собираем взносы на нужды освободительной армии.

— Вам деньги нужны?

— Деньги? Нет, — рассмеялся Григорий Ефимович.

— А что же?

— Деньги сейчас нестабильная валюта. Где-то «керенки» в ходу, где-то «сибирки». А на западе какие деньги в ходу — вообще черт ногу сломит. Нам бы что-то материальное.

— Мы здесь, если вы не заметили, выживаем.

— Как это понимать? — удивился штабс-капитан.

— Ничего не дам. Уходите! — решительно сказал Михаил Иванович.

— Собирайтесь, Михаил Иванович. Вещи можете не брать. Пусть в городе решают, что с вами делать, — выдохнул Григорий Ефимович.

Василий и Ольга Ивановна бросились на защиту отца, но Куракин успокоил их, сказав, что пусть уж лучше он уйдет один. Очень скоро отряд вместе с Куракиным на своей лошади скрылся из виду.

— Василий Михайлович, что делать? — вопрос Трофима Петровича, адресованный тринадцатилетнему мальчику, который только что лишился отца, поставил его в ступор.

— Что? — растерянно переспросил он.

— Василий Михайлович, говорите, как быть, что делать?

— На лесопилку. Дрова сами себя не заготовят, — голос мальчика звучал спокойно, хотя внутри он буквально кричал от боли и страха. Но он понимал, что не имеет права дать волю эмоциям и подвести отца.

Вечером, после работ, он постарался успокоить маму, которая была безутешна и, медленно пуская слезы, сидела у окна. Василий понимал, что он, конечно, может сейчас поехать в город спасать отца, но что он может? Все, что оставалось, — взять себя в руки и продолжать жить. Учения отца не прошли даром. Мальчик прекрасно понимал, что, как и когда нужно делать по хозяйству.

Каждый следующий день был похож на предыдущий. В Богородском не осталось никакой радости, каждый хруст, скрип, движение вызывали опаску. В любой момент в деревню, несмотря на глушь, в которой она расположена, могли вломиться красные партизаны, отряды которых, по слухам, были рассредоточены по лесам, а белые искали их. То и дело была слышна стрельба. Все это не отменяло обычные обязанности: заготовку дров, подготовку к холодам, приготовление скудной пищи из картошки да капусты. Василий окончательно забросил книги и учебу, мальчику пришлось взрослеть, чему способствовало не столько его решение, сколько обстоятельства. Все вокруг почему-то решили, что он теперь главный, что он все знает и все умеет. Люди слушались его, шли за советом и помощью.

Шел всего лишь пятый день без отца, а у Василия было ощущение, что прошла целая жизнь, и вся она была полна страданий и боли от одиночества и лишений. Он не переставал удивляться, как остальные умудряются находить небольшие поводы для радости от мелочей. Ольга Ивановна сказала, что человек — странное существо, в шутках он скрывает боль, пытаясь отвлечь себя.

Одноногий солдат пришелся ко двору, он действительно вносил большой вклад, помогая на лесопилке, а еще он хорошо стрелял, и Василий, хоть и с опаской, доверил ему отцовское ружье для охоты. Это был единственный шанс внести разнообразие в их скудный рацион.

В один из дней на лесопилке Трофим Петрович, тяжело выдохнув и держась за спину, сел, прижавшись к стене.

— Тяжело, — простонал он, потирая ладони.

— Надо съезжаться, — сказал Василий.

— Это как? Не понимаю, — спросил солдат.

— Мы не можем протопить все жилые дома. Во многих из них живут по два-три человека, стар да млад. Надо, чтобы люди съезжались. Так мы уменьшим количество домов для топки.

— Умно, — послышался столь родной и знакомый голос за спиной. Голос папы.

— Папенька? — с надеждой повернулся к двери Василий.

В дверях стоял Михаил Иванович. Он был жив и здоров. Мальчик бросился в объятия отца, который выразил восхищение тем, что сын, взяв все в свои руки, справился в его отсутствие.

Куракин рассказал, что его заперли в камере в городе, который был частично разрушен из-за боев. Огромным чудом выяснилось, что в городской управе осталось несколько человек, которых он знал достаточно давно. Именно они и поручились за Куракина, рассказав, что это за человек. Не забыли и его вклад в первые годы войны. Время сейчас тяжелое, а потому Михаил Иванович написал дарственную на свою лавку со всем содержимым, за что и был отпущен, получив гарантии безопасности для Богородского.

Его возвращению все были очень рады, но больше всего, конечно, семья. Вместе они обязательно переживут столь сложные и голодные времена, они свято верили в это. А времена и вправду были тяжелые.

***

Февраль-март 1917: После Февральской революции и отречения Николая II была ликвидирована старая царская администрация. Ключевыми органами власти стали: Курганский уездный комиссариат Временного правительства. Он был создан из членов Городской думы и пытался управлять ситуацией. Так же был создан Курганский Совет рабочих и солдатских депутатов, в марте 1917 года. Изначально он сотрудничал с комиссариатом, но постепенно его влияние росло, особенно благодаря поддержке солдат местного гарнизона.

К осени 1917 года в Кургане, как и в целом по стране, сложилось двоевластие: формальная власть Временного правительства и реально растущее влияние Совета.

В конце октября 1917 года, известия о Октябрьском перевороте в Петрограде быстро дошли до Кургана.

2 ноября 1917: в результате бескровного переворота власть перешла к Военно-революционному комитету (ВРК), созданному Курганским Советом. Комиссариат Временного правительства был распущен.

Ключевым органом власти становится Курганский Совет рабочих и солдатских депутатов и его Исполком. Председателем Совета стал эсер-максималист Александр Михайлов, а затем большевик Александр Клышко. Новые власти начали проводить в жизнь декреты советской власти: национализацию предприятий, введение рабочего контроля. Советская власть в Кургане была установлена относительно мирно, но ее позиции были непрочными из-за начавшихся экономических трудностей и роста недовольства.

В июне 1918 года происходит восстание Чехословацкого корпуса, что привело к падению советской власти на всей территории Зауралья.

1 июня 1918 года Курган был занят чехословацкими войсками и русскими белогвардейскими отрядами.

Власть перешла к органам, подконтрольным Временному Сибирскому правительству, а затем — правительству адмирала А. В. Колчака, провозглашенному Верховным правителем России в ноябре 1918 года в Омске. Восстановлены Курганская городская дума и Управа. Фактическая власть находилась в руках военного коменданта и органов контрразведки, которые проводили жестокие репрессии против сторонников советской власти.

Василий с отцом помогли селянам съехаться, им удалось сократить количество домов до десяти. Конечно, жить, когда ты чуть ли не спишь друг на друге, не так комфортно, но, с другой стороны, когда вопрос стоит на грани жизни и смерти, всё кажется не так уж и плохо.

Михаил Иванович с Василием, кроме ежедневной работы на лесопилке, ходили в лес на охоту и для проверки капканов. Встретить новый, 1919-й год, и Рождество в этом году отметить не удалось — не было ни продуктов, ни сил для украшения Богородского. Одноногий солдат Федор даже предлагал Куракину продать в городе свою наградную шашку, чтобы устроить какой-никакой праздник, но Михаил Иванович лишь отмахнулся. Деньги и предметы роскоши, которые можно было продать задорого или обменять на еду, были и у него. Только вот в городе стояла такая же разруха и дефицит, менять было не на что — главная проблема была именно в этом. А вот шашек, винтовок да револьверов в городе, наоборот, был целый арсенал.

В феврале 1919-го года интенсивность боев, которые в конце прошлого года стихли, возросла. Выстрелы начали раздаваться каждый день. Теперь это уже были не редкие стычки колчаковцев с партизанскими отрядами — это Красная армия начала большое наступление, вступая в ожесточенные бои.

Морозным февральским утром Василий проснулся от очередной стрельбы. Она была как никогда близко: судя по всему, звуки доносились из соседнего Никольского. Мальчик открыл глаза и выглянул из-под отцовского тулупа, которым укрывался поверх одеяла. Ольга Ивановна, баба Дуня, Варя, Трофим Петрович — все, кого приютили Куракины, еще спали. Лишь Михаил Иванович ходил по комнате, стараясь делать это тихо. Он не видел, что сын уже проснулся, и был занят своими делами. В его руках была шкатулка, в которой мама Василия обычно хранила свои украшения. Михаил Иванович переложил в нее из шкафа деньги и украшения, после чего аккуратно завернул ее в кусок ветоши и пошел на второй этаж. Василий слышал шаги отца, доносившиеся из его комнаты. Мальчику стало любопытно, что делает отец, и он, тихо, чтобы никого не разбудить, пошел по лестнице. Когда он заглянул в свою комнату, то увидел, как отец сильно топнул ногой, стоя рядом с кроватью, а его руки уже были пусты.

— Доброе утро, папенька, — сказал Василий, потирая от утреннего холода руки.

— Василий, ты почему не спишь?

— Замерз и от звуков стрельбы проснулся.

— Еще очень рано, иди поспи, сегодня много дел.

Василий кивнул и пошел вниз, встретив в коридоре маму, которая поднималась наверх. Она кивнула Василию и, приобняв, поцеловала его в лоб. В комнате у родителей завязался разговор, который заставил мальчика замереть и прислушаться. Вначале шум помешал разобрать слова.

— Это от греха подальше. Пока пусть тут будет, — послышался низкий шепот Михаила Ивановича.

— Мне страшно, — голос Ольги Ивановны дрожал.

— Я думал, что мы переждем, но чем больше времени проходит, тем больше я убежден, что это еще долго не закончится.

— Что мы будем делать?

— Закончу подготовку, и завтра будем уезжать.

— Куда?

— В Омск. Там Колчак, там власть и безопасность.

От услышанного у Василия ком подступил к горлу. Он и подумать не мог, что его желание вырваться из Богородского воплотится при таких кошмарных обстоятельствах. Самым сложным оказалось весь день делать вид, что он не слышал разговор родителей, но они все же замечали странности в поведении сына, которые, при всем желании, скрыть было невозможно.

Когда Михаил Иванович, оставшись с сыном один на один, спросил, что его тревожит, Василий рассказал, что совершенно случайно подслушал утренний разговор про Омск. Но реакция отца была сдержанной: он не ругался, а лишь попросил никому об этом не рассказывать. Михаил Иванович был убежден, что происходящее вокруг безопасно для селян, а учитывая, что все имение остается в их пользовании, с голоду они не умрут, а вот для них так будет точно лучше. Куракин планировал утром добраться до города и сесть на поезд, идущий на восток, но этим планам не суждено было сбыться, ибо их разговор прервало оживление и шум на улице. В Богородское въехали красные. Кони скакали прямиком к дому Куракиных, который, выделяясь на общем фоне, был для них словно красная тряпка для быка. Отряд из десяти человек уже стоял около входа в дом, требуя хозяина на разговор. Михаил Иванович одевался и что-то ворчал себе под нос.

Терпение гостей закончилось, и они вошли в дом без приглашения. Солдаты были похожи настолько, что могло сложиться ощущение, будто они близнецы. Выделялся мужчина, вошедший первым. На его голове была шапка странной формы с огромной красной звездой. Его взгляд нахмурился и начал бегать по присутствующим.

— Прошу всех, кроме хозяина дома и его семьи, выйти, — строго и решительно сказал он.

Евдокия Павловна, причитая что-то себе под нос, поспешила выйти, уводя Варю за собой, а Трофим Петрович, не сказав ни слова, остался сидеть на стуле около входа.

— Тебе, старик, особое приглашение нужно?!

— А вы здесь не командуйте. Это мой дом. Кто такие? Почему вошли без приглашения? — голос Михаила Ивановича звучал спокойно, но властно.

— Комбриг Краснов, командир отряда Красной армии, — ответил мужчина, стараясь делать четкий акцент на каждом слове.

— Вы не ответили на мой вопрос, — с откровенно недовольным тоном продолжил Михаил Иванович, не ослабляя напряжения.

— Я здесь, чтобы сообщить вам, что ваше имущество и дом переходят в пользу Советской власти.

От услышанного Василий широко открыл глаза — он был искренне удивлен такой наглости. В голове мальчика не укладывалось, как такое возможно: чтобы кто-то просто так пришел и забрал то, что ему не принадлежит. В мире Василия это называлось кражей или грабежом и было неприемлемо. Михаил Иванович с Ольгой Ивановной стояли рядом и, в отличие от мальчика, который был готов слиться со стеной, выглядели спокойно.

— В вашем требовании отказано. Прошу покинуть мой дом, — ответил Михаил Иванович, чем вызвал лишь усмешки на лицах солдат.

— Будь по-вашему, — ответил Краснов и, махнув рукой, сделал шаг назад.

Солдаты, резко сдернув винтовки с плеч, наставили их на Куракиных и, не дожидаясь команды, принялись стрелять. Дом наполнился оглушительным грохотом выстрелов, звоном разбитой посуды и стекол в шкафу за спиной родителей Василия. Безжизненные тела Михаила Ивановича и Ольги Ивановны под оглушительный крик бросившегося к ним сына рухнули на пол. Василий трясущимися руками крепко обхватил их. Мальчик целовал их в лоб по очереди, пытаясь поднять. Из его глаз текли слезы, а губы беззвучно повторяли: «Пожалуйста!». Все это происходило под надменные усмешки и язвительные выкрики стрелявших.

— Кулацкого сынка добейте, — прозвучал холодный возглас комбрига, на мгновение вернувший Василия в реальность.

Сидя на полу и обнимая тела родителей за шеи, он повернулся в их сторону, готовясь принять свою участь. Но солдаты, полные решимости еще мгновение назад, сейчас выглядели растерянными и переглядывались, не торопясь начать стрельбу в беззащитного ребенка, смотрящего на них заплаканными глазами, в которых смешались и боль, и злость, и отчаяние.

— Что же это за власть такая, что детей убивает?! — качая головой и крестясь, сказал Трофим Петрович.

— Вы что, оглохли? Я вас всех к стенке за саботаж поставлю! — прорычал Краснов. Он, полный решимости, расстегнул кобуру, вынул наган и направил его на Василия.

Трофим Петрович, встав со стула, стремительно бросился на Краснова, не просто сбив его с ног, но и повалив на землю. Старик вжал его с такой силой, что комбриг, который был моложе и сильнее, не мог даже пошевелиться. Василий смотрел на смотрителя с изумлением. Трофим Петрович, который всегда был медленным и неповоротливым, который даже со ступенек вставал с раскачки, сейчас будто помолодел лет на сорок. Он словно копил свои последние силы на этот самый рывок.

— Бегите, Василий Михайлович, ну же, бегите! — прокричал он, выводя мальчика из ступора.

Василий обернулся и, забежав в родительскую комнату, выпрыгнул в глубокий снег, через окно. В комнате за спиной раздались выстрелы и крик Краснова: «Достаньте мне щенка живым!». Мальчик бежал в сторону леса за лесопилкой. Адреналин включился на полную. Он не обращал внимания ни на холод, ни на изумленные взгляды селян, ни на погоню. Он просто бежал вперед, бежал, куда глаза глядят. Мальчик никогда не бегал так быстро, как сейчас. Он слышал, как за его спиной хрустит снег под шагами преследователей. Очень скоро деревня закончилась. Огибая лесопилку, он бросил краткий взгляд назад. Солдаты, проваливаясь в глубокие сугробы по колено, отставали, но продолжали преследование.

В какой-то момент Василий даже не заметил, как перестал думать и озираться: волю взяли над разумом животные инстинкты, главный из которых — желание жить. Богородское уже давно скрылось за голыми февральскими деревьями. В лесу стояла тишина, нарушаемая тяжелым дыханием бегущего ребенка. Он смог позволить себе остановиться, лишь когда добежал до реки, выйдя к ней чуть ниже по течению от Пановой мельницы. Вжавшись в дерево спиной, мальчик пытался перевести дыхание. Он жадно глотал обжигающе холодный воздух, выдыхая его густыми клубами пара.

Надеждам, что преследователи отстали, не суждено было сбыться. Очень скоро в лесной глуши стало отчетливо слышно доносившиеся голоса, которые медленно, но уверенно приближались. Василий в надежде, что это всего лишь кошмарные отголоски его собственного подсознания, выглянул из-за дерева, но от увиденного пришел в ужас. На глубоком и идеально гладком снежном полотне виднелись ямки, оставленные им. Именно по этим следам и шли его преследователи, которые вот-вот должны были выйти к реке.

Ребенка обуял ужас. Он начал озираться по сторонам, пока не увидел, что лед на реке успел сойти, обнажив узкий и неглубокий брод. План родился в голове сам собой. Василий подбежал к реке и перебрался на противоположный берег, после чего, углубившись в лес, сделал несколько кругов и вернулся к реке по своим же следам. Ледяная вода, которая была чуть ниже колена, стремительно наполняла ботинки и мочила штаны, но это было последнее, о чем Василий мог сейчас думать. Он, стиснув от холода губы, спешно шел к мельнице по воде, чтобы не оставить следов. Именно там он планировал спрятаться и переждать.

Когда он поднялся на пригорок и почти полностью успел за ним скрыться, к реке выбежали солдаты. Они шли по следам и, увидев их продолжение за рекой, устремились туда, не глядя по сторонам. Им стоило лишь повернуть голову направо, чтобы увидеть на пригорке скрывающегося от погони ребенка, но они этого не сделали, и Василий успел добежать до руин мельницы до того, как солдаты начали громко ругаться, поняв, что ребенок обвел их вокруг пальца.

Мальчик вжался в полуразрушенную стену, которая была высотой по колено, зарывшись с головой в остатки камней, укрывшись в них, словно хорек в норке. Ему казалось, что голоса солдат с призывами найти его звучат в голове. Василий не знал, сколько он лежал, затаившись и стараясь не дышать. Голоса стихли одновременно с наступлением темноты. Солдаты ушли, оставив испуганного мальчика наедине со своими мыслями.

События, случившиеся сегодня, прокручивались в его голове постоянно повторяясь, навевая ужас и страх, а из глаз вновь потекли горячие слезы. Адреналин, который двигал мальчиком, начал уступать место эмоциям и холоду. Василий выбежал из дома в легких штанах, надетых поверх колготок, кофте и ватной жилетке. Ноги, намоченные в ледяной воде, перестали дергаться и колоть, теперь Василий их почти не чувствовал, руки и губы тряслись. Начало клонить в сон. Это чувство вызвало панику. Мальчик вспомнил рассказы отца о том, что если уснуть в снегу, то уже никогда не проснешься.

Идти было некуда, и Василий решил вернуться в деревню, чтобы укрыться в каком-нибудь доме, отогреться, а утром уйти в город к двоюродному брату. Других идей у мальчика не было, и он попытался встать, но сделать это оказалось весьма затруднительно. Он не чувствовал ног, словно вместо них были спички, которые шатались и не держали тело. Сделав несколько шагов, он падал, но вставал, продолжая путь, путь, который он пробежал за несколько минут, а теперь растянувшийся на вечность. Подсознание рисовало в ночном лесу страшные образы. Было так темно, что идти приходилось наощупь, перехватываясь за деревья для отдыха.

Вскоре в ночном лесу появились огни Богородского. В деревне стояла тишина, и мальчик понадеялся, что солдаты и Краснов ушли. Первым домом, до которого он добрался, был дом няни, Евдокии Павловны. Василий, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание, из последних сил постучал в окно, опираясь на него руками. Тишину нарушили шаги внутри и свет лампы. К окну подошла Варя, она вгляделась в темноту, и, когда увидела Василия, ее глаза широко округлились.

— Зачем пришел? — прошептала она, выйдя из дома.

Ее лицо было недовольным, а глаза, с долей испуга, бегали по пустой улице. Василий удивился обращению на «ты» в свой адрес, но ничего не сказал на этот счет.

— Пусти погреться, — едва проговорил он, зубы отбивали дробь, а язык заплетался.

— Уходи, — сухо ответила девушка, бросив на мальчика взгляд.

— За что ты так со мной? — спросил Василий.

В его вопросе смешалась целая гамма чувств и эмоций. Здесь было и отчаяние, и грусть, и злоба, но главным вопросом для него было: за что? Ведь он никогда не делал ничего плохого ей, даже наоборот, испытывал весьма теплые чувства.

— Ты любимого погубил моего! Думал, после всего пущу?

— Я?! — Василий был крайне удивлен.

— А кто же?

— Как?

— Я просила тебя, отца привести.

— Я привел.

— Привел, да поздно! Уходи! А то пойду в твой дом и скажу Краснову, что ты тут!

Варя, не дожидаясь ответа, ушла, оставив мальчика в полном недоумении. Его любимая няня молча наблюдала за происходящим из дома, даже не выйдя, а Варя, добрая девушка, сейчас отвернулась от него. Он не просил ни помощи, ни сочувствия, ни даже еды. Он просил лишь дать возможность обогреться и уйти.

Мальчик вспомнил, что на лесопилке должна была стоять буржуйка, у которой он и решил отогреться. Осталось лишь найти в себе силы дойти туда. Ноги окончательно перестали слушаться, а руки тряслись. В конце улицы послышались голоса солдат, мальчик постарался побежать, но упал, почувствовав, как кто-то схватил его крепкой хваткой. Сил сопротивляться не осталось, а глаза закрылись сами собой.

Василий открыл глаза, когда комната уже была наполнена ярким светом. Голова болела. Мальчик лежал на печи, укутанный в несколько одеял. На нем были надеты штаны, которые были явно не по размеру, а на ногах была шаль и шерстяные носки.

— Проснулись, ваше благородие? — послышался голос Тихона Аркадьевича, который неспешно ходил по дому, занимаясь делами.

— Что случилось? — спросил мальчик, оглядывая дом.

— Я вчера шел с дровами домой и увидел вас. Бригадир Краснов еще не ушел, вас ищет. Ну я вас в охапку и домой. Принес, а вы без сознания, холодный и мокрый. Я вас переодел в то, что было, ваши вещи высушил, а вас укутал и на печь спать положил.

— Что с Трофимом Петровичем?

— Его расстреляли как врага народа.

— Что же творится, а, Тихон Аркадьевич?

— Творится революция. Бессмысленная и беспощадная. Я вам поесть приготовил, вам надо отоспаться. Вы слабы еще, Василий Михайлович, — сказал старик, протягивая мальчику миску с супом из картошки и лука.

Мальчик не смог сесть без помощи. Голова кружилась, а ноги не слушались. Василий влил в себя суп без особого желания, после чего, почувствовав слабость, лег спать, проспав весь день и всю ночь, и проснулся рано утром из-за плохого самочувствия. Горло першило, невозможно было глотать, тело горело адским пламенем, но самое страшное было не это. Раскутав ноги, Василий с ужасом обнаружил, что одна нога почернела до колена, а у второй пальцы были такими же черными, как уголь. Сколько бы он ни пытался размять ног, трогая и сжимая их, никакой реакции не было. В ужасе он постарался вскочить, но тут же упал, разбудив хозяина дома. Увидев ноги ребенка, его глаза в ужасе округлились. Он перекрестился и начал бегать по дому, собирая вещи.

— Деда Тихон, я ног не чувствую! — с ужасом пролепетал мальчик.

— Обожди! Обожди! — в голосе старика чувствовался не меньший ужас.

— Что делать?

— В Никольское поедем. К доктору.

— А как же красные?

— Я вас в повозке спрячу. Не волнуйтесь, Василий Михайлович. Доктор там хоть и молодой, но хороший. А, впрочем, что это я, вы же у него уже лечились. Забыли?

— Забыл, — растерянно ответил мальчик.

— Он однажды помог, поможет и сейчас.

На улице светало, деревня еще спала. Старик в спешке накидал в телегу сено, мешки и всякий хлам, нагромождая его настолько, насколько это было возможно. После чего, закутав Василия и взяв на руки, донес до телеги, уложив в самый низ.

— Потерпите, Василий Михайлович. Может, оно и неудобно малость, зато целее будете, — заботливо сказал старик, дергая поводья.

Телега со стариком, ехавшая по деревне, не вызвала ни малейшего интереса со стороны курящих на крыльце дома Куракиных солдат. Они равнодушно проводили ее взглядом, не прекращая свой разговор. Судя по всему, они и не собирались уходить, обосновавшись в красивом доме.

Василию было всё равно, он был слишком слаб, а из-за жара улица с февральским морозцем казалась ледниковым периодом. Мальчик, укутавшись в мешки, дремал всю дорогу и проснулся лишь тогда, когда телега остановилась. Он аккуратно выглянул из-под мешка. Они стояли рядом со знакомым ему домом, в котором вёл приём земский врач Никольского — Роман Константинович.

Дед Тихон велел мальчику лежать тихо, а сам поспешил ко входу. Роман Константинович уже стоял на крыльце, у них завязался оживленный разговор, которого Василий не слышал. Он лишь видел, как старик эмоционально рассказывает, то и дело озираясь по сторонам и на телегу. Врач же слушал молча, периодически кивая. В конце Тихон Аркадьевич что-то вынул из кармана и протянул доктору, но тот лишь разозлился: он сжал руку старца с содержимым и оттолкнул от себя, а затем направился к телеге решительной походкой.

Доктор взял ребёнка, не говоря ни слова, и понёс в дом, постоянно оглядываясь по сторонам. Тихон Аркадьевич, спешно привязав лошадь, вбежал следом.

Они положили ребёнка на кушетку, предварительно Роман Константинович плотно задвинул шторы. В комнате стало довольно темно, свет проникал лишь через узкие щели и узоры в самих шторах. Врач подошёл к мальчику — на этот раз его не интересовали ни температура, ни лоб, ни горло. Он медленно, но решительно оголил ноги ребёнка. Его глаза широко раскрылись. Одна нога была почти до колена чёрная, как уголь, чернота переходила в красноту и заканчивалась на колене. На второй ноге почернели лишь пальцы.

— Господь Всемогущий! — воскликнул доктор.

— Что делать? — с тревогой в голосе спросил дед Тихон.

— Тихон Аркадьевич, гниль пошла наверх. Медлить нельзя.

Дед с доктором отошли в сторону и о чём-то эмоционально перешёптывались, после чего доктор начал к чему-то готовиться. Очень скоро на столике рядом с кушеткой появились бутылка водки, горшочек с мёдом, ложка и кружка. Роман Константинович положил в кружку пару ложек мёда, залил его водкой и начал тщательно перемешивать, пока смесь не приняла однородный желтоватый цвет, а ингредиенты полностью не смешались. Он посадил Василия, прислонив к стене, и начал медленно вливать ему в рот эту непонятную субстанцию, которая показалась мальчику крайне странной: она была омерзительно горькой и приторно сладкой одновременно. Очень скоро Василий поймал себя на мысли, что голова у него кружится, картинка плывёт перед глазами, а язык заплетается и не может выговорить простое: «Я больше не хочу».

Увидев, что ребёнок уже пьян и едва сидит на кушетке, покачиваясь из стороны в сторону, Роман Константинович велел деду придерживать его, не давая упасть на пол, а сам начал менять содержимое тележки. Очень скоро там появились пила — самая обычная, какой пилят дрова в деревне, — большой кухонный нож для мяса и два полотенца. То, что было поменьше, доктор скрутил в тонкую, но длинную колбаску, протянул деду и уложил мальчика на кушетку. Доктор, всегда добрый и спокойный, сейчас выглядел встревоженным. Василий не понимал, что происходит.

— Василий Михайлович, вы меня слышите? — спросил Роман Константинович, склонившись над ребёнком и вглядываясь в его глаза.

— Да, — с трудом выговорил Василий.

— Сейчас будет больно. Очень сильно больно, надо терпеть. Другого выхода нет. Сожмите полотенце зубами. Кричите сколько хочется, никто не осудит.

После этих слов доктор взял полотенце из рук Тихона Аркадьевича и крепко зажал его между зубов мальчика. Василий, несмотря на опьянение, не понимал, что происходит, но почувствовал животный страх, который нахлынул волной после того, как ремни, привязанные к кушетке, крепко затянулись, а старик с силой прижал его, полностью обездвижив. Что происходило в комнате, мальчик больше не видел — дед Тихон, навалившись на него, полностью закрыл ему обзор.

Тишина, воцарившаяся на мгновение, взорвалась криком адской боли. Комната наполнилась запахом дёгтя и горелой плоти, но это было лишь начало. Как только Роман Константинович взял в руки пилу, дед Тихон перекрестился.

Звук был самый ужасный. Не крик, не стон, а низкий, влажный скрежет. Хруст. Это пила скребла по кости. Доктор старался работать быстро, резко, лицо его было бледным и мокрым от пота. Дед Тихон, видавший в жизни всякое, отвернулся и стошнил прямо на пол. Василий извивался на кушетке и пытался кричать, но из-за полотенца в зубах комната наполнялась лишь его мычанием, полным нечеловеческой боли. Боль дошла до пика, и мальчик потерял сознание, обмякнув в руках старика.

— Помер? — с ужасом в голосе спросил Тихон Аркадьевич, утирая одной рукой бороду, а другой держа обмякшее тело ребёнка.

— Сознание потерял. Болевой шок. Нам так даже лучше будет, — ответил доктор, не прекращая монотонных движений.