электронная
120
печатная A5
387
18+
Сугубо мужская история

Бесплатный фрагмент - Сугубо мужская история

Очерки, рассказы, миниатюры

Объем:
174 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4483-8845-3
электронная
от 120
печатная A5
от 387

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Корочка хлеба

На улицах чилийской столицы Сантьяго встречается много всяких попрошаек и нищих. Один такой бездомный старик жил и возле моего дома. Убежищем ему служила картонная коробка. А если шёл дождь, старик просто набрасывал поверх своего ложа драный кусок полиэтилена и под этой крышей спасался от низвергающихся с неба осадков. Бездомный был грязен и вонюч, но всегда со всеми доброжелательно здоровался. Жители давно привыкли к бомжу. Сколько лет старик обитал в этом месте — не знаю, ибо когда я поселился здесь, нищий уже присутствовал на улице. Казалось, он никогда не покидал своего места, потому что, когда я уходил на работу, бродяга из своего угла с располагающей улыбкой желал доброго утра. Вечером, по возвращении домой, я слышал вслед доносящееся: добрый вечер, сеньор!

Иногда, если у меня оказывалась мелочь в кармане, бросал её в жестяную банку, которая всегда находилась подле картонного «жилища» нищего. И тогда он долго благодарил вдогонку: спасибо, сеньор!.. вы так добры!.. пусть господь ниспошлёт вам благодать!.. да будут счастливы ваши дети!..

Район, где я проживал, не был богатым и простые чилийцы, обременённые традиционно большими семьями, не всегда могли оторвать кусок насущный от своих детей. Поэтому нищему старику подавали негусто. Ему бы устроиться в каком-нибудь богатом районе Сантьяго, но там карабинеры не позволяли размещаться нищим и прогоняли их прочь. Хотя простые бедные люди всегда сердобольнее и душевнее богатеев. Так, если у них не было монет, люди подавали нищему кусок хлеба, банан либо какой-то другой плод. Тем и существовал бедняга. Случались дни, когда совсем ничего не подавали, тогда он рылся в ближайшей помойке в поисках пропитания.

Мне с моей веранды хорошо была видна вся улица. И я заметил: укладываясь на ночлег в своей коробке, старик рядом на земле обязательно оставлял корочку хлеба. Из любопытства как-то я спросил:

— Зачем же ты оставляешь всегда корочку хлеба, ведь сам нуждаешься в ней?

Бездомный ответил:

— Христос нас учил, что надо делиться со страждущими. Вот я и оставляю корочку хлеба тем, кому она более необходима, чем мне. Когда птицы её склюют, а то бродячая собака подберёт или крыса утащит. Они живые существа и братья наши меньшие. И им гораздо труднее, поскольку не могут попросить, как я…

А однажды утром я увидел, как над тем местом, где обитал в коробке нищий, заполошно, будто её кто-то вспугнул, кружится голубиная стая и никуда не улетает. Самого старика не было видно, не было и его коробки. И только дворник заметал последний мусор, оставшийся после пребывания здесь бича.

— Наверное бедолаге надоела такая убогая, впроголодь жизнь, и он покинул неуютное место, — подумал я. — Но, проходя мимо дворника, поинтересовался куда делся старик.

— Он умер нынешней ночью! — был ответ.

После этого улица будто осиротела. Никто больше не улыбался навстречу и не желал доброго утра или вечера. Улица теперь казалась неуютной, угрюмой и покинутой. А через некоторое время я сменил работу и съехал со снимаемой мною квартиры и перебрался в более благополучный район города. Тем и закончилась вся эта поучительная история, после которой я по-другому стал воспринимать окружающий мир и милосерднее относиться к его обитателям. На балконе своей новой квартиры я приладил кормушку для птиц и всегда держал её наполненной зёрнышками или хлебными крошками.

Помни имя своё

ПОЖЕЛТЕВШИЕ СТРАНИЦЫ РОССИЙСКОЙ ИСТОРИИ ПОРОЙ ОТКРЫВАЮТ НАМ ТАКИЕ ХАРАКТЕРНЫЕ ДЕТАЛИ ИЗ ЖИЗНИ ПРЕДЫДУЩИХ ПОКОЛЕНИЙ, ЧТО, ОЗНАКОМИВШИСЬ, НЕВОЛЬНО ПРОНИКАЕШЬСЯ К НАШИМ ПРЕДКАМ УВАЖЕНИЕМ, ПОЧТЕНИЕМ, ЛЮБОВЬЮ И… БОЛЬЮ. ВСЕ ЭТИ ЧУВСТВА Я СПОЛНА ИСПЫТАЛ, ПОЗНАКОМИВШИСЬ С СЕМЕЙНЫМ АРХИВОМ ТАТЬЯНЫ ДМИТРИЕВНЫ КОРЕНЕВОЙ, КОТОРАЯ ПРОЖИВАЕТ В СТАНИЦЕ САРАТОВСКОЙ КРАСНОДАРСКОГО КРАЯ.

СТАРЫЕ ФОТОГРАФИИ… КАКИЕ УМНЫЕ, БЛАГОРОДНЫЕ, ПОЛНЫЕ ДОСТОИНСТВА ИНТЕЛЛИГЕНТНЫЕ ЛИЦА!

ВСЛУШАЙТЕСЬ В РАССКАЗ ТАТЬЯНЫ ДМИТРИЕВНЫ.

СОН


Помещение казарменного типа — длинные ряды коек, стандартные серые одеяла, одинаковые, небрежно стриженные наголо детские головы… Кругом грязь, вонь, вши, чесотка. Неопрятные, циничные беспризорники, грубые воспитатели. И среди этого Содома — она — скромная, испуганная 12-летняя девочка, вырванная из благополучной жизни по злому стечению обстоятельств, лишённая крова и семьи. Ночами ей снится один и тот же сон: улыбающаяся мама, строгий отец, родной Ставрополь…

На календаре 1937 год.

Их детский дом находится в чужой заброшенной деревеньке в далёкой Саратовской области. Привезли её сюда в автомобиле суровые чужие дяди в военной форме с синими околышами в фуражках. Гораздо внушительнее её тощего узелка с пожитками выглядит «дело», лёгшее на зелёное сукно массивного стола заведующего детским домом. На его обложке с ярко-красной полосой наискось отчётливо пропечатано: «По путёвке НКВД»…

Может, всё это продолжение какого-то непонятного кошмарного сна? С чего же всё началось?

…Таня Коренева, как обычно, после занятий в школе спешила домой, напевая весёлую детскую песенку. Толкнула дверь, но та почему-то, как обычно услужливо, не поддалась. Девочка нетерпеливо постучала. В ответ — тишина. Тогда она забарабанила ножкой. Из-за двери раздался незнакомый грубый голос:

— Кого ещё там несёт?

Таня неуверенно пропищала:

— Это я — Таня.

За дверью послышалось:

— Там, кажется, дочка хозяев пришла.

Защёлкал ключ в замке, и за отворившейся дверью возник огромный человек в серой шинели с винтовкой в руке. От него исходил неприятный чужой запах не то хрена, не то редьки, как от уличного дворника дяди Прокопия — вечно взлохмаченного и неуверенно пошатывающегося при ходьбе. В сердце маленькой девочки вкралось незнакомое чувство большой тревоги, она испуганно вбежала в залу и опешила: её папа понуро сидел за столом, обхватив голову руками, а мама, скорбно поджав губы и опустив потухший взор, стояла у окна — чужая и незнакомая. Домработница Ефима Васильевна сухими старушечьими пальцами нервно теребила бахрому наброшенной на плечи шали.

В комнате на полу в непривычном беспорядке валялись разбросанные рукописные и печатные листы, книги, вещи. Какие-то незнакомые люди в военной форме и гражданские бесцеремонно рылись в мебели, безжалостно вспарывали её обивку и матрацы.

Таня бросилась к маме и ткнулась лицом в материнскую грудь. Но тут же грубые чужие пальцы крепко схватили девочку и потянули от матери. Её усадили отдельно на стул в другой стороне комнаты. Она не плакала — она запоминала…

Обыск продолжался всю ночь. Комнаты опечатывались. Когда, наконец, остались столовая, мамина спальня и комнатушка Ефимы Васильевны, человек, распоряжавшийся всей процедурой, скомандовал:

— Всё! Гражданин Коренев, вы поедете с нами.

Отец девочки спросил:

— Вы мне разрешите проститься с семьёй?

Начальник нетерпеливо ответил:

— Прощайтесь, только скорее.

Таня на всю жизнь запомнила непривычно грустные глаза отца, его тихий голос: «Помни, дочь, твой отец ни в чём не виноват». Это были его последние слова, которые слышала Таня.

Через полторы недели забрали маму — она пришла домой с покупками, а домработница передала ей засаленный клочок газетной бумаги, на котором было неровно написано: «Срочно явись в управление НКВД, каб. №…» На следующий день Ефима Васильевна сказала:

— Танечка, теперь у тебя нет больше мамы…

После ареста родителей Таня осталась вдвоём с Ефимой Васильевной. Через несколько дней после исчезновения хозяйки к дому подкатил легковой автомобиль, из которого вышли уже знакомый мужчина в униформе, так бесцеремонно распоряжавшийся в чужом доме во время обыска, и вульгарно разодетая женщина. С уверенностью хозяев они направились в дом Кореневых. Своим ключом открыли замок, вошли. Офицер с равнодушным видом сорвал печати с опечатанных комнат. Его спутница, не скрывая, восторгалась чистотой, обстановкой, посудой, коврами… И тут вдруг её глазам предстали иссушенная годами старушенция и заплаканная девочка. Старушка тихо промолвила:

— Вы, видимо, хотите здесь поселиться? А куда деваться нам? Эта девочка — дочь доктора Коренева.

Особа брезгливо отшатнулась и позвала офицера:

— Посмотри! Здесь ещё какая-то дочка объявилась.

Мужчина смерил девочку недобрым взглядом и процедил:

— Я всё улажу.

А к вечеру Таня уже находилась на Бибердовой даче, где расположился ставропольский детприёмник НКВД.

Ефиму Васильевну в тот же день выгнали из дома, как не имеющую оснований в проживании на данной жилой площади. Её приютили добрые люди здесь же, в Ставрополе.


СЕМЬЯ


Дмитрий Алексеевич Коренев ветвь своего родового древа вёл от калужских дворян и священнослужителей. Ещё до первой Мировой войны закончил два факультета Московского императорского университета — терапевтический и невропатологический. С войны вернулся в чине полковника медицинской службы.

К 1937 году Д. Коренев являлся директором Ставропольской малярийной станции и заведовал инфекционным отделением краевой больницы. Кроме того, у него была колоссальная частная практика — утром и вечером возле его дома на улице Станичной (в последствии Жданова) толпились больные, которые ехали со всего края «к бородатому дохтуру на приём». Доктор был весьма известен в крае, пользовался авторитетом, семья жила зажиточно, дом — полная чаша.

Супруга Антонина Ивановна, в девичестве Перепеловская, происходила из семьи аптечного провизора. Она окончила Ставропольское патриархальное училище (женскую гимназию) и была всю жизнь, как в то время говорили, женщиной буквы «К» — kirhen, kinder, kuchen (церковь, дети, кухня).

С середины 30-х годов семья доктора Коренева приютила старушку-приживалку. Её звали Ефима Васильевна Кочеткова. Она была монашкой, но когда началось тотальное разорение церквей и монастырей, старушка оказалась выброшенной на улицу, лишённой средств к существованию. Она имела добрый, кроткий характер, была трудолюбива. В новой семье к ней быстро привыкли и полюбили.

Единственная дочь Кореневых Таня училась в школе. 37-й принёс в эту благополучную семью бесконечное горе и разорение.


СКИТАНИЯ


Основная масса детдомовцев — беспризорные дети рабочих и крестьян, лишившиеся родителей в результате гражданской войны либо многочисленных голодовок. Это были дерзкие, неуправляемые дети подворотен. В детском доме главенствовала стайка малолетних преступников, которых побаивались даже воспитатели. Из сотни воспитанников лишь шестеро имели путевки НКВД, т.е. являлись отпрысками «врагов народа». Эти дети качественно выделялись из всей массы — они были вырваны из хороших семей, и они же чаще всего оказывались жертвами в жестоком мире детской неуправляемости.

Одна из пожилых воспитательниц, наделённая даром милосердия, взяла шестерых беспомощных в мире насилия сирот под свою неусыпную опеку, позаботилась, чтобы их разместили в отдельной комнатушке, и стала добиваться перевода этих детей в показательный детский дом. Так вскоре Таня Коренева оказалась в детдоме №1 «Красный городок» города Саратова. Здесь был порядок. Воспитанники учились в обычной общеобразовательной школе, занимались в различных кружках — духовых инструментов, хореографическом, рукоделия, пения. Когда в город наезжало высокое начальство, ответственных лиц обязательно тешили концертными программами, подготовленными силами детдомовцев. По окончанию самодеятельного концерта гости умилённо сморкались в клетчатые платочки, а малолетние артисты громко скандировали:

— Спасибо товарищу Сталину за нашу счастливую жизнь!

…В детдоме Таня Коренева закончила 8 классов и поступила в Саратовский

геологоразведочный техникум. Отучилась один курс и в начале июня 1941 года на каникулы приехала к бабушке по материнской линии Анне Лукиничне Маевич (в девичестве Перепеловской), которая жила в станице Саратовской Краснодарского края, где заведовала аптекой.

Судьба Анны Лукиничны сложилась трудно. Родилась она на Ставрополье в семье казачьего сотника. В прежнее время с отличием окончила женскую гимназию, затем в Харьковском университете — фармацевтический факультет и работала провизором в Екатеринодаре в аптеке Сенкова (угол улиц Гоголя и Красной). Там же работал щеголеватый поляк Владислав-Ян Войцехович Маевич, который вскоре стал её мужем. Маевич был польский дворянин (шляхтич). Согласно майората, правом наследования имущества обладал старший сын, каковым Владислав-Ян не являлся. Поэтому ему необходимо было самостоятельно прокладывать дорогу в жизни. Он уехал в Россию, выучился на фармацевта и остался в приютившей его стране.

Когда началось время раскулачивания, репрессий и коллективизации, чета Маевичей лишилась работы в Екатеринодаре. Положение усугублялось их непролетарским происхождением. В поисках работы они попали в станицу Саратовскую, где им предложили открыть аптечный пункт. Так в начале 30-х годов здесь появилась аптека, заведовал которой Владислав-Ян.

К тому времени в родной станице Анны Лукиничны — Бекешевской на Ставрополье события разворачивались в жанре постсоциалистического реализма. Стало известно, что её отец — казачий сотник Лука Григорьевич Перепеловский, брат Александр Лукич — сотник Терского казачьего войска и дядя (брат отца) Пётр Григорьевич — тоже казачий офицер, что все они боролись с советской властью и все трое бесследно канули в горниле гражданской войны. За это по голове не гладили, за грехи мужчин расплачивались всей семьёй. Поэтому мать Анны Лукиничны с двумя младшими дочерьми во избежание неприятных осложнений в отношениях с

новой властью добровольно оставила все принадлежащие семье земельные наделы.

С этих пор они стали лишенцами, т.е. людьми, лишёнными права голоса и многих других гражданских прав.

После всего пережитого лишенцы нашли приют у Маевичей. Жили при аптеке, скромно, но дружно. В 1939 году умер от саркомы лёгких Владислав Александрович Маевич (так он именовался согласно новым советским документам). Похоронили его на станичном кладбище. Затем умерла мать Анны Лукиничны и сестра. Вторая сестра уехала и её след затерялся навсегда. Анна Маевич после смерти супруга стала заведовать аптекой.

…В станице Саратовской Таню застала начавшаяся Великая Отечественная Война. Несмотря на настоятельные просьбы бабушки остаться с ней, девушка отправилась в свой геологоразведочный техникум к подругам. Там сполна испытала тяготы военного времени — недосыпание, недоедание, холод, тяжкий физический труд на рытье окопов.

Затем была служба в 1-ом гвардейском зенитно-артиллерийском полку, демобилизация после войны и учёба в Краснодарском торговом училище. Была в её жизни и трудовая эпопея на Севере, и строительство газопровода в Закавказье. Когда вышла на пенсию, поселилась в станице Саратовской в доме скончавшейся в 1976 году бабушки Анны Лукиничны Маевич.


ТАЙНОЕ СТАНОВИТСЯ ЯВНЫМ


…Через 10 лет, прошедших после ареста родителей, Таня приезжала в Ставрополь. Там ей удалось повидаться и поговорить с бывшим врачом тюремной больницы, который поведал о последних днях её отца, прошедших в мрачных застенках НКВД.

Отцу инкриминировали попытку отравления питьевых водоёмов на Ставрополье. Заставляли подписать показания об участии в террористической организации. Через две недели пыток и избиений, 6 ноября он скончался. Это был волевой, мужественный человек…

С 1957 года Таня Коренева стала упорно рассылать запросы в различные официальные инстанции, чтобы установить судьбу и доброе имя своих родителей. Через два года ей выдали справки об их полной реабилитации. Но как заржавевшие двери казематов с трудом открываются, чтоб выпустить на свободу истомленных узников, так долгие ещё годы дочь собирала и восстанавливала по крупицам историю трагедии своей семьи.

Несмотря на то, что Д. Коренев был абсолютно физически здоров, в свидетельстве о смерти, выданном его дочери Т. Кореневой, указано, что причина смерти — грудная жаба.

…Дом известного врача после его ареста, видимо, приглянулся одному из участвовавших в обыске чинов. Но отобрать его у живых хозяев было непросто. И заботами «особой тройки» хозяйку дома подвели под расстрел, инкриминировав ей статью 58—10 УК РСФСР — антисоветская агитация и пропаганда.

Согласно документа, выданного дочери в 1959 г., её мать Антонина Ивановна умерла в лагере 24 мая 1941 г. от сердечной недостаточности. И только через полвека она узнала правду о смерти матери. В справке К-193 от 20 февраля 1990 г. сказано: «Дополнительной проверкой нами установлено, что вашей матери, Кореневой Антонине Ивановне, 1897 года рождения, постановлением бывшей тройки УНКВД по Орджоникидзенскому краю от 16 декабря 1937 г. якобы за антисоветскую агитацию и пропаганду назначена высшая мера наказания. 16 февраля 1938 г. Коренева А. И. была расстреляна. О месте захоронения ваших родителей не располагаем. Назвать состав бывшей тройки УНКВД не представляется возможным в связи с отсутствием их данных в материалах… Начальник управления Теплинский».


НА ЗАКАТЕ


Давно уже Т. Коренева добивается возвращения имущества своих родителей, на что ей резонно отвечают, что, согласно документам, имущество конфисковано не было, а значит и возвращать ей нечего.

Чему удивляться? Возвращать долги у нас не любят. Да и не хотят.

Не вернуть и здоровья, растраченного в годы репрессий, войны и труда на восстановлении послевоенной разрухи. Не вернуть родителей, безвинно сгинувших в сталинских застенках. Остались лишь воспоминания да старые, пожелтевшие фотографии.

И ничего впереди…

Элвис

Он уже проснулся. Я слышу его возню за спиной: бумажное шуршание, стеклянное побрякивание, приглушённое покашливание. Солнце давно в зените, а он только поднимается с постели… нет, скорее с ложа, ибо постелью это не назовёшь. Я продолжаю поливать клумбу и делаю вид, будто его не вижу. Почему я не замечаю его? А потому что я — иностранец, белый, европеец. А он — местный абориген, индеец. И к тому же, выходец из побласьона, из самой низшей ступени общественной пирамиды. И он это чётко усвоил, впитал с молоком матери. Он должен первым поздороваться и только после этого я могу себе позволить снизойти до его уровня и пренебрежительно проронить несколько любезных фраз. Иначе нельзя, я в этой стране гость и не мне рушить её вековые устои. И руки ему подать я не могу — этого уже не поймет патрон, тот, который даёт мне работу и кров. Для хозяина я хоть и обреро (работник), но белый иностранец, а значит загадка. Здесь на какой бы ступени общественной лестницы человек ни находился, всегда завидует европейскому происхождению иностранца. И я уже привык к постоянному повышенному вниманию к собственной персоне. Привык к тому, что должен держаться обособленно в местном обществе, ориентироваться на богатых, поддерживать с ними подобие дружбы, правда с некоторыми меркантильными умыслами с обеих сторон: с моей — как бы побольше сорвать суэльдо (оплата) и при этом поменьше трудиться, с их — загрузить меня по полной работами, не входящими в контракт, и при этом ухитриться возможно больше недоплатить мне. Что поделаешь, таковы здешние нравы.

— Буэнос диас, сеньор! — наконец раздается у меня за спиной весёлый хриплый голос.

— ОлЯ, Элвис! — равнодушно отвечаю я на приветствие, продолжая внимательно изучать водяную струю из шланга.

— Не правда ли, сеньор, сегодня прекрасное утро!

— Несколько жарковатое. Впрочем, уже и не утро вовсе, а день. Ты утро проспал, бэсино (сосед).

Индеец глупо улыбается и согласно кивает своей курчавой немытой шевелюрой:

— Это верно. Я вернулся домой только под утро.

Я откровенно ухмыляюсь про себя: и это он называет домом! Жалкий полиэтиленовый полог, натянутый под деревом в углу между столбом и сараем. Натаскал какого-то хлама с ближайшей помойки, соорудил себе ложе и радуется жизни как ребёнок. У него там даже телевизор есть. Я-то это знаю наверняка. Вон и провод-времянку кое-как приладил к столбу и протянул к своему логову. Даже не удосужился замаскировать как следует. Я хоть и не подаю вида, но мне жалко Элвиса и поэтому вынужден не замечать, что он по сути дела крадет у меня электричество, ведь я здесь приставлен надзирать за порядком и должен докладывать хозяину о замеченных нарушениях. Ладно, в случае чего, оправдаюсь, мол, не ведал, не знал, не видел. Опять скажу, что в Европе не воруют и всё такое прочее. Хозяин поверит, для них тут эта сказка представляется действительностью.

— Дон Владимир, могу ли я вас попросить об одном одолжении? — доносится до меня из угла.

Я неторопливо скольжу взглядом в сторону вопрошающего. Элвис уже полностью выбрался из-под покрывавших его грязных лохмотьев и почти голый сидит на поломанном пластиковом ящике из-под пива. Его смуглое коротконогое тело прикрывают лишь широкие выцветшие неопределённого цвета шорты.

— Говори, я слушаю.

— Не могли бы вы полить на меня из шланга?

— Нет. Ты ведь знаешь, хозяин будет недоволен, если увидит. Иди, искупайся в бассейне, ты знаешь где он находится.

Небольшой бассейн, где воды — пониже колена, находится здесь же, в тридцати метрах выше по улице. Элвис ленив, как и все латиносы, ему лень подниматься и идти умываться. Он поколебался некоторое время и, всё же, сделав над собой усилие, нехотя поднялся и вразвалочку поплёлся к водоёму. Откровенно говоря, я брезгую в этом мутном отстойнике даже руку намочить. Вечно там болтаются какие-то потрёпанные типы, шелудивые уличные псы утоляют жажду, грязные индейские ребятишки в летний зной весело плескаются здесь, справляя большую и малую нужду прямо в воду.

Но у Элвиса, видимо, стойкий иммунитет против подобной заразы. Он не боится инфекции. С четверть часа латинос блаженствует среди зловония: плещется, хрюкает, полощет во рту…

Освежившись таким образом, возвращается к своему пристанищу. Скоро ему потребуется кушать, а еды, как всегда, у него нет про запас, её ещё предстоит заработать. Поэтому бездомный индеец отправляется на ближайшую помойку, привычно роется там, тщательно выискивая старые жестяные крышки, прохудившиеся ведра, тазики, сковородки, кастрюли.., обрезки шпагата либо тонкого электрического кабеля, какие-то деревянные бруски. Тяжело нагрузившись, всё это он притаскивает

в свой вонючий угол и начинает ладить импровизированное подобие эстрадных ударных инструментов: делает каркас из брусков и на него навешивает найденные крышки, кастрюли, тазики… Здесь же настраивает свой инструмент и репетирует.

В это время он так увлечён, что ничего не замечает вокруг, весь погрузившись в звуки. И такие джазовые импровизации выделывает на ржавых тазах и мятых кастрюлях! Заслушаешься. А голос!.. это уже вовсе не тот пропитый и каркающий, которым он пользуется в быту. Теперь звучит полноценный сценический баритон.

Элвис — музыкант, уличный профессиональный. Тем он живет и кормится. Иногда, в летние месяцы отправляется в турне на побережье — веселит отпускников на пляжах и бульварах Ла Серены, Вальпараисо, Вальдивии… Никого не интересует — кто он такой, как его настоящее имя. Элвис и всё тут. Прозвище напрочь сжилось с ним. В центральных районах Сантьяго многие слушатели так и знают его под этим именем.

А теперь тихо! Идет настройка инструмента. Звуки сплетаются в комбинации, рождая мелодичные аккорды. Сейчас Элвис — бог, нищий индейский уличный бог. На улицах чилийской столицы много уличных музыкантов, играющих на гитарах, на барабанах, на флейтах и трубах, даже встречал я играющего на арфе. Но Элвис — один. Только он может извлечь божественные звуки из помятых тазов и прогоревших сковородок.

Но вот репетиция закончена, в пустом желудке у «бога» начинает урчать — организм требует своё и надо подумать о хлебе насущном. И Элвис, взгромоздив на спину свою незамысловатую конструкцию, отправляется добывать пропитание. Он подмигивает мне на прощание и весело кричит: «Аста пронто! (До скорого!)».

Я небрежно киваю в ответ. Сам продолжаю возиться в клумбе с цветами и думаю о нём. Слухи разные ходят. Говорят, у него на юге Чили большая семья, есть дом и хозяйство… а раньше он работал на телевидении — вёл какую-то музыкальную программу…


* * *


А вечером Элвис еле притащился в свою лачугу. С какой-то измызганной подружкой. Без инструмента (значит завтра будет сооружать новый, у него это быстро получается — уже привык, поднаторел). То ли он её тащил, то ли она его — не разберёшь. Оба в стельку пьяные, либо обкуренные марихуаной. Тяжело опираются друг о дружку и так продвигаются. Физиономии расцарапаны в кровь, одежда измазана в свежей грязи. Ничего особенного — это их жизнь. Нам не понять их, они не понимают нас. Вроде, как бы, сосуществуют разные параллельные миры, слегка контактируя друг с другом.

Утром, как всегда, я занят зелёными насаждениями: поливаю, выщипываю травку, рыхлю землю и прочее. Ближе к полудню Элвис тяжело выползает из-под полога, здоровается со мной и, взгромоздившись на свой ящик, принимается в осколке зеркала изучать ссадины на своей физиономии. Он нежно трогает засохшие царапины грязными потрескавшимися пальцами и сокрушённо прищёлкивает языком. Я сочувственно спрашиваю:

— Что, досталось тебе вчера?

— Да я совершенно не помню откуда у меня это взялось, — усмехается Элвис. — Помню, купили с друзьями пиво, выпили его. Потом пришли ещё двое. Мы угостили их. У них не было денег. Один говорит: «Я сейчас приведу женщин…» и ушел. Мы пили ещё что-то, кажется «Токорналь». Женщин привели двух… или трёх. Иностранки… из Перу… я выбрал самую красивую. А тот, который привёл их, всё время указывал мне на другую. Надоел, каямпа (поганый гриб). Затем… кажется я ушёл с ней… Карамба, точно не помню. Ладно, это не важно. Но откуда у меня эти царапины?

— А где твоя иностранка? — интересуюсь я. — Хоть бы познакомил с ней.

Элвис самодовольно улыбается и показывает большим пальцем за спину в свой закуток:

— Там, спит ещё.

Но затем спохватывается и, посерьёзнев, продолжает:

— Сеньор шутить изволит? Разве вам интересно знакомство с глупой индейской женщиной? Ваши белые женщины вон какие красивые: блондинки, голубоглазые. На меня такие и не смотрят.

— Не расстраивайся. Тебе хватает своих женщин, — успокаиваю я бродягу.

В это время под пологом зашевелился ворох тряпья, и из-под него выползло нечто человекоподобное. Но такое потасканное, грязное и вонючее, что человека признать в нём можно лишь с большим трудом. Да, гурманские чувства амурных отношений моего чилийского знакомого имели сугубо специфический оттенок. Красота перуанки выходила за рамки моего понимания о прекрасном. Но, как известно, о вкусах не спорят…

— Вот, Каролина, познакомься, этот сеньор русский, он мой друг, его зовут дон Владимир, — с гордостью показал на меня Элвис.

Каролина, раскрыв неопрятный щербатый рот, дебильно уставилась на меня. Некоторое время она бесцеремонно разглядывала представшее её взору создание, словно перед ней возникло какое-то диковинное экзотическое животное, а затем, вытянув заскорузлый указательный палец, спросила, обращаясь к Элвису:

— Это далеко отсюда… Русия?

— Да-да. Дальше, чем Перу. И даже дальше, чем Бразилия, — тоном знатока стал объяснять индеец.

— Как ваши дела, сеньор? — наконец решилась она задать мне традиционный у латиносов вопрос.

— Более или менее, — тоже традиционно ответил я.

Но до неё, кажется, не дошел смысл моего ответа, она просто трудно вникала в разгадку того, что какое-то непонятное ей существо из другого мира издаёт звуки на её языке. Это для бедняги было событием жизни. Я же понял, что на сегодня достаточно впечатлений для моей новой знакомой и на том беседа закончена. А посему, любезно кивнув на прощанье влюблённым, я спешно ретировался со своим садовым инвентарем вглубь территории.


* * *


Вчера патрон был очень недоволен, раздражен, темпераментно жестикулировал, разговаривая с проверяющим инспектором из муниципалитета. А сегодня выяснилось, что инспектор подал рекламацию на то, что наша улица захламлена мусором, не соблюдаются санитарные нормы. Теперь дону Мигелю придется платить мульту (штраф). Утром шеф вызвал меня к себе в офисину и уже обычным успокоившимся тоном прояснил ситуацию. Я замети, в рядах его свиты царило непривычное оживление. Это уникальное событие для меня здесь — видеть, как напускающие на себя при мне важный напыщенный вид служащие-латиносы, кроме обычных пустых разговоров в рабочее время, заняты, наконец, хоть каким-то делом.

Одним из шагов по восстановлению санитарного порядка дон Мигель наметил: выдворение с подведомственной территории бездомного Элвиса. Моя задача — очистить угол от всего, что туда натаскал уличный музыкант. Мне жаль Элвиса, но я ничего не значу в этом мире, а ему уже объявили решение дона Мигеля. Бездомный заметно расстроен, беспорядочно суетлив, но хочет показать, будто ему всё нипочем. И тут я вполне понимаю его. Трудно покидать привычное обжитое место. Говорят, прожил он здесь года три или четыре. Теперь нужно искать новое пристанище. А это не так просто, ведь здесь не Россия. Каждый клочок земли имеет хозяина, который зорко следит за тем, чтобы никто не покусился на принадлежащую ему частную собственность. Что поделаешь — мир развитого капитализма!

Мы перебрасываемся с Элвисом ничего не значащими фразами. Да и чем я могу его сейчас утешить? Чилийцы, сами по себе, — народ, не поддающийся унынию. Живут настоящим моментом. Радуются тому, что имеют. Если же что-нибудь усложняет их жизнь — то просто надеются, что завтра будет лучше. И всегда готовы к веселью, шутке. Не зря здесь бытует такая поговорка. Когда чилийца в разговоре спрашивают в первый раз: как дела? Он радостно сообщает: всё хорошо! Дальше, во второй раз на данный вопрос он уже отвечает без улыбки: более или менее. В третий раз на этот же самый вопрос он срывающимся голосом признается, что дела дрянь, работу потерял, жена болеет, детей не во что одеть и т. д.

Таков их национальный менталитет. Народ малочисленный, но гордый. И когда чилийца спрашивают: «Вы местный?» Он с достоинством отвечает: «Soy chileno como porotos!» (Я чилиец словно поротос! — чилийская фасоль, из которой готовят национальные блюда). Поэтому я не успокаиваю Элвиса, а непринужденно интересуюсь:

— Куда теперь пойдешь?

Он беззаботно оскаливается желтозубой улыбкой и делает неопределённый жест рукой:

— Сантьяго — город большой, места хватит.

Дальше он деловито укладывает какое-то своё тряпье в огромный матерчатый узел, ещё что-то собирает в пару драных полиэтиленовых пакетов и на этом, видимо, сборы завершаются. Я не могу со спокойствием взирать на всё это, а посему углубляюсь в свои клумбы, но не выпускаю из поля зрения беднягу. Вот он напоследок тоскующим взглядом окидывает место, некоторое время служившее ему надежным пристанищем, и решительно отворачивается. До меня только доносится удаляющееся:

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 120
печатная A5
от 387