электронная
439
печатная A5
624
18+
Судьба. Исключение виртуальности

Бесплатный фрагмент - Судьба. Исключение виртуальности

Объем:
162 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-0050-5102-8
электронная
от 439
печатная A5
от 624

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Часть первая. Алгебра хаоса

(Фантазия в стиле «рэп»).

Система аксиом

— «Я Господь Бог твой…» (Исход 20:2). Способность верить относится к разряду таких же базисных чувств как зрение, обоняние, слух и т. д. В силу этого человек не может не верить. Он неизбежно верит во что-то или кого-то, ибо вера, по определению, не может быть абстрактной: нельзя осязать виртуальный камень или обонять виртуальные цветы. Поэтому Создатель, дабы обозначить себя как объект веры, явил людям великие чудеса, а в напоминание об этом оставил по себе во истину «памятник нерукотворный» — народ, евреев. Таким образом, антисемитизм есть форма отрицания Бога.

— «Да не будет у тебя других богов, кроме Меня. Не сотвори себе кумира и никакого изображения…» (Исход 20:3—20:4). Но разве все сущее не есть суть Его проявления? Почему же вера в часть, т.е. в какое-то из Его проявлений отрицает Целое? Естественная наука делит природу на живую и неживую. Критерии этой классификации весьма размыты. В каком-то смысле медведь «более живой» чем сосна, а человек «более живой» чем медведь. Умирая живое становится частью «неживой» природы. На вершине этой иерархии стоит Создатель: Он есть суть всего живого, Он есть сама жизнь. Но это значит — Акт Творения (т.е. сотворение чего-то менее живого, чем Он Сам) был в то же время актом убийства, а точнее самоубийства Создателем какой-то своей части. Выбирая часть, человек отождествляет себя с процессом убийства, т.е. отрицанием Его Божественного Всемогущества. Но нельзя одновременно и отрицать, и верить. Т.о. вера есть предикат (см. Аксиому 4.), принимающий значение «истина» тогда и только тогда, когда человек верит в Него (см. Аксиому 1.) и только в Него.

— «Не произноси Имени Господа, Всесильного твоего, в суе…» (Исход 20:7). Праотцу Аврааму Создатель явил себя как «Господь Всемогущий», народ же Он сплотил вокруг имени «Существующий» (грамматическая форма настоящего времени), определив себя, как субъект Творения и объект Веры не только в прошлом и будущем, но и настоящем. Ибо Он есть!

— Исполняй Закон: «соблюдай день субботний …, чти отца своего и мать свою …, не убий, не прелюбодействуй, не кради, не отзывайся о ближнем своем ложным свидетельством, … не возжелай жены ближнего своего, ни раба его, ни рабыни его, ни быка его, ни осла его и ничего, что у ближнего твоего» (Исход 20:8—20:14). Господь не может быть добрым или злым, плохим или хорошим, правым или ошибающимся, ибо Сам есть критерий добра и зла, святости и преступления. Свое всемогущество Он явил миру, создав нечто живое, отличное от Себя, от Создателя — Человека. Это отличие проявилось в свободе выбора: быть добрым или злым, святым или подонком, правым или мятущимся, а также соблюдать или не соблюдать Закон. Однако единственное, что человек действительно может выбирать это верить или не верить в Него, ибо Он — Господь Бог мой. Таким образом, круг замкнулся.

Теорема Геделя о неполноте.

В замкнутой, непротиворечивой системе аксиом всегда можно построить утверждение, которое в данной системе аксиом нельзя ни доказать, ни опровергнуть.

Пролог

Звук был пронзительным и чистым. Отражаясь от фасадов домов, он существовал отдельно от породившего его инструмента, просто медь саксофона придавала ему некоторую осязаемость.

— … вы совершенно правы. Лично у меня рэп вызывает неприятие на физиологическом уровне. Примерно так же мой отец относился к джазу: Дизи Гилеспи вызывал у него рвотные позывы, оставляя абсолютно равнодушным на эмоциональном уровне. Однако нельзя не признать, что рэп не больше не меньше — субкультура, так же как джаз или импрессионизм. Наиболее известным рэпером, получившим Нобелевскую премию, был Иосиф Бродский, а первым из известных мне — Лермонтов: «Я, Матерь Божия, ныне с молитвою Пред твоим образом, ярким сиянием Не о спасении, не перед битвою, Не с благодарностью иль покаянием…». Чисто рэповская инверсия звучания по отношению к смысловым циклам…

Присутствие Леры придавало беседе некоторый азарт, «…не потому, что от нее светло, а потому, что с ней не надо света». А в городе возникал вечер, скапливаясь в переулках, подъездах, дворах, чтобы пролиться в его проспекты и площади, заливая неоновым светом выставленные на тротуар, несколько столиков небольшого кафе и придавая щадящую приглушенность щемящей мелодии Гершвина.

Глава первая. Странник

Гершом — нарек имя первенцу своему, потому что гер (пришелец) был я в земле чужой… Пустыня может быть красивой — все оттенки коричневого, от черного до белого. Вначале это раздражало. А весной она подергивается зеленым. Слегка, как взгляд кокотки поволокой. Наверное, я не очень люблю своих детей. Видимо это грех. Так сказала бы мама… моя еврейская мама… Какая нелепая судьба. Хотя, когда впервые она явила ему свой лик, тот ошеломил его своей красотой. Совершенство… Судьба… Женщина… То, что двигалось ему навстречу не могло, не имело места быть в одном с ним мире, а потому и называть это не было необходимости. Название пришло откуда-то со стороны и было таким же пугающе-непонятным, как и охватившее его чувство: «ДОЧЬ ФАРАОНА» … Наверное, это пустыня научила его думать о себе в третьем лице. Она тоже его многому научила. Чем-то они похожи. А может быть, я уже просто старый и это душа таким образом готовится покинуть свою земную обитель. Что-то изменилось в пустыне — тень от холма, мираж на краю горизонта. Коварная шлюха. Ему не было и тринадцати, когда те странные образы, непонятное томление (при взгляде украдкой, из-подлобья, на соседских дочерей, они были почти старухи — младшей уже исполнилось шестнадцать) вдруг разрешилось, не успев стать болью. Потом он хотел её снова и снова. Он ел, дышал, разговаривал только для того, чтобы ночью еще раз испытать это блаженство. Но каждую следующую порцию восторга он получал уже лишь как награду за что-то. Подарков она ему больше не делала. И каждый раз, отлученный от счастья за какую-либо неудачу, он испытывал настоящую ломку. О, она знала, как использовать эту зависимость. В её лексиконе не было слова «провинность», как и любого другого, однокоренного со словом «вина».

— … ибо виноватым может быть только раб. Ещё впервые увидев тебя в тростниковой колыбели, на берегу реки, и назначая мать тебе же кормилицей на долгие двенадцать лет, я знала — это судьба — сказала она, а о судьбе она знала все. — Ты будешь повелевать народам, цари убоятся имени твоего!

— Значит я буду фараоном?!

— Никогда не произноси этого вслух. Ты уже взрослый. Ты вырос из своей колыбели. Пора браться за дело.

Из тростниковой лачуги она привезла его во дворец…

Дни полетели, наполненные поглощением ВЕЛИКОГО ЗНАНИЯ. Но даже для члена семьи фараона его образование было несколько странным.

— … ибо как можно управлять толпой, когда она рассыпается на отдельные существа, переставая существовать как таковая, как целостность. Управлять можно лишь целостностью. Нельзя управлять множеством. У людей для этого не существует механизмов. Строить надлежит из монолита, но монолитом толпу делает власть, безразличная к судьбе отдельной песчинки, а иначе монолит просыпается сквозь пальцы строителя горсткой песка бессмысленной и бесполезной. И станет ли от этого лучше, счастливее судьба той самой отдельной песчинки?…

Дни складывались в месяцы, а месяцы в годы…

Странное место выбрала она сегодня для встречи. И почему через посыльного? Люди их круга редко бывали здесь (если вообще бывали). Ряды выложенных для просушки кирпичей, замешанных на глине с соломой, доходили почти до навеса, под которым стоял он, вдали белели колонны дворца. Впрочем, она всегда отличалась экстравагантностью. От размышлений его отвлек какой-то шум. Надсмотрщик избивал раба. Тупо, с оттяжкой. Видно было, что это доставляет ему удовольствие. Лицо несчастного уже давно превратилось в кровавое месиво, из которого еще долетали какие-то слова о милосердии и справедливости.

Удушливая волна непонятного гнева захлестнула его. Изощренное изнурительными тренировками и лучшими мастерами тело, каждой клеткой впитавшее древнее знание, было совершенным орудием убийства, отреагировавшим на гнев, как приказ действовать, молниеносно, безошибочно и беспощадно. Оглядевшись по сторонам, он обнаружил, что остался один. Объект его заступничества просто испарился, бежав и от палача, и от заступника с невероятной для самого себя скоростью, ибо и тот, и другой были для него суть части одного механизма.

— Так оно, пожалуй, и лучше — подумал он.

Найдя под навесом нехитрое приспособление, весьма отдаленно напоминавшее лопату, он закопал тело. Действовал он скорее инстинктивно, нежели осознанно стремился скрыть следы преступления, ибо ни одной минуты не применял к содеянному этой категории права. Пожалуй, он еще успеет во дворец к церемониальному ужину…

Церемонии такого рода были для него однообразно-утомительны. Он незаметно выскользнул из комнаты. Неужели она знает? Не может быть. Да и что ей до какого-то надсмотрщика. Людей такого рода она не видела, даже когда смотрела в упор из-за занавески носилок — они для нее просто не существовали. Впрочем, так же, как и он сегодня. От размышлений его отвлек какой-то шум. Он огляделся: ряды выложенных для просушки кирпичей, замешанных на глине с соломой, доходили почти до навеса, под которым стоял он, вдали белели колонны дворца. «Зачем я снова здесь и как я здесь оказался?». Источником шума были два голодранца, по виду — рабы. Один из них смешно и беспомощно отбивался от другого, лепеча что-то о милосердии и справедливости. Заметив его они на мгновение замерли, готовые исчезнуть, испариться из поля зрения этого аристократа, но вдруг тот другой, который покрепче, приблизил к нему своё лицо: «Ну что, может и меня убьешь, как того египтянина». Удушливая волна захлестнула его, но теперь это был страх. Он забыл, когда в последний раз испытывал это чувство, давно уже перестав бояться боли и даже смерти. Так что же сейчас повергло его в липкий удушливый ужас? Много позже он понял — это был страх судьбы. На этот раз лик её был омерзителен: изуродованное непосильным трудом и ядовитыми испарениями, лицо расплылось в зловонной, редкозубой улыбке. То, что двигалось ему навстречу не могло, не имело места быть в одном с ним мире, а потому и называть это не было необходимости. Название пришло откуда-то со стороны — «РАБ». Он обернулся. Даже гнев не искажал её лица, но озарял его изнутри каким-то нездешним пламенем. Однако такой он её не видел. Её бёдра качнулись, казалось, она выдавливает из себя слова из-за душившего её отвращения.

— Ты убил египтянина, раб!

— О чём ты говоришь? Я член семьи фараона. Что же до того ублюдка, который здесь закопан, то ты в мыслях даже не сможешь произнести его имени.

— Но сделал ты это не по праву сильного, лишь воплотившего собственную прихоть, пусть даже несколько экстравагантную, а ведомый гневом и обидой за еврея! Раба!! Такого же, как и ты!!! Но раб не может быть фараоном. Ты провалил свой экзамен. Да что ты вообще делал здесь в тот вечер?!

— Твой раб передал, что ты ждешь меня здесь.

— Несчастный… Однако, братец оказался умнее, чем я полагала. Хотя вряд ли он сам до этого додумался. Беги, раб.

— А как же ты.

— Это пусть тебя не волнует, ибо не в твоей власти. Это судьба. И поверь, я кое-что о ней знаю. Беги, малыш. Они уже ждут тебя во дворце. Это единственное, что я могу для тебя сделать.

Рука ощутила приятную тяжесть золотого слитка. Резко повернувшись, она растворилась в сумерках так же внезапно, как появилась из них, а он воспользовался её советом.

Он мог бежать долгие часы не чувствуя усталости. Тренированное тело доставляло удовольствие многими проявлениями силы и это было одно из них. Но в какой-то момент не выдержало и оно, а он все продолжал бежать. Он бежал не от погони: пленение, боль и даже унижение (которое почиталось им хуже смерти) — все это ни мало его не беспокоило. Он бежал от стыда неудачи. Он проявил слабость, слабость сочувствия к рабу, недостойную истинного правителя, ибо как можно управлять толпой, когда она рассыпается на отдельные существа, переставая существовать как таковая, как целостность. Управлять можно лишь целостностью. Нельзя управлять множеством. У людей для этого не существует механизмов. Строить надлежит из монолита, но монолитом толпу делает власть, безразличная к судьбе отдельной песчинки, а иначе монолит просыпается сквозь пальцы строителя горсткой песка бессмысленной и бесполезной. И станет ли от этого лучше, счастливее судьба той самой отдельной песчинки? Но даже не это сейчас раскаленной занозой сжигало душу. «Несчастный» — брошенное ею слово жгло, как клеймо, как новое название его СУДЬБЫ, к которому еще предстояло привыкнуть. Как предстояло привыкнуть к пустыне…

Циппора была красива, как может быть красива пустыня — все оттенки коричневого, от черного до белого украсили совершенные пропорции ее сильного, здорового тела. Она приняла его, как судьбу, как предназначенное ей и только ей… Природой? Богом? Никогда не спрашивая, откуда он и как оказался здесь, она была спокойна и уверена, что ее любви хватит на них обоих. Может только слегка сочувствовала ему, обделенному и этой уверенностью, да и самим чувством, простым и естественным, полагала она, как солнце в пустыне. Вначале это раздражало. Такой способ жизни лежал за пределами его системы аксиом: его любили не потому, что он лучший, потому, что — единственный, не потому, что — первый, а потому, что он есть. Он. Сын еврейки, когда-то позволивший себе роскошь, недоступную правителям — заступиться за еврея. Не ради восхищения потомков: судьбы людей не подвластны правителям, вряд ли его названный брат, законный наследник престола фараона, понимал, плетя хитроумную интригу, что сам лишь кукла во власти СИЛЫ куда более могущественной. И даже не ради благосклонности женщины. Не потому, что евреи хорошие, а потому, что они есть. И потому, что он — один из них. А еще просто потому, что так ему захотелось…

Что-то изменилось вокруг. Тень от холма приобрела чуть лиловый оттенок, мираж на краю пустыни перестал бежать за горизонтом, но напротив, приближаясь поражал невероятностью все новых деталей, пока не опалил Живым Огнем в нетленной зелени терновника…

И вот теперь он приближался к городу, где был велик, где познал радость успеха и восторг всеобщего восхищения. Где был унижен и обречен на изгнание. Но теперь с высоты своего ПРЕДНАЗНАЧЕНИЯ, он видел это лишь как пазл СУДЬБЫ, причудливой, но прекрасной. Воспоминания впервые перестали терзать горечью сожалений. Он будет повелевать народам и цари убоятся имени его. Но оказалось, что для этого вовсе не нужно быть фараоном. И даже, приобретенное за годы жизни в пустыне, косноязычие тому не помеха. Нужно лишь ощутить себя частью своего народа и Его величия, которое Он являет сейчас через великие чудеса. Ощущения обрели давно забытую остроту. Какие-то странные люди попадались навстречу: что-то нелепое было в их лицах, одежде. Внимание его привлекла нищенка у обочины дороги: «О Боже. Да она ровесница Озириса». Губы её шевелились. Он инстинктивно наклонился к ней, чтобы разобрать слова: «Ты всё-таки вернулся. Значит я ошиблась. Ты выдержал свой экзамен. Иди, малыш. Тебя ждут. Это последнее, что я могла для тебя сделать». Вдали, у самой линии горизонта, казавшийся недостижимым миражом, белый на белом громоздился дворец…

Глава вторая. Институт судьбы

«Дворец Труда. В какую комнату не зайди с вопросом: Шапиро здесь занимается? Ответят: был, только что вышел».

Его «дворец труда» именовался экзотической аббревиатурой ИЭСПЭС — Институт Энтропии Социальных Процессов и Элементов Социума, или в просторечьи — Институт Судьбы. За несколько лет работы в институте Алексей понял, что принцип многомудрого Шапиро — наиболее продуктивный путь любого исследования.

«… таким образом, тригонометрические функции комплексного переменного…» — унылый звукоряд сопровождал весьма необычное зрелище. «Зрелище» сидело рядом, у окна. Короткая юбка обнажала редкие искорки золотистого пуха чуть выше круглых коленок, в которых заблудился солнечный зайчик от циферблата его часов. Смотреть на это было до восторга приятно. Внезапно обернувшись к нему, она спросила почти громким шепотом: «Нравится?». Смутившись, он наконец отвёл взгляд. «Ну и зря, а мне нравится». Вечером в «общаге» после, ставшего решающим, аргумента: «Ну не будь же ты жлобом!!!», Бяша (знакомьтесь — Борис Януарьевич Шапиро) наконец заявил, что ему с ними скучно (ему с ними спать хочется) и оставил их одних, уйдя писать пулю куда-то этажом выше. Искорки золотистого пуха приятно щекотали ладонь, а губы оказались мягкими и послушными. В этот момент за дверью раздался вопль сильно «подогретого» Бяши: «Леший! Кончай быстрей. Танцы пропустишь».

— А вот этого не надо — сказала она — в смысле, быстрей…

И он провалился в горячую волну, накрывшую его всего, без остатка.

Использование в качестве отладочного материала фактов собственной биографии, являлось хоть и небольшим, но, тем не менее, нарушением правил организации технологического процесса. А правила, как выяснилось, пишутся не зря. В общем, в историю можно попасть, а можно и вляпаться.

Институт был обязан своим возникновением работам легендарного программиста Ираклия, который много лет назад, взяв обыкновенную экспертную систему, положил в основу итерационных Байесовских цепочек четыре Постулата Веры. Полученные им результаты оказались ошеломляющими. Однако, после демонстративной репатриации Ираклия (светлая ему память) в Израиль, выхолощенный бюрократами (пусть и от науки, но от этого еще более омерзительными), метод перестал давать столь впечатляющие результаты в сфере прогнозирования, а деятельность института свелась к моделированию истории в сослагательном наклонении. Что было бы, увенчайся успехом восстание на Сенатской площади? Или, что было бы реши Владимир Красно Солнышко, обратить Русь в иудаизм: альтернативой принятому им решению т.е. христианству были иудаизм (посланник Хазарского Каганата) и ислам. Ислам отпадал из-за запрета на алкоголь. А один из сотрудников института защитил диссертацию на тему: что было бы сумей Жак де Моле, последний глава Ордена Тамплиеров (и судя по всему — Фагот-Коровьев у Булгакова) избежать ареста в ночь на пятницу 13-го (октября 1307 года).

Чем-то они были похожи на алхимиков, с той только разницей, что достижимость их цели была научно доказана. Пророчества Ираклия, исполнившиеся с абсолютной достоверностью, маячили у всех, как морковка перед носом осла. В то же время оказалось, что под шаманство, которым они занимались, гораздо легче добывать деньги у бюджетных спонсоров, чем под серьезное футурологическое программирование. Оно (шаманство) как-то проще, понятнее. Поговаривали, что не в последнюю очередь из-за этого Ираклий и плюнул на все, уехав в далекий (во всяком случае тогда, в середине 80-х) и загадочный Израиль.

Так вот, занимаясь наложением виртуальных срезов одного и того же исторического события, Алексей заметил наличие весьма ощутимых корреляционных пиков в определенных точках 4-х мерного координатного пространства. Собственно, замечали их и раньше, вот только расположение пиков никакому причинно-следственному анализу не поддавалось. А потому и решили, что это не вероятностные флуктуации, а погрешности метода либо вычислений. Алексей первым высказал предположение, что это не так и даже сумел сформулировать аргументы достаточно веские, чтобы убедить ученый совет.

— … решающим оказался голос Бориса Януарьевича. Вы не знали?

Как бы то ни было, он получил грант. Вот тут-то и начались неприятности. Взяв в качестве исходной модели собственную биографию, он получил уже не корреляционные флуктуации, а стопроцентные совпадения. Получалось, что как бы ни развивались события в его жизни: будь он программистом, токарем-расточником, фарцовщиком, бедным, богатым, семьянином, бабником, бабником-семьянином — в определенное время он оказывался в определенном месте. Причинно-следственными цепочками это действительно не объяснялось. К достижению текущих целей отношения не имело. Просто в 18.20 такого-то числа, такого-то месяца он пересекал улицу на углу Маркса+Деревянкина. И ничего с этим поделать было нельзя. При увеличении размерности координатного пространства росло и многообразие вариантов фиксации. Например, в 12-ю неделю такого-то года человек обязательно должен был заболеть ветрянкой, причем произойти это могло где угодно: в Эйлате, Сингапуре, Бердичеве — неизменным оставался лишь диагноз. Или в последний день такого-то года по лунному календарю он обязательно должен был оказаться в кожвендиспансере, опять-таки, не важно где, а главное зачем — может он туда пописять зашел в виду не обнаружения общественного туалета. Т.е. константой становились функциональные характеристики включающего объема. Однако общим для всех этих инвариантностей являлась фиксация времени.

Глава третья. Ученик воина

Времени оставалось совсем немного. Он это чувствовал, все чаще вспоминая давний детский сон. Он идет по полю, по траве чистого изумрудного цвета. Шаги становятся все шире, размашистее, пока наконец он не отрывается от земли и летит. Сначала низко, параллельно траве, потом все выше и выше. Чувство страха быстро проходит, сменяясь восторгом полета и ощущением естественности происходящего. Это ощущение было настолько сильным даже после пробуждения, что он искренне удивился, когда попытавшись парить, просто шлепнулся на землю.

Ощущение боя было другим. Злой азарт как-бы поднимает тебя над толпой, оставляя сознание холодным и ясным. В этой ясности — начало мастерства. Само мастерство в способности тела делать то, что нужно здесь и сейчас. Раньше, чем глаза увидят, а рассудок подумает. Свободный от необходимости координировать сиюминутное, рассудок воспринимает картину в целом, направляя тело туда, где оно сможет выполнить свою работу наилучшим образом, раньше, чем глаза увидят, а рассудок подумает. И так пока не наступает тишина. Это значит — либо ты мертв, либо ты победитель. Третьего не дано. Когда это становится очевидным для тебя, это начинают чувствовать и другие, называя тебя ВОИНОМ. Этот юноша, почти мальчик, внук первосвященника, называл его «учитель». Вначале это раздражало. Учителя возятся с маленькими детьми, а он имел дело с большими взрослыми. Иногда — слишком большими, когда ОНИ (он редко употреблял слово «враг», он говорил «они») пускали впереди себя исполинов. «Неконвенциональное оружие»! Расслабленные блудом и роскошью ОНИ еще не понимали сути той силы, с которой столкнулись. Пришедшие из пустыни, мы оставляли пустыню позади себя. Оказалось, что этому можно научиться. Оказалось, что этому можно научить.

— Копье нужно двигать не руками, а корпусом, всем телом. Пружиня опорной ногой, отставленной назад, ты не просто падаешь, ты будто готовишься лететь.

Копье наконец прошло насквозь живот тростникового чучела.

— Учитель, сегодня был хороший бой.

— Да. У тебя многое получалось, так что можешь не называть меня «учитель». Ты становишься воином.

— Но тогда позволь задать тебе вопрос. Зачем ты ходишь к этой мидьянитянке?

— Позволь и мне задать тебе вопрос. Ты сказал: «Сегодня был хороший бой…». Это потому что ты убил много людей? Тебе нравится убивать?

— Мне нравится хорошо делать свое дело. Господь избрал нас своим оружием, которое Он отточил в пустыне, превратив толпу рабов в меч карающий.

— Карающий за что?

— За то как они живут. Посмотри на них: обдолбанные юноши, перетраханные во все дырки. Этого ты хотел бы для своего сына?! Девчушки, почти дети, не знающие девства. Этого ты хотел бы для своей дочери?! Мы — кара Всевышнего за тот выбор, который они сделали.

— А ну да. Роскошь, секс, наркотики — это причина, достаточная, чтобы быть убитым?! Где-то я уже это слышал. Почему в нашей Книге такая путаница со временем: когда Он говорит о будущем, Он говорит «сделал», а о прошлом — «сделаю»? Мои жена и дети погибли. И это грамматическая форма прошедшего времени, которую уже не изменить! Они могли рассчитывать только на меня, но я был занят Его делами, «Карой Всевышнего»! Те, кого мы убиваем, живут на своей земле. Мы здесь чужие, странники пустыни, пришедшие взять то, что им не принадлежало. А ты не боишься, что это — прецедент. Что однажды придет некто и сказав: «Я кара Всевышнего», пеплом развеет твой народ в Северных Пределах земли?!!

— Никто не смеет убить заблудшего, у которого еще есть выбор. «Закон и право одно да будут для вас и для пришельца, проживающего у вас» (Числа. 15:16). У них — нет. Выбор за них сделали Билам с Балаком и они ему подчинились. Но тут есть и обратная связь. Билам и Балак — мудрые политики. Они выбрали то, чего хотела толпа и главная их беда в том, что они сделали это СОЗНАТЕЛЬНО. Ибо ЗНАЮТ Бога Единого и Чудеса Великие, через которые Он явил себя всем народам Земли. Вера — это как водопровод в их городах: подключи его к чистому источнику и напьешься живой воды, где бы ни находился. Подключи его к отстойной яме и дерьмом наполнится Земля, став непригодной для жизни. Вспомни как погибли твои жена и дети. Мы заплатили им деньги, большие деньги только за то, чтобы пройти по Этой Земле. Никого не трогая, никому не причиняя вреда. И они взяли эти деньги. А затем разгромили наши обозы, убив всех, кто слабее их. Или, или — не мы установили эти правила игры.

— А кто решает, у кого есть выбор, а у кого — нет?

— Он. Он осенил нас, людей, Своим присутствием, чего не было прежде и не будет впредь. Таким образом Он устранил проблему прецедента. В море относительного, о котором ты говоришь, есть Абсолют, точка опоры — Он. Он создал эту Землю, а потому никто не может сказать: «земля принадлежит мне» — но лишь Он решает кому на ней жить. Как только ты исключаешь Его из своей системы доказательств — ты действительно теряешь право на Эту Землю, а может быть и право жить. Но вера истинна, когда ты веришь в него и только в него. Зачем ты ходишь к этой мидьянитянке? Ты не так наивен, чтобы думать, что ей нужен ты: она боится силы, которую ты представляешь. Когда-нибудь, прежде чем дать, она заставит тебя облизать деревянный член своего любимого вицли-пуцли. И вот тогда, поклонившись чужим богам, ты перестанешь быть частью своего народа, утратив право на эту силу, а может быть и право жить. Или, или. У дерьма странное свойство: добавь ложку дерьма в бочку меда — ты не получишь бочку меда с ложкой дерьма, ты получишь бочку дерьма.

— Ты слишком красноречив для воина, внук первосвященника. Когда займешь место деда, помни — «меч карающий» это не призвание, это лишь инструмент. Не забудь об этом, когда всех покараешь.

И вот теперь он идет с ней по лагерю. Воин и его добыча. «Воин» шла раскачивая бедрами, гордо и открыто смотря в глаза этих дикарей из пустыни. Ему завидовали. Они укрылись в какой-то нише не дойдя до шатра. Да какая разница, где. У него и у нее есть все, что нужно, чтобы заняться ЭТИМ где угодно…

Пинхас встал у порога ниши. Копье нужно двигать не руками, а корпусом, всем телом. Пружиня опорной ногой, отставленной назад, ты не просто падаешь, ты будто готовишься лететь…

Боль всегда была для них частью удовольствия. На вершине блаженства! Его продолжение! КАКАЯ БОЛЬ!!! Внезапно это пространство боли заполнило лицо Пинхаса (что он-то здесь делает?). Продолжением руки ученика блеснул нож: «Прости. Это последнее, что я могу для тебя сделать…». Боль исчезла. Он вдруг увидел всю картину как бы со стороны и сверху. Затихающие стоны Козби, дочери Цура, родоначальника отчего дома мидьянского, Пинхас, склонившийся над чьим-то телом. Детали делались все мельче, картинка теряла объем, становясь плоской. Он осознал, что летит, как тогда, в детстве. Просто и естественно.

Глава четвертая. Гений

Естественно, далеко не каждое мгновение жизни человека фиксировано в пространственно-временном континууме. Понятие «судьбы» неотделимо от понятия «свободы выбора» (четвертый Постулат Веры), ибо мир дуален: черное и белое, инь и янь… Ну дальше вы знаете. А еще — мужчина и женщина…

Развод родителей прошел безболезненно и быстро — все, что могло случиться уже случилось раньше. Можно было бы сказать, что он прошел незаметно, если бы в результате Алексей не оказался владельцем ОТДЕЛЬНОЙ ОДНОКОМНАТНОЙ КВАРТИРЫ. Он достаточно решительно пресек поползновения однокурсников на этот «включающий объем» и, столкнувшись с таким махровым непониманием его быстро оставили в покое. Такой поворот событий решал многие проблемы. После той ночи в общежитии Алексей не мог думать ни о чем другом. Он ел, дышал, разговаривал только для того, чтобы еще раз увидеть ее. Близость не была обязательным атрибутом их встреч. Они как будто играли в семью. Делать это теперь стало проще и естественней.

— Завтра юбилей факультета. Ты пойдешь?

— Не знаю. А ты?

— Я буду с папой — ее глаза стали серьезными — постарайся сделать вид, что ты не очень хорошо меня знаешь.

— Это будет не трудно, потому что я не очень хорошо тебя знаю. Например, я совершенно не ожидал такого разговора. А почему, собственно?

— Ему это не понравится.

— Не понравится что?

— Ты не еврей, а для него это важно.

— А для тебя?

— Нет, наверное, раз я здесь.

— Ну тогда я скажу ему: «Папа, имярек…»

— Мой папа не «имярек». Мой папа — Ираклий…

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 439
печатная A5
от 624