электронная
40
печатная A5
278
18+
Страшные сказки

Бесплатный фрагмент - Страшные сказки

Объем:
120 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4493-4957-6
электронная
от 40
печатная A5
от 278

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

дело мастера боится

(про то, какие в одном местечке дела тревожные творились)

У одной девочки отец был гробовщик. Жили они довольно припеваючи, поскольку люди вокруг умирали один за другим — только успевай работать. Из больницы дохтор постоянно записочки присылал: так, мол, и так! одним хорошим человеком на нашей грешной планете стало меньше! надо бы его и зарыть с глаз долой, но по самым что ни на есть христианским обычаям!.. Ну, тут уж гробовщик своё дело знает, и за полчаса такую домовину для покойного смастерит, что живые обзавидуются!..

Но вот однажды в город приковыляла странная старушка и наколдовала так здорово, что люди совсем перестали умирать, а некоторые даже родились заново. Ходят такие, как ни в чём не бывало, за барышнями ухаживают: пуси-муси, ляси-тряси, дескать! стерпится — слюбится!.. Куда тут вам — монохромная гамма!!

Год проходит — никто не умирает, другой проходит — все вокруг счастливые и зажиточные, а только наш гробовщик с дочкой терпят нужду и голод: работы-то нет!.. И вот однажды гробовщик подозвал к себе девочку и, ласково поглаживая её по головушке, заговорил:

— Девочка, а девочка! а не хочется ли тебе сегодня чего-нибудь покушать?..

— Очень хочется. — говорит девочка. — Виданое ли дело: семь дней не кушать… Отощала!

— Вот и я о том же толкую. — посапывает осерчалым фитильком гробовщик. — И уж как хочешь, дорогая девочка, а пришла нынеча пора и тебе о пропитании семьи позаботиться. Хошь — иди на фабрику работай, а хошь — поступай как знаешь, но чтоб сегодня к вечеру у нас в доме стол был накрыт. Сколько ж можно тощать?..

Девочка не очень долго думала, а папеньке в ноженьки поклонилась и куда-то там пошла. Не сказала — куда.

А в этом же местечке жил один морячок, который любил ходить купаться на речку. Не отпускала его от себя водная стихия, куражилась отчаянно и штормила. Оно, конечно, можно иной раз и в корыте штормовые баллы устроить и семь футов под килем зачудить — но интересу в этом мероприятии для шибко гораздого человека на раз-два-и-обчёлся. Вот так-то этот морячок ходил и ходил купаться каждый день, а однажды взял и утонул. Водолазы его быстро вытащили из-под коряги, поплакали сколько надо, а потом говорят гробовщику: пришло времечко и тебе поработать, мил-человек! смастери-ка нам гроб для морячка, а мы не поскупимся на оплату!.. И не поскупились. Всякий, кто из горожан не заглядывал этим вечером к гробовщику домой, тот и надивиться не мог: стол у гробовщика всяческими яствами заставлен, мадерка заграничная в бокалах плескается без устали, а сам гробовщик с доченькой сидят напившись да нажравшись — словно огузки налитые — сидят, друг с другом мало говорят: через слово рыгнут, через два пукнут!.. Ну, вроде, жизнь маленько налаживаться стала.

А ещё в этом же местечке, неподалёку от леса жил дровосек. Всякий с ним дружил, всякий его знал, как весьма добродушного и отзывчивого человека, всегда-то он ходил со своим любимым топориком и весёлую песенку насвистывал. Многонько он знавал трудолюбивых куплетов, унынию дороги привольной не давал, лентяев и лоботрясов в правах зачастую ущемлял. Зверушек тоже лесных любил со всей очевидностью. Как ни пойдёт в лес, так хлебца с собой захватит — то белочку накормит, то лосяшку угостит. С топтыгиной семейкой, бывалоча, на одном брёвнышке сидит, в картишки перекидывается и проигравшему щелбанов отвешивает. Натуральное совпадение противоположностей. И вот пропал вдруг дровосек, никто его не видит и песенок его не слышит. Был человек — и нет человека. Собрали солдат и пошли в лес искать: мало ли, заблудился с недосыпу или медведи зверским инстинктам-таки поддались и сожрали своего благодетеля!.. не всё же время пасть попусту раззявывать… И вот ходят солдаты по лесу, ищут, а никого найти не могут, и совсем приуныли с этих дел. Хорошо, один солдатик глазастый был, увидел что-то там в прореши лесной, закурлыкал шибко: смотрите-смотрите!.. Все смотрят: а сидит дровосек в лесу на пеньке, трубочку курит и помалкивает беспросветно. Поскольку сидит без головы. Головка-то рядышком с ним валяется, и глаза у ней с испугу вытаращенные до чрезмерного изумления, а рядом и топорик дровосековский лежит — сразу видно, что им голову и отрубили. Тут уж, конечно, всему народонаселению от мала до велика погоревать пришлось изо всех сил, флаги на государевых заимках приспустили, но и про гробовщика не забыли: приступай-ка, мастер, за привычную работу! дело мастера боится!.. вот тебе рупь золотом!.. (А по тем временам рупь золотом — это были деньги не малые, я вам скажу. Очень даже большие деньги были по тем временам, начальство не даст соврать. Иной раз и склад купеческий можно было за рупь золотом прикупить, да ещё какой замечательный склад!.. склад на все 550 кв. м., на фундаменте из силикатного кирпича и с комплектом из металлоконструкций для обшивки сэндвич-панелями — вот какой склад!.. а вы говорите…)

— Ради памяти хорошего человека, расстараюсь во всю мочь. — говорит мастер. — Могу из амаранта-дерева домовину сколотить, могу из палисандра цельный похоронный шкаф обделать, а могу из ксилокарпуса этакий гроб смастерить, что сам Пушкин на том свете обзавидуется. Но дороже выйдет.

— Валяй. — говорят ему. — Колоти гроб из ксилокарпуса. Деньги — что? деньги — пшик!!

А Пушкин-то — это который Александр Сергеевич, он в нашем местечке завсегдатаем был. Ну, сообщаю, чтоб вы знали.

И совсем хорошо зажил с тех пор гробовщик с дочкой. Что ни день, то в подворотне бабу мёртвую найдут с брюхом, выпотрошенным, что ни ночь, то в канаве купца выловят с карманами распотрошёнными. А родственники-то убиенных порядок законный знают наперечёт: наплакался вдоволь, насетовался на судьбу-злодейку, но вот поминки с похоронами — будь любезен — изготовь наверняка, а покойников в нашем местечке принято хоронить во гробах и с оркестром. Ну, и денежку за гроб — будь любезен — выложи. Из палисандра-то гробы весьма полезные получаются — хошь родственника своего хорони, хошь заместо пианино на нём тренькай. Покупатель всегда прав.

И вот совсем уж город вымер — человек с пятьсот осталось, да и те из дома носов не кажут — как однажды по утру вновь заявилась та странная старушка, что раньше всем бессмертие наколдовала.

— Это, — говорит. — что-то непонятное тут у вас творится, и я намерена это дело расследовать.

Заячьей да белячьей говядины в котле наварила, промеж миллиона слов свой десяток урезонов непонятных вслух пропустила, в кочегарный огонёк самоварного серебра на расплавку подбросила, да каждому горожанину — из тех, кто до сих пор в живых остался — дала понемногу зелья своего отведать.

— Кто, — говорит. — тут есть убийца и душегуб — на того нам сама мистическая сила укажет.

Ну, и тут такое началось!.. Один кушает — и ему всё ничего, только слегка икается да прикосорыливается. Другой кушает — ажно за ушами пищит от удовольствия, только ноги кренделями костромскими заплетаются, а ручонки за всяческих девок цепляются. Третий кушает — вроде как и дохнет сперва, но потом глазёнками забавно запоприморгивает, улыбочкой задорно зашалапутит, языком задразнится. Шутник этакий.

Но вот пришла очередь и девочке гробовщика снадобье отведать. А она чего-то хмурится всё как-то неприглядно, ручонкой-то от снадобья отмахивается, говорит, что, дескать, на диете сидит!.. Тут все стали подозревать что-то неладное, а гробовщик-то и говорит строго-настрого:

— Девочка, а девочка! ну-тка кушай быстрей, что дают, не кочевряжься! Девочка и принялась есть снадобье. Одну ложку съела — сидит как ни в чём не бывало, на белый свет с невинностью таращится. Другую ложку съела — слегка с оказией поперхнулась, но сплёвывать не стала, а продолжила сидеть этакой дылдой дурковатой и улыбаться. А вот когда третью ложку съела, тогда мозгами заколобродила, всем телом затряслась, а из внутренних кишок визглявым голосом запричитала: не смейте бедную девочку забижать! не смейте ребёночка охаивать!.. Но тут страшный гром загремел и земля затряслась, тьма сгустилась непроглядным образом, а все покойники из гробов повылезали и принялись в девочку пальцами тыкать: вот, дескать, душегубка самая настоящая! такая маленькая, а уже по ней тюрьма плачет!..

Тут девочка во всём и призналась. Как морячка потопила в речке, как дровосеку голову топориком срубила, как прочих несчастных граждан в потёмках подкарауливала и безжалостно на тот свет отправляла. Во всём призналась и папеньке в ножки поклонилась: прости, дескать, батюшка!.. А гробовщик тут на попятную попёр: не дочка ты мне, говорит, не бывало ещё такого, чтоб душегубка моею доченькой была!.. А людям и старушке говорит: ежели мы её до полуночи казнить успеем, то тогда с миром и разойдёмся по домам, а ежели иначе случится, то тогда нам всем не жить! уж мне-то поверьте, дескать!..

Все сразу гробовщику и поверили, девочку повязали крепкими верёвками и поволокли к городской виселице. Там уж старушка петельку смастерила, девочке на шею накинула и говорит:

— Молись давай скоренько, а то до полуночи четверть часа осталась.

Девочка, конечно, быстренько помолилась, всем горожанам в ноженьки поклонилась, у папеньки ещё раз прощения попросила и казнь смертную безропотно приняла. Да только никто её не простил, и даже хоронить никто не захотел.

Бросили тело где-то от города неподалёку, вроде и до сих пор косточки там валяются — их и собаки не грызут. Ох уж эти девочки!..

кто прав — тот и силён

(про то, как хитрый целовальник на нечистую силу обозлился)

На природу нечего сетовать, хотя и всякая дрянь в природе встречается, и по некоторым сельским местностям от нечистой силы спасения нет для простого человека. То гукнется в лесу, то в бору аукнется, а то и молодые девки зачнут пропадать на овинах. Домой-то после ворочаются чуть свет, а от них и путного слова не добьёшься: всё только стыдливо хихикают!.. «Кому повѢмъ печаль мою, кого призову къ рыданiю??» А вот однажды один Ле­ший це­лое ста­до про­иг­ранных крыс гнал по большой дороге, и вот под­огнал к кабаку (а ле­шие на крыс и зайцев иг­ра­ют в кар­ты, все рав­но как мы на день­ги играем). По­дог­нал и кри­чит це­ловаль­ни­ку:

— От­пи­рай, по­дай ви­на!

Тот спер­ва не дал, по­тому как у него поз­дняя ночь бы­ла (а целовальники по ночам самогон пе­рего­ня­ют, а затем в бутылки с коньячишкой подливают). «Ступай прочь, — говорит. — а не то собак спущу!..» Леший взялся, при­под­нял ка­бак за угол, кри­чит:

— Да­вай мне цет­верть вод­ки!

Тот сразу ис­пу­гал­ся, пос­та­вил ему четверть водки. Ле­ший од­ним духом вы­пил, денег не от­дал, ка­бак с ног на голову перевернул и погнал крыс даль­ше.

— В следуций-то раз, — говорит. — буду забижать тоби, презрев всяцескую добродетель. А сицас мне некогда.

И за­хоте­лось это­му целовальнику отомстить Лешему за обиду. По сусалам тому надавать или даже смертоубийство сотворить с печальным концом — короче говоря, такое сотворить, чтоб знал нечистый кому на Руси жить хорошо. Вот он собрался в дорогу, кабак досочками заколотил, бутылки с пойлом вдребезги перебил — чтоб народ злополучными лакомствами напрасно не смущать — и пошёл Лешего отыскивать. Шёл, шёл, при­ходит в лес. Ви­дит в ле­су сто­ит из­бушка на курь­их нож­ках: в лес ли­цом, а сю­ды к нему во­рон­цом. Целовальник и го­ворит: «Избушка, из­бушка, будь добра, по­вер­нись сю­ды ли­цом, а ту­ды от меня ворон­цом». Из­бушка вдруг и по­вер­ну­лась. Не всякий день ей хорошего человека привечать доводится, зачастую такие охламоны по лесу шастают — водку жрут да на гитарах тренькают. Целовальник заходит в из­бушку и ви­дит: си­дит ба­ба Яга, лён пря­дёт, а тить­ки на во­рон­цы дер­жит. Осинкой чахоточной трясётся. Ну, она ему и го­ворит без лишних предисловий: «Ку­ды, доб­рый че­ловек, идёшь?» — «А иду, — го­ворит, — вот так и так». Ну, она титьками слегка бултыхнула, вроде как закокетничала дамским манером: «А ежели, — говорит. — выкрутасы твои маловразумительны, то залезай ко мне прямо в печь — отдохни, пока то да сё.» — «Отдыхать, — он ей говорит. — после будем.» — «Если постараться, — говорит. — то возможно, что очень скоро отдохнём.» — «Это, — говорит. — процесс риторического плана, и он не только от меня зависит, а тут целый абзац непредвиденных обстоятельств.» И рас­ска­зал ей всё про обиды свои на Лешего, про то, как по сусалам ему надавать следует. Ежели что и приврал на Лешего, так исключительно для красоты эффекта. Глубоко и афористично. А баба-то Яга в ту пору с Лешим не дружила и зуб на него точила. Как раз сегодня в полночь точилка поломалась, и Яга в растерянность житейскую угодила, а тут целовальник со своей обидой ей в самый раз пришёлся!.. «Вы бы, бабушка, — он ей говорит. — посоветовали мне, эким манером Лешего до цугундера довести, а то вас в народе всё старой хрычовкой величают, а я вижу, что вы бабуля вполне себе ничего, и панталончики кружевные.» Говорит и подмигивает. «Я, — лепечет ему Яга. — много чего на свете знаю, и про то как ребятёночков заживо варить знаю и про то как кишечную палочку лечить знаю, а вот про то, как Лешему карачун смастерить — и слыхом не слыхивала. Пойди-ка ты лучше вон в ту сторонку, — указывает она из окошка неблизкую путь-дорогу. — да в другую сторонку не заворачивай, да по прочим сторонам всегда оглядывайся, да под ноги пристально посматривай. А когда к Лешему в домик угодишь — разбирайся с ним сам, на свой страх и риск.» И подарила мужику хорошую вещь — шапку-невидимку. Ну, вроде закадычные друзья такие стали. Что ж не подарить?..

Идёт целовальник дальше по лесу, через гнилые колдобины перелезает, от нервных колик истово чурается. За каждый кусток вглядывается внимательно, пялится радетельно: тут ли живёт Леший или не тут ли?.. Вскоре и добрёл до нужного домика — у крыльца пень торчит, на пне гриб говорящий шишиморит, всякого встречного-поперечного в гости заманивает. Накося да выкуси. Целовальник про себя усмехнулся, а вслух сказал: «Зайти нешто чайку попить?» — «А и зайди, не поленись! — гриб на кнопочку там у себя какую-то нажал, и дверца в домик распахнулась. — Самое время чайку-то попить!.. с вареньицем!!»

Мужик неторопясь в дом заходит, в красный угол церемонно кланяется, а затем видит: в домике у Лешего королевна живёт. Похитил её вражина лесной в стародавние времена, вот она с тех пор и живёт у него, за хозяйством следит и мечтает убежать поскорей. А как тут убежишь без посторонней помощи?.. А никак.

— Ты теперь, матушка-королевна, слушай меня внимательно. — заговорил украдочкой целовальник, а сам королевну к себе поближе прижимает и заодно любовью охмуряет. — Теперь, как Леший в дом завалится, так ты к нему поласковее будь и выведай ненароком, в чём его смерть заключается?.. где её несомненно отыскать можно, чтоб злодея погубить?» — «Так всё и сделаю. — говорит королевна. — Поскольку уже влюблена в тебя без памяти, и готова с тобой хоть на край света.» Пигалица. Вот наш целовальник одел шап­ку-не­видим­ку и сполз в угол. Приходит Леший, по­обе­дал чем Бог послал, да почему-то смурной вдруг стал. «От­це­го здись русь­ким ду­хом пах­нет?» — спрашивает. «Ну, отче­го-отчего, по Ру­си бе­гали, милостивый сударь, русь­ко­го ду­ху нахва­тались, от­то­го и здесь пах­нет. — королевна ему говорит, словно из уст мёд течёт. — Скажи лучше, што есть но­вого на Ру­си?» — «Жулики, — говорит. — тамося сплошные завелися, у спортцменов незаконные баноцки с мельдонием выискивають поцём зря и в наказание на кол сажають.» — «Так я и думала. — королевна-то дурочку из себя строит. — Спасибочки, что в своё время меня к себе жить затащили.» Да пожалуйста. Леший тут лёг спать, а эту ко­ролев­ну зас­та­вил у се­бя на го­лове ис­кать. Ну, ко­ролев­на и ста­ла ис­кать, а са­ма и спра­шивает как бы она тут ни при чём: «За спортсменов я всегда тебе говорила, что они сволочи, а вот расскажи-ка мне лучше, где твоя смерть?» Леший разомлел от удовольствия и го­ворит: «Моя смерть у ба­рана в ды­ре». Сам пос­пал, да опять на следующий день и ушёл. Ну, целовальник этот и ко­ролевна взя­ли ба­рана, уби­ли его и в дыру полезли. Ползут-ползут, шарятся по этой дыре во всю силу, а ничего кругом не видно. «Эта подлюка лесная насмеялась над тобой. — целовальник-то королевну из дыры вытягивает и на постельку прикладывает. — Давай сегодня всё заново устрой, и тот же вопрос про смерть ему задай.» Королевна, чтоб послаще Лешего ублажить, быстренько девочку ему родила (это по-вашему девочка, а по-лешачьему всех мальчиками зовут — и парней и девок), дождалась, когда тот домой придёт и в ноженьки ему поклонилась: «Как же так, — говорит. — я тебе щей наварила, а ты меня за смертью в дыру баранью посылаешь, а там и нет ничего.» Леший засме­ял­ся и го­ворит: «Неть, родненька, моя смерть никак не у барана в ды­ре, а воть есть на мо­ре на оки­яне ос­тров, на том острову есть ка­мень, под темь камнем за­иц, а в зай­це щуцка, а в щуцке яйцо, а в том яй­це моя смерть». Ну, вот Леший по­ел, пос­пал, да с утра ушёл по делам. Дел-то много в лесу. Невпроворот дел.

— Стало быть так. — говорит целовальник. — Ты мне тут в дорогу пожрать собери, а я пойду эту щуку вылавливать и смерть добывать. Сиди тут и не балуй.

Королевна быстренько сварганила бутербродиков с колбаской, на грудь молодецкую кинулась с плачем: «Ступай, — говорит. — с Богом, и без яйца не возвращайся.» Так и быть.

Целовальник и пошёл со всеми своими намерениями месть лютую осуществить и пакостника погубить. Так до моря-окияна и дошёл, встал на крутом бережку, смотрит. Сами понимаете, что тут волны бушуют тревожно, молнии в дезабилье сверкают и чайки порхают, извлекая звуки предупредительного свойства. Навивают на сердце добра-молодца печаль и грусть окаянную. неизлечимые травмы для психики. Остров-то с камнем отсюдова отлично виден, но добраться до него нет никакой возможности. «Меня здесь все должны знать, — говорит целовальник. — я завсегда презирал бесхозяйственность, а тут даже слов найти не могу, чтоб отругнуться. Мост не могли построить — тоже мне власти называются!..» Намекает открытым текстом, что сатрапы у власти притулились, а оттого зреют грозди народного гнева. А тут вдруг при море-окияне фабрика корабельная открылась, и на ней великаны-гамадрилы во всю шуруют. Выдёргивают громадные ёлки из земли и хлещут ими по морю-окияну. А там, где похлестали — там корабль из глубин морских появляется и паруса распускает. Уж флотилию нахлестали и за другую принимаются.

— Братцы-гамадрилы, — просит целовальник у великанов. — смастерите и мне кораблик какой-никакой, поскольку имею дело неотложное и первостатейное. За мной не заржавеет.

— Да с удовольствием, нам-то хоть бы хны. Но отгадай сперва три загадки.

— Три так три. — соглашается целовальник. — Сказывайте веселей. Озорники.

— Ну, — крутят плутни великаны-гамадрилы. — слушай сюда. Что не лается не кусается, а до смерти догрызается?..

— Это же совесть, тишкина ты жизнь! — и минутки не помыслив, отвечает наш герой. — Сам не без греха, в мае родился — оттого и маюсь.

— Вот тебе вторая загадка. Что такое есть: с горки вползком, а в горку бегом?..

— Дак сопля это! — пришмыгнул носом целовальник. — Сам весь болезный по осенней распутице бываю — оттого и лекарств дома выше крыши. Укатали сивку крутые горки.

— Ну, — разводит руками самый главный великан. — уж на сколько я едрён, а этот дядька меня втрое едрёнее. Отгадывай последнею загадку.

— Кабы не воспаление диоптрии, — целовальник жалуется, — всех бы вас тут я едрёно поимел!.. Загадывай давай.

— Что бывает такое: то есть голова, то нет головы, то есть голова, а то нет головы?

— Это когда пьяненький мужичок вдоль забора идёт. Пока нормалёхонько идёт — все видят его голову над забором, а как спотыкнётся — нет головы!.. Не видно.

Великаны-гамадрилы подивились уму-разуму, шваркнули ёлкой по водам моря-окияна, и предстал на зыбкой глади фрегат с алыми парусами. Целовальник живенько на фрегат вскочил, фок-мачту за бизань-мачтой приладил и поплыл к вожделенному острову. А там камешек легонько с места сковырнул, зайца за уши прихватил и отправился восвояси. Справочки с собой в дорогу захватил — мало ли пригодятся от таможни отбрыкиваться — одну о задержке в умственном развитии, а другую, что на лошади пахал сверхурочно, вот ему государство в награду зайца подарило.

Долго ли коротко ли, а возвращается к лешачьей избе — а там всё по-прежнему: королевна слёзы льёт, крысы с голодухи по ночам воют, а сам хозяин бродит по землям русским и на добрых людей страху наводит.

— Суженый ты мой ряженый! — кинулась королевна на шею целовальнику. — Я уж замаялась и ждать-то тебя, думала. что сгинешь и не вернёшься.

— А вот вернулся. — говорит.

— Ну, вот теперь воочию вижу, что это ты, и всё беспокойство, саднящее раны на сердце — не поверишь — как рукой сняло.

Конечно, ещё парочку каверзных вопросов задала — не загулял ли молодец на чужой сторонке — да целовальник пальчиком ей пригрозил: в нашем деле, дескать, не без этого, но нынеча мной двигают иные помыслы!..

— Это заяц у тебя тама что ли?.. — королевна в его котомку тычет. — А смерть-то где?? Я ж тебя за смертью, помнится, посылала.

— Как раз в зайце и смерть. Ты, милочка, теперь так поступай решительным образом. Когда Леший домой возвратится, скажи ему, чтоб спать быстрей лёг, а я тута с зайцем и уткой-щукой делов понаделаю и злодея погублю.

— Так и быть, всё как ты мне рассказал — всё так и сделаю. Целиком на тебя, дескать, полагаюсь.

Ну и ладушки. Тут дело к ночи идёт, и возвращается Леший домой, а сам крепко недоволен — много добра, непосильным трудом нажитого, в карты проиграл. «От­це­го здись русь­ким ду­хом пахнет?» — спрашивает. (А мужик-то наш в шапке-невидимке сидит при печи — вот его и не видно. Но попахивает, конечно, с дороги-то не умылся.) «Да брешешь, супостат. — сама королевна ноздрями по углам попихала. — Вчерась только уборку делала, всё чисто в дому. Иди-ка ты лучше спать.» — «И твоя правда, девонька, луце-ка я храпака задам. — зевает Леший, а пасть евонная — что твоя форточка с окна распахнутая. — Ты толечко мою любимую пеценку спой, а я зараз и усну накрепько.» Королевна и принялась петь про баю-баюшки-баю — не ложися на краю, а Леший сам не заметил, как уснул. Но одним глазком поглядывает: что интересного у него в дому делается?.. А целовальник шапку-невидимку скидывает, ножик из-за голенища вытаскивает и принимается зайца резать, чтоб утку из него вынуть поскорей. Да либо ножик оказался тупой, либо сноровки нет, а дело не спешно ладится. «Может, шибануть топориком-то и будет лучше?» — королевна под руку нашёптывает, тоже ишь не терпится нечистой силе рога пообрывать.

— Я вам сцас дам — топориком! — Леший со своей кроватки быстро спрыгивает, кубарем катится и в два пальца свистит. — Крысоньки мои любезные, хватайте этих вороговь да гадюкь, что я на груди пригрел — грыците ихь насцмерть!

Королевна тут и замерла как вкопанная, а лешачьи крысы принялись ей ноги отгрызать. Привизгивают от удовольствия, хвостиками виляют да губами причмокивают — очень им понравилось сладенькое королевнино мясцо, хочется им сожрать его побольше — а кровища так и хлещет. И не просто хлещет, а в избяном полу прожигает дыры, кипящие огненными цветами, и оттудова — из дыр-то — ещё другие крысы лезут, и у всякой зубы острей и норовистей, чем у предыдущей. Смотрит целовальник: а уж пяточки королевнины обгрызены дочиста, надо что-то делать!..

— Ну-кась, заяц, — говорит. — отдавай мне утку!

И рубанул зайца пополам, а утку за крылья прихватил и башкой ейной об притолок пристукнул — чтоб шибко летать не умела. Леший весь затрясся да запёрхал, совсем не по нраву ему такая каверза пришлась.

— Упыри да вурдалаки, друзяки мои родьненькие! — засвистел в пять с половиной пальцев Леший. — Поможите братуцке!!

И упыри да вурдалаки со всего леса примчались в сей же миг, принялись королевну душить своими лапищами корявыми, да из горла кровушку сосать. А крысы уж и голени объели — прямо куски мяса вырывают, да между собой дерутся, чтоб кусок послаще достался — чуть ли не друг дружку поубивать готовы.

— Ну-кась, утка, которая из зайца — говорит целовальник, топором примериваясь. — отдавай мне щуку!..

Щука тут и выскользнула прямёхонько из кишок уточных, пастью заклацала, глазами засверкала яростью иродовой. А в брюхе ейном яйцо переливается лиловым цветом, распаляемым зигзагами грозового беснования. И по всем углам избы лешачьей мрачные тени закувыркались, криворожие искры закружились.

— Спиногрыз-дружоцек! — засвистел отчаянно Леший. — Приди скорей, помоги братуцке!!

И немедля из подпола вылез страховидный спиногрыз — весь в паутине да в липком чём-то, изо рта угар клубками валит. «Чурчхела, пахвала да варёная кукуруза! — орёт диким голосом, да так, что в соседнем дому у соседа в ушах звенит. — Не тоскуем, не кукуем, налетаем и кайфуем!» И прямёхонько на королевнину спину насел сзади и принялся внутрь её вгрызаться — ажно рычит от удовольствия. Только мелкие королевнины косточки отплёвывает по сторонам и от упырей отбрыкивается.

— Ну-кась, щука, которая из утки — целовальник щуку надвое разрывает. — отдавай мне яйцо со смертью!..

Яйцо и выкатилось без остатку, да прямо посередь воздуху и зависло. Побледнело душноватой синевой немыслимой и затрепыхало, чуя близкую развязку всей истории.

— Русь ты подлая! сила ты могучая! — завопил Леший, уж совсем отчаявшись продолжать дальше свою жизнь, а целовальник хрястнул кулаком по яйцу, гром грянул — и эта самая жизнь прекратилась. — Ецё встретимься, друцочек, ецё поговоримь!..

Да куда уж там!.. и сам сгинул без следа и всех своих упырей да вурдалаков с крысами и спиногрызом за собой в адские муки утащил. А оттуда не возвращаются.

— Что-то мне совсем противно здесь находиться. — говорит целовальник. — У меня в дому завсегда порядок и душевность пребывают, а тут — чёрт его знает что!.. И одёжа-то в кровище замаралась.

— Самой тошно. — принялась с себя королевна замазюканную одежонку скидывать, раны перевязывать, укусы залечивать — благо у Лешего множество всяких целебных средств оказалось в сундучке. Только лишней одежонки не нашлось. Ну и ладно.

Вскочил целовальник с королевной на коня и поскакал домой. Пришпандорил плёточкой хорошенько, чтоб конь поторапливался — дома-то и солома дома. Очень скоро они втроём куда надо и прибыли — в облике искреннем и незамысловатом, в виде наших прародителей до грехопадения. Народ окрестный подивился их истории, но сомневаться не стал. Ибо в таких делах сомневаться — только горе на себя накликивать, ибо издавна в наших краях знают про лешачьи паскудства и прочие бесовские неурядицы. И принялся целовальник с королевной жить-поживать. Но вот однажды выходит он из избы и видит, что у крыльца — прямо у столба — стоит седой-преседой старик. «Откуда ты, дедушка, взялся тута?» — спрашивает. «Спасибо тебе, дитятко, это ты на мне приехал. — вдруг говорит старик, земно кланяясь — Взят я был маленьким ребёночком в лесу этим подлюкой Лешим, оборотил он меня в коня, и всю жизнь я у него пробыл. Пришёл ты, погубил Лешака и сам ты поскакал домой и королевну с собой прихватил, чтоб она твоею женой была, и меня умчал сюда в Рассею-матушку умирать. Спасибо, дитятко.» Подивился целовальник этой нешуточной истории, накормил-напоил старика, да и отпустил с Богом. Дал в дорогу котомку с хлебом и напутствовал добрым словом. Все мы люди на земле, и все помогать друг другу должны кто чем может.

Королевна-то опосля этому целовальнику детишек нарожала много-много, все они потом в ейном королевстве принцами стали, а она не захотела своего возлюбленного покидать, так и прожила с ним бок о бок до скончания дней своих. Ну и он тоже, конечно, помер. А что с тем стариком сталось — я не знаю.

жена из могилы

(про то, как жизненные неурядицы способны до цугундера довести)

До­сюль иг­рал один мо­лодец с де­вицей три го­да без малого, колечки ей на именины дарил и целоваться лез, да замуж так и не взял. «Я, — говорит. — эмоционально не постигаю этих ваших официальных штучек, я человек простой и необязательный.» И выдали эту де­вицу за другого мо­лод­ца. Она жи­ла с му­жем три года, выла по ночам в платочек, сжатый в кулак, да делать нечего. По­том сделалась нездо­рова, ста­ла у ней глот­ка больна. По­том её похоронили — поскольку она по­мер­ла.

Все поминальные строгости справили по правилам, маменьку от гроба еле оттащили, а детей у покойницы не было. Потом за столом погоревали малость и разошлись по домам — вроде в этом деле ничего интересного не намечалось. Вроде всё как обычно.

Вот она жи­ла в зем­ле шесть не­дель, по­том она в этой зем­ле здоровьем попра­вилась и вылезла из могилки ночью и приш­ла к сво­ему мужу. Её там муж увидел и не пус­тил в дом, говорит: «Зачем же мне с покойницей жить в супружеском согласии, если я пужлив чрезвычайно?» Приш­ла она к от­цу да к ма­тери — и отец и мать её в из­бу не пус­ти­ли в ноч­ное вре­мя. «Кто это?» — говорят. «Да дочка ваша, — говорит. — которая давеча померла». А эти спросонок не понимают ничего. Как же может дочка в гости проситься, ежели её гробик гвоздиками заколочен и могилка аккуратно закопана?.. «Кто это? — спрашивают. — Не балуйте по ночам, девушка, а то милицию вызовем.» Приш­ла она сама к милиции, а та и вовсе в домике заперлась и видеть никого не желает.

— Чем поклянёшься, — говорит. — что ты та самая покойница, которую мы шесть недель назад хоронили?

— Зуб даю! — говорит.

— А здоровьем матери поклянёшься? — спрашивает.

— Чьей матери?

— Да твоей матери, той самой к которой ты давеча в дверь постучала, а она не отперла.

— Ну, — говорит. — клянусь здоровьем своей матери.

— Даже если мы попросим поклясться, что у твоей матери голову отрежут, если ты поклянёшься и соврёшь, то ты и тогда поклянёшься?..

— Это, — говорит. — вы побаловаться со мной решили, а мне не до смеху.

Тут кто-то из милицейских чихнул, и сразу понятно стало, что покойница про себя правду сказала — завсегда милицейские товарищи чихают, когда люди правду говорят; но то — люди, а тут покойница. Так за дверьми и затаились мужички, дышать боятся.

И тут она опом­ни­лась: «Пой­ду я к ста­роп­режне­му молодцу, что колечки мне на именины дарил: не пус­тит ли он в дом к себе поиграть?..» И приш­ла она, села про­тив окош­ка, пригорюнилась. А и он тоже си­дит в избе у ок­на, пи­шет какую-то свою писульку по необходимости, и она говорит: «Хватит белиберду строчить, бумагу портить, давай-ка с мёртвой девкой в игры веселиться!» И прямо в окно к нему лезет.

— Э нет, девонька, так у нас с тобой игры не заладятся. — схватил молодец со стола ножичек и принялся им в покойницу тыкать со всей мочи, чтоб она в окно не лезла. А та лезет.

Он тогда работни­ка раз­бу­дил, рассказал, что тут творится немыслимое, и они по­шли за ней с то­пора­ми. Ра­бот­ник, как увидел, что покойница вся в крови, а заново вовсе не помирает, а шевелится с непомерной силой, так зачурался во всю и по­шёл назад домой: ис­пу­гал­ся, что покойница его съ­ест. Мертвецы-то известные обжоры — завсегда на кладбищах подъедают, всё что плохо лежит. А она говорит молодцу старопрежнему:

— Мой милый да любезный, возь­ми меня и женись на мне, а я те­бя не съем.

— Ну поклянись, что не врёшь. — тот из окошка ружьё нацелил.

— Матерью клянусь. — говорит. Ну и ладно.

Он тогда к ней при­шёл, её приоб­нял, а она ему ска­зала:

— Ты ме­ня го­раз­до не при­жимай, мои кос­точки на­лежа­лись, не крепки ещё косточки. Потом как-нибудь наприжимаемся.

Он взял её в свою фа­теру, зам­кнул в се­нях на гор­ни­це и дер­жал восемь не­дель, никому не показывая, оде­вал и кор­мил. И наигрались они за это время вволю — само собой.

По­том пош­ли они в цер­ковь, чтоб законным образом жениться и чтоб всем добрым людям на глаза показаться. По округе-то слухи недобрые уже во всю ферментируют, языки этакую беспутную дребедень несут, что у иного волосы дыбом встанут. Некоторые граждане, обозлившись на несознанку, вилы схватили и покойницу по всем закоулкам ищут. Чтоб совсем добить насмерть. Вот приш­ли эти двое к самой церкви, смотрят: а всё вроде тут так, как раньше, а что-то вроде и не так. На самой паперти у церкви не нищий калика перехожий руку тянет, а поп местный грязными патлами по ветру развевает и рваной рясой пыль столбом завивает. «Подайте, — говорит. — копеечку на пропитание.» А что христом-богом надо просить — про то вслух не говорит. А вокруг колоколенки вороны чернящего света кружатся-вертятся с харкающим карканьем, галдят какую-то свою дрянь несусветную, крылами крест на маковке затемняют, а когда эти жених с невестой пригляделись, то увидели, что вовсе на маковке не православный крест выступает, а странная загогулина в виде двух копытов и двух рогов и торчащего сверху хвоста.

— Это что ж такое за безобразие? — эти-то двое друг у друга спрашивают, а разъяснить ничего не могут.

И вот двери в церковь с гулким стуком отворились, знобящего сквозняка на волю выпустили и — с диковатым резким хохотом -молодожёнов в церковь пропустили. Те видят: тут и маменька с папенькой стоят, и муж ейный бывший на коленках у алтаря о чём-то молится, и всякие соседи с соседками по углам стоят безмолвно, только тихо покачиваются да головами кивают ехидным мановением. А по стенам, вместо икон, чьи-то косточки развешены, и будто бы по ним махонькие жадные пауки с зубами ползают и нехотя обгладывают — наелись видно досель досыта.

— Это что ж такое за безобразие? — покойница-то у своего возлюбленного спрашивает, а смотрит хорошенько: тот весь язвами зарисовался с ног до головы и гной из глаз источает!.. Нет, не такого молодца она собиралась себе в мужья потребовать!..

И догадалась тут наша покойница, что всё не так происходит, как она сперва подумала про себя, а что все люди вокруг неё мертвы, а она одна и есть самая живая, и теперь эти мертвецы хотят её душу погубить и тоже в свой мертвячий хоровод загрести.

— Ну, — говорит. — а в эти игры я играть не расположена!..

И принялась все свечки с подсвечников на пол скидывать да об стены швырять. Церковь-то издавна деревянной строилась, загорелась быстро — наша покойница едва успела на свет выскочить и убедиться в том, что всё-таки ни какая она не покойница, а славная девица. Как только церковь-то сгорела, так сразу вой по земле поволокся на пять лет, а после чего солнце тучи поразогнало, освятило нашу грешную землю и живых людей откуда-то из своих запасов на волю повыпускало. Много всяких разных хороших людей с неба прибыло: на ком хочешь — на том скорее и женись!

Тут и наша покойница (которая вовсе не покойница) нашла себе возлюбленного паренька, на себе женила и зажили они мирком да ладком. Только по ночам под тускло-лунный свет девку выть подымало с постели, да она терпела. Не выла.

малый да удалый

(про то, каких деток остерегаться следует, и как своим местом дорожить)

Жили были мужик да баба. Жили не скучно, только детей у них не было, а детей иметь им очень хотелось. Вот баба и пошла к колдуну, а колдун дал ей два корешка и изрёк: съешь эти корешки в полночь, запей водицей из омута речушки Смородушки и станешь беременна. Баба взяла корешки и отправилась восвояси.

Вот когда полночь настала, она корешки быстренько съела, водой из омута запила и стала ждать, чего будет. «Лишь бы, — думает. — не попалось мне дитятко подпорченное.» В наших уездных местностях зачастую новорождённых деток гнус-мышь подпорчивает, да этак неудовлетворительно, что затем ни к какому делу в хозяйстве их не приспособить. День-деньской сидят на крылечке, ногами дрыгают да проклинают судьбу-злодейку. «Этаких-то дармоедов нам не надо, — баба говорит. — а иного хорошенького пацанёнка я и грамоте обучу, костюм городской выправлю и отправлю на службу в администрацию сельсовета.»

Ну, и прошло затем несколько дней, ничего с бабой не случается, и она уж вздумала пойти к колдуну и взбучку надавать.

А тут мужику понадобилось ехать в город, и баба осталась в доме одна. Наступил вечер. Легла баба на печь, зевнула в урочный час, дабы шибче сон на неё навалился со всех концов, а сна и нет. «Что такое?» — думает. И на другой бок перевернулась, подушку кулаком умяла, зевнула эдак, что кости внутрях затряслись, а заснуть не может. «Это, — говорит. — вестимо оттого, что я солёненького на ужин объелась.» — «Мне бы, — говорит. — в подобных вопросах надо научиться сдержанности и держать себя в руках.» Вот с завтрашнего дня и заказала научать себя сдержанности, а пока решила поспать. Но не заснула, а в полночь родился у ней ребёнок. Тихенький такой мальчонка родился, слегка глазиком косоватый — но уж тут бабе выбирать не приходится, бери чего дают. Она спеленала его и положила к себе на колени. Баюкает.

— Киска, брысь да киска, брысь! — поёт. — На дорожку не ложись! Наш Ванюшенька пойдёт — через киску упадёт!..

Ребёнок тут завозился в пелёнках, глазиком задёргал — видно, на шалопутную киску плохую думку завёл. «Да ладно, — думает баба. — у нас всё равно кошек нет.» Тут другая беда приключилась: кормить дитятко-то чем-то надо, а у бабы в грудях пусто.

— Ну, — говорит. — ты спи пока маленький, а я буду думу думать, как тебя накормить и напоить.

— Мамаша! — тут ей чей-то голос слышится. — Есть хочу!.. Не дашь мне есть, так я тебя съем.

Баба перепугалась голоса, смотрит по сторонам: а в избе никого нет. Сперва подумала, что мужик ейный из города вернулся тихой сапой и теперь так подшучивает, но нигде нет места мужику в избе, чтоб спрятаться. А голос злобный совсем рядом с бабой слышится. «Съем тебя да съем тебя!» — говорит.

«Что такое?» — думает. И видит: ребёнок, которого она давеча родила, смотрит на неё пристально, словно заживо сожрать хочет. Рожу-то до того скривил, что иному злыдню такую скривить ещё надо уметь постараться. И вроде клыки из ребёночьего ротика выпростались и принялись посверкивать не к добру. Испугалась баба, положила ребёнка в люльку, а сама стала молиться.

Долго так молилась, устала, приглядывается: а вроде бы всё в избе тихо да сумеречно, лишь свечной огарок привычным треском шипит. «Ну, — думает. — померещилась мне эта история с ребёнком, не может он этакое окаянство в свои молодые лета учинить.» И легла спать.

Легла, значит, как ни в чём не бывало, одеялом накрылась с головой — вроде как в своём дому нашла себе убежище. Вдруг слышит, что ребёночек из люльки вылезает, об пол грохается со звоном необычайного свойства — будто мячик резиновый — и ползёт по избе прямо к бабе. Ползёт да приговаривает: я тебя съем, баба! я тебя съем!.. А сам вроде розовенький такой, но слегка смердящим запахом отдаёт. Баба тут с кровати соскочила, ребёнка за шиворот схватила и в чулан бросила, словно ветошь негодную. «Вот тут, — говорит. — и покоись теперь и жри, что найдёшь, а от меня отстань.» И дверь на запор заперла. И брёвнышком подпёрла. Слышит: зачавкал чем-то мальчонка в чулане, заурчал неуклюже. Точь-в-точь как из мамки молоко сосёт иное милое дитя. «Ну, — думает баба. — утро вечера мудреней; ежели завтра проснусь — то приму существенные меры по этому случаю, а пока некогда.» И вновь принялась засыпать. В чулане сразу и чавканье прикатилось — вроде как успокоился ребятёнок, вроде как тоже на сон его потянуло. Притомился. Но чуть только первый озорной сон принялся с бабой во сне хорохориться, как слышит она: дверь из чулана отворяется, и шажочки спотыкающиеся по избе пошлёпали. «Что такое?» — думает. Глаза открывает, а там видит, что ейный ребёнок вырос на целую дюжину и косыми глазищами своими по всей избе елозит. «Съем я тебя, баба! — говорит. — Есть хочу!..»

Баба его схватила, в горшок с крышкой запихнула да в печку закинула. Угольки подожгла. «Это мы, — говорит. — ещё посмотрим, кто кого съест.» А не тут-то было. Ребёнок весь горшок расковырял и всю печку расковырял; вылезает из-под печной трухи и лапами когтистыми помахивает: я тебя съем! я тебя съем!.. Баба выкатила из подпола бочку, в которой по осени огурцы солила, а сейчас в ней огурцов не было. Ребёнка этого схватила за культяпку ноги (видать, когда из-под печки вылезал, тогда ногу себе и покалечил), в бочку засадила и принялась водой из вёдер заливать, чтоб он захлебнулся и утонул. Бултыхает дитятко ручонками своими корявыми в этой бочке, пузыри пускает, но зрачками строчит, словно разрядом электрическим по верхушкам облезлых сосен на ночном болоте, и бормочет безжалостно: съем я тебя, баба! ох уж я тебя и съем!.. Тут и из пасти его вывалились сразу три языка, заегозили прожорливыми змеями мертвенно-осклизлого вида, а потом и ещё вывалились из пасти языки, ещё и ещё вывалились — числом гораздо более трёх — а уж, когда баба утомилась их клещами вырывать да в сторону отбрасывать, тогда из всех ребёночьих щелей языки повылезали и алчно затряслись: я тебя съем! я тебя съем!.. И внутри самого ребёнка будто корпит нечто другое непонятное и хохочет самым мерзким смехом. «Не дожить тебе до утра, — говорит. — баба, я тебя съем!..»

А был у бабы сундук кованый с тридесятью замками и хранила она в нём платье подвенечное и прочие семейные драгоценности, но сейчас уж такой час пробил, что вовсе не до них. Баба этот сундук открыла, живенько от хлама освободила и, поддев на вилы ребёнка, испакостившегося донельзя, в этот сундук закинула. Крышкой хлопнула, замков понавесила да всякой тяжёлой дряни сверху приместила. Табуретки там да утюги с котелками. Создала что-то вроде погребальной пирамиды. «Ну, — думает. — теперь до утра как-нибудь дотяну, а там уж петух прокукарекает, и возможно мне облегчение на сей случай выйдет.» Хочется верить, что именно так всё и вышло бы у бабы, да, однако, бубнивый голосок ребёнка из сундука никак не умолкал, всё поскрёживал да похрястывал: съем я тебя, баба! теперь точно тебя съем, до чего разозлила ты меня!.. И сундук принялся встряхиваться, раскачиваться по чуть-чуть, вроде нехотя. Вправо-влево покачивается, об стенку боком постукивает, словно часики тикают: тик-так, тик-так! бабу съем! бабу съем!.. А тут вдруг кто-то постучался у окна. Баба обрадовалась такому привычному стуку и спрашивает: кто там? — Странник.

— То есть, не из здешних будете?

— Вовсе нет. Баба и побежала отпирать.

— Что вам угодно? — говорит. — И учтите, что мой муж может домой вернуться с минуты на минуту.

А тот говорит:

— Нет, за мужа вашего я не беспокоюсь, мне бы лишь где-нибудь голову приклонить и поспать часок-другой.

— Ах так. — говорит. — Ну, тогда заходите. Странник вошёл в избу и, ничуть не мешкая, залез на бабкины полати. На первый взгляд — совсем древний старик; понятное дело, что притомился с дороги. Вроде даже тут же захрапел с налёту, а бабе совсем не спится. В голове одна мысль дурней другой. Никогда досель она с подобными событиями не сталкивалась. И прабабка ейная ничего такого не сказывала. Вдруг видит она: выскочил ребёнок из сундука, лезет к страннику на перину — думает, что это бабка до сих пор там валяется — говорит: я тебя съем! я тебя съем!.. Но старик оказался не промах, трижды перекрестил ребёнка и ударил по голове своей нищенской котомкой. А в котомке — как потом выяснилось — лежала умная книга. «Наука и Атеизм» называлась. Ребёнка тут и не стало вовсе, словно испарился утренней росой на ромашковом поле, а на столе избы очутились два колдовских корешка. Старик взял корешки, сжёг их на огне свечи и тут же пошёл вон. Как будто и не приходил никогда и в окно не стучал. И неизвестно в какую сторону пошёл.

А вскоре возвращается ейный мужик, вроде малость выпил.

— А чего-то мне кажется, — говорит. — что когда я уходил, у нас в целости печка была. Пироги пекла. А где она сейчас, спросить стесняюсь?..

— Поломалась. — баба говорит. — Срок ей иссякнул. Всему, значит, имеется свой срок…

И поняла баба, что наблюдается у ней такая задача на земле — быть завсегда бездетной и дорожить этим своим долгом как следует. Словно любой из нас одним своим хорошим местом дорожит.


ГДЕ ПОСАДЯТ — ТАМ И СИДИ, ГДЕ ПОКОС ОТВЕДУТ — ТАМ И КОСИ

(про то, чего лишний раз всякому помнить надобно: если что-то не велят, этим и не шевелят)


Одна баба была и работница хорошая и до семейного уюта дошлая, но царскую власть совсем не почитала, а уж про царицу таких неслыханных несуразностей наговаривала, что у невольных слушателей непременно уши вянули. И про то, что у царицы к пьяненьким забавам усердие имеется — говорила на каждом углу, тараторила без умолку. И про то, что детей прижила не от законного супруга, а от проезжего молодца — болтала, словно помело. А уж до чего царица к бытовым мелочам привередлива и в обращении с лакеями жестоковыйна — об том история умалчивает, пускай всякий сам догадается. А уж выражение лица царица зачастую этакое сформирует, что иначе как «мордальон» в ответ не выговоришь. А помните, как на здешней станции всё собачка сидела у тумбы и хозяина своего ждала, когда тот приедет на поезде, а тот всё не приезжал, потому что помер от кровоизлияния в мозг, а собачка про то и знать не знала, два года у тумбы крутилась ожидаючи, а затем исчезла неизвестно куда. Так вот, знайте, что царица эту самую собачку и прикокнула. Дошло дело до того, что баба поведала историю про зелёные чулочки, которые у ней царица якобы украла, когда они обе, будучи девочками, у некой знатной княгини на балу гуляли. «И сняла-то я зелёные чулочки всего на минутку, — тревожно рассказывала баба. — а когда спохватилась, то вижу, что чулочков нет, а царица глазами завидущими по сторонам рыщет и ручонками себе в запазуху что-то пихает. «Отдавай мои зелёные чулочки!» — я ей говорю. Да так и не отдала.

Конечно, не все односельчане бабе верили, кто-то и пальчиком у виска покручивал с тяжёлой думой на уме да с кручиной на сердце, но, однако, решительных действий супротив бабьего вольнодумства никто не предпринимал. Такая уж внутренняя несообразность присуща нашему человеку, которая пристроилась в аккурат между чувством долга и нравственной стыдливостью.

Вот как-то раз, глубоко в полночь, сидела эта баба в собственной избе одна-одинёшенька, пряла что-то на прялочке и сетовала на жизнь. «Поскольку, — думает. — вот в Америке женщины на прялках не прядут, а общественным делом занимаются, отсюда и вытекает понимание того, чьё общество подвержено эрозии, а чьё ни в коей мере.» Вот сидит, значит, эрозию шлифует, да только вдруг слышит, что по сеням кто-то ходит. При том, что знала наверняка, что двери с улицы в сени были крепко заперты.

— Это, — спрашивает. — кого там чёрт принёс?

Про чёрта просто так спросила, не подумавши; так завсегда у нас спрашивают. Когда настроения нет или когда кто-то в дом без спросу лезет: кого, спрашивают, там чёрт принёс?.. Хотя догадываются, что никаких чертей на свете не бывает. А тут баба спросила, а в ответ из сеней кто-то хрустнул косточками и захихикал. Причём, хихикнул очень даже скрипучим звуком, не предвещающим ничего хорошего.

— Да кто там, в самом-то деле? Отзовись!

Но в сенях только половицы тихонечко потрещали, да ведёрко, которое баба давеча для своих нужд приготовила, вроде звякнуло гулко и куда-то покатилось.

— А если это кошка шалит, — баба говорит. — то я ей вскорости ухи поотрываю.

— Нет-нет, это не кошка, кошка здесь вовсе не при чём. –хихикает кто-то из сеней.

Тут спужалась наша баба не на шутку — сидит ни жива ни мертва. А вдруг дверь из сеней в избу отворилась и вошла женщина, и чересчур была эта женщина страшной и безобразной. Одета была в какие-то лохмотья и тряпки дырявые, голова вся платками замусоленными укутана, а из-под платков клочья волосяные повылезали растрёпками, а из носа то ли сопля торчит, то ли насекомое какое — не разберёшь. А уж ноги все были в грязи, словно в самой распаскудной канаве им довелось побывать, и руки тоже в грязи, и сама она с ног до головы была осыпана всяческой нечистью и мусором. И с таким вот хихикающим видом подошла она к хозяйке и говорит:

— Вот ты, женщина негодная, как меня осрамила перед людьми и в какие неподобающие одежды обрядила. Прежде я в светлых ризах ходила, в цветах да в золотом одеянии, а твои лживые уста меня до этакого срама довели. Разве ты не знаешь, что непочтение на словах имеет существенную силу и сказывается затем на сущую видимость?

— Не знаю. — говорит баба.

— Вот убить бы тебя за это мало. Громом разразить тебя мало. Я через твоё враньё и неучтивые поступки теперь в такой горести состою, что целыми днями не пью и не ем, и в постели с любимым человеком не почиваю — всё слезами обливаюсь, всё не могу понять, за что ты меня перед людьми позоришь. Я теперь такая безумная стала, что готова тебя извести с белого свету.

Тут баба и сообразила, что к ней в избу зашла сама царица. — Глубоко извиняюсь, — говорит. — ma chere, за своё несуразное поведение прошлых лет, а с этой самой минуты обещаю категорически исправиться!

— Эти твои изменения в поведенческом облике меня мало трогают. — тётка, которая царица, ртом беззубым шамкает, ножичек из-под полы вытягивает да остриём об стены шкрябает. — У нас некоторые граждане в пытошных камерах, после того как их калёным железом пожгут, тоже много чего обещают — но если в сердца их умудриться поглубже заглянуть, то сразу станет ясен весь несуразный оптимизм ихнего коварства. Злопамятство-то — оно хуже всякого червя сердце точит. Ты, чай, зелёные чулочки до сих пор мне припоминаешь?

— Что вы такое говорите, ma chere?

— Помнишь-помнишь. По глазам вижу, что помнишь.

— Если до сих пор и помнила, благодаря глупости своей деревенской, то сейчас, выслушав ваши сетования на судьбу, окончательно образумилась. Может, вы устали с дороги? Так я и самоварчик сейчас разогрею и постельку вам расстелю — ложитесь с миром да сосните на пуховых перинах часок-другой!..

— Пристало ли мне о сне помышлять, пока ты жива и здорова? — царица по лезвию ножа пальцем щёлкнула. — При теперешних обстоятельствах, чтоб обрести покой, мне необходимо тебя со свету изжить. Всякий сверчок — знай свой шесток.

Баба, разумеется, кричать принялась и на помощь звать, да только кто её в глухую полночь услышит?.. Ежели кто из соседей и распознает в ночной тиши необыкновенные звуки с примесью тревоги, то непременно подумает, что они ему почудились. Поскольку места у нас на удивление безмятежные и привольные.

— Нет, бывать теперь по-моему, а тебе уж суждено злую смертушку принять! — загудела царица пронзительным басом и полоснула бабу ножиком со всего маху.

Баба принялась охать да по избе скакать, увёртываясь от царицыного ножа; где-то в тесном углу — будучи совсем со страху безудержной и вертлявой — и сама жбаном из-под кваса царице по уху залепила, да только силёнок у ней для этаких ристалищ явно маловато.

— Ничего, до свадьбы заживёт! — утирает царица шишку на лбу, а ножиком неустанно тычет в бабу и старается проткнуть как можно глубже.

— Я теперь не в том возрасте, чтоб проворность выказывать, но ранее, будучи смышлёной девицей, также могла похвалиться игрой в ножички. — рассказала баба и схватила с полки свой самый острый ножик. — Надеюсь, для меня не всё ещё потеряно.

И принялась достаточно ловко отвечать на выпады царицы, припомнила несколько уместных фехтовальных приёмов для защиты — оба остро наточенных ножичка так и скребутся с приторной яростью друг об друга, лезвиями сверкают да искры пускают!..

— Нет, всё напрасно, я силы тьмы призвала себе на помощь! — прогромыхала царица и в виде задиристого вихря распылилась по избе, преумножила себе руки до нескольких сотен и в каждой руке обрела по изощрённо заострённому ножичку. Баба тут и плюхнулась на пол в оцепенелом малодушии и, неумолимо истекая бренной кровью, изготовилась увидеть смертный час во всей его красе.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 40
печатная A5
от 278