Бесплатный фрагмент - Странные люди

Введение: Логика нелогичного

Представьте себе обычный будний день. Вы идете по людной улице и вдруг замечаете прилично одетого мужчину, который останавливается перед каждой трещиной на асфальте, делает странный ритмичный шаг, бормочет что-то под нос и только после этого продолжает путь. Или вы сидите в уютном кафе, обсуждая с подругой ее нового парня, и она, умная, ироничная женщина с двумя высшими образованиями, вдруг с мертвенной серьезностью заявляет, что ходила к гадалке снимать порчу, потому что нашла у порога рассыпанную соль. А может быть, вы сами однажды поймали себя на том, что в десятый раз дергаете ручку закрытой двери, хотя прекрасно помните, как повернули ключ, и внутри вас в этот момент нарастает липкая, иррациональная тревога: «А вдруг?». И вроде бы мы все такие умные, чтобы таких странных вещей не делать, а все равно делаем.

Мы сталкиваемся с подобным постоянно, со всеми этими странностями. Человеческое поведение — это океан, на поверхности которого мы видим привычные, логичные действия, но стоит заглянуть чуть глубже, как нас накрывает волна абсурда. Мы видим, как люди разрушают свою жизнь ради минутной прихоти, как они влюбляются в тех, кто причиняет им боль, как коллекционируют мусор, боятся безобидных вещей или верят в теории, от которых волосы встают дыбом. И я уж не говорю о том, как люди бездумно могут тратить деньги, на всякую ерунду вместо того, чтобы пусть их в правильное дело, да хотя бы просто сохранить. Со стороны это кажется хаосом, поломкой, чистым безумием, словно все или многие сошли с ума. Нам хочется покрутить пальцем у виска и сказать, глядя на кого-то: «С ним что-то не так, он просто ненормальный». Ну или что мир сошел с ума. Это самая простая реакция — отгородиться стеной нормальности от того, что мы не можем понять. Потому что, ну, трудно признать, что, дело не в сумасшедшем мире или безумных людях, просто именно ты тут чего-то не понимаешь.

Эта книга предлагает вам совершить, возможно, самый смелый переворот в вашем восприятии реальности. Давайте допустим пугающую и одновременно завораживающую мысль: бессмысленных поступков не существует. Вообще. В природе человеческой психики нет места случайностям. То, что выглядит как бред сумасшедшего, как глупая ошибка или необъяснимая странность, на самом деле является результатом сложнейшей внутренней работы. Это зашифрованное послание, отчаянная попытка мозга адаптироваться к невыносимым условиям или решить задачу, которая нам, внешним наблюдателям, просто не видна.

Чтобы понять это, нам придется принять концепцию «субъективной рациональности». Она гласит, что любое действие абсолютно логично и обоснованно для того, кто его совершает, именно в тот момент, когда он его совершает. Представьте, что вы живете в мире, где за вами охотятся невидимые чудовища. Если вы искренне верите в их существование, то надеть шапочку из фольги или заклеить окна плотными шторами — это не безумие. Это единственный разумный поступок, акт героического самоспасения. Вы делаете то, что должны делать, видя жизнь такой, какой вы ее видите. Безумием в такой ситуации было бы не защищаться, игнорировать угрозу, идти против своей природы. Психология странного поведения — это умение встать на место другого человека и увидеть мир через его искаженную оптику. Да, это непросто. Это я немного фантазирую. Но попробовать-то можно. Внутри чужой головы идет свой фильм, и в этом фильме действия человека, играющего в нем главную роль — единственно верные. И мы можем хоты бы предположить, о чем этот фильм.

Но почему вообще возникают эти искажения? Почему наш разум, этот венец эволюции, этот мощнейший биологический компьютер, так часто сбоит и обманывает нас? Правда в том, что наш мозг вовсе не был создан для поиска истины, объективности или счастья в современном понимании. Его единственная, древняя как мир задача — выживание. Это параноидальный орган, который миллионы лет учился видеть опасность там, где ее нет. Лучше принять тень от ветки за тигра и убежать, чем принять тигра за тень и быть съеденным. Именно поэтому наш мозг так любит достраивать реальность, выдумывать угрозы и создавать ритуалы, которые дают иллюзию контроля над непредсказуемым миром.

Мы часто думаем, что управляем собой, но на самом деле мы пассажиры в машине, которой управляют древние инстинкты, химические реакции и скрытые травмы. Странные поступки — это моменты, когда управление перехватывает наше бессознательное. Это может быть попытка заглушить душевную боль физической, как при самоповреждении. Это может быть способ спрятаться от страшной правды, как при потере памяти. Или же это может быть бунт эмоций против холодной логики, когда мы смеемся на похоронах не от цинизма, а от того, что психика перегрелась и сбросила напряжение самым неподходящим способом. Каждый такой «сбой» — это улика, ведущая к глубоким, часто драматичным причинам.

В этой книге мы отправимся в путешествие по закулисью человеческой души. Мы разберем анатомию странностей — от безобидных бытовых суеверий, свойственных самым здоровым людям, до пугающих глубин тяжелой психиатрии, где личность рассыпается на осколки. Но это знание нужно нам не только для того, чтобы щекотать нервы историями о маньяках или людях с множественными личностями. Оно нужно, чтобы перестать бояться. Непонятное всегда вызывает страх и агрессию, но стоит разобрать механизм, как страх уступает место пониманию и даже сочувствию. Вы начнете видеть не «психов» и «чудаков», а людей, которые ведут свои невидимые битвы. И что особенно важно, вы научитесь с этим жить, принимать все эти странности и подстраивать их под свои интересы, желания и цели.

Более того, это путешествие неизбежно приведет вас к самому себе. Ведь граница между нормой и странностью иллюзорна и зыбка. Узнавая о механизмах самообмана, ложной памяти или навязчивых мыслей, вы, возможно, найдете ответы на вопросы о собственном поведении, которые мучили вас годами. Вы поймете, почему иногда поступаете вопреки своим интересам, откуда берутся ваши иррациональные страхи и как ваш собственный мозг играет с вами в прятки. Эта книга — карта минного поля человеческой психики, и владение этой картой делает жизнь не только интереснее, но и безопаснее. Добро пожаловать в мир, где у каждого безумия есть своя железная логика.

Я уже писал подобную книги, она называется «За гранью безумия». Она нашла своего читателя. Люди во многом благодаря ей прозрели. Эта книга сделает вас еще более зрячими.

Глава 1. Игры разума: Как память и восприятие нас обманывают

О том, как мы выдумываем реальность, сами того не замечая

Вы уверены, что сейчас читаете эту книгу? Казалось бы, глупый вопрос. Вот она, в ваших руках или на экране, в чём тут можно сомневаться. Вот буквы, вот слова, вот ваши глаза, которые скользят по строчкам. Всё очевидно, всё реально, всё так, как есть. Но что, если я скажу вам, что прямо сейчас, в эту самую секунду, ваш мозг занимается тем, чем занимался всю вашу жизнь — он врёт вам. Не со зла, не из коварства, а просто потому, что это его работа. Он конструирует для вас версию реальности, которая удобна, понятна и безопасна. И эта версия имеет весьма отдалённое отношение к тому, что происходит на самом деле. В реальности всё может быть иначе. Но вы видите то, что видите.

Мы привыкли думать о своём восприятии как о видеокамере, которая честно записывает всё вокруг. О памяти — как о жёстком диске, где файлы хранятся в целости и сохранности, пока мы не решим их открыть. Это красивая метафора, но она в корне неверна. Наш мозг, это не регистратор, а художник-импрессионист, причём весьма вольный в своих интерпретациях. Он дорисовывает, додумывает, склеивает, вырезает, меняет местами и подкрашивает, чтобы в итоге мы видели что-то особенное, уникальное, не то, что видят другие. И делает он это каждую секунду. Без вашего ведома и разрешения. И делает это настолько мастерски, что вы даже не замечаете подвоха.

В этой главе мы поговорим о том, как самые обычные, здоровые люди — такие как вы и я, живут в мире сконструированных иллюзий. Мы разберём три феномена, с которыми сталкивался практически каждый: странное чувство «я это уже видел» посреди совершенно новой ситуации, воспоминания о событиях, которых никогда не было, и лица, которые мы видим там, где их нет. Эти «глюки» системы не означают, что с вами что-то не так. Они означают, что ваш мозг работает именно так, как задумано природой. И это, честно говоря, немного пугает. Вы сейчас поймёте, почему.

Дежавю: Трещина в матрице

Представьте: вы впервые в жизни приехали в незнакомый город. Идёте по улице, которую никогда раньше не видели, поворачиваете за угол — и вдруг вас накрывает волной странного, почти мистического ощущения. Вы абсолютно уверены, что уже были здесь. Вы знаете, что сейчас будет: вон тот жёлтый дом, вон та скамейка, вон тот голубь на бордюре. Вы словно проживаете момент, который уже проживали раньше. Это невозможно, вы понимаете это разумом, но чувство настолько сильное и убедительное, что по спине бегут мурашки. Через несколько секунд всё проходит, и вы остаётесь стоять в лёгком замешательстве, пытаясь понять, что это было.

Это дежавю — от французского «déjà vu», что буквально переводится как «уже виденное». Явление настолько распространённое, что около семидесяти процентов людей испытывали его хотя бы раз в жизни. При этом наука до сих пор не может дать стопроцентно точного объяснения, почему это происходит. Но кое-что мы всё-таки знаем, и это кое-что весьма любопытно.

Долгое время дежавю окутывала аура мистики. Люди видели в нём доказательство существования прошлых жизней, пророческих снов или параллельных вселенных. И это звучало и сейчас звучит, достаточно интересно, надо заметить. Согласитесь, идея о том, что вы уже проживали этот момент в другой реальности, звучит куда романтичнее, чем разговоры о нейронах и синапсах [синапс — место контакта между нервными клетками, где передаётся сигнал]. Но увы, правда, как обычно, прозаичнее и при этом не менее удивительна.

Современная нейронаука [наука о строении и работе нервной системы] предлагает несколько теорий, и наиболее убедительная из них связана с работой гиппокампа [область мозга, отвечающая за формирование воспоминаний и пространственную ориентацию]. Этот небольшой отдел мозга, по форме напоминающий морского конька, играет ключевую роль в обработке нового опыта и формировании памяти. Именно гиппокамп решает, что отправить в долговременное хранилище, а что выбросить как несущественный мусор.

Когда вы переживаете что-то новое, информация сначала поступает в сенсорные области мозга — зрительную кору, слуховую кору и так далее. Затем она передаётся в гиппокамп, который обрабатывает её и либо сохраняет как новое воспоминание, либо сопоставляет с уже имеющимися данными. В норме эти процессы идут синхронно: вы видите что-то, понимаете, что это новое, и записываете это как свежий опыт. Это полезно, это обучение новому, для лучшей ориентации в этом мире. Но иногда, очень редко и на доли секунды, происходит сбой синхронизации. Вот в этом-то и все дело. Согласно науке.

Представьте себе два потока воды, которые должны слиться в один в определённой точке. Обычно они текут с одинаковой скоростью и встречаются там, где нужно. Но что, если один поток вдруг чуть ускорится? Он доберётся до точки слияния раньше, чем нужно, и возникнет кратковременный хаос. Потому что… ну так вроде бы как не должно быть. Примерно то же происходит при дежавю. Информация о текущем моменте по какой-то причине поступает в область мозга, связанную с памятью, чуть быстрее, чем в область, отвечающую за осознание настоящего. В результате ваш мозг интерпретирует абсолютно новый опыт как воспоминание, как уже якобы записанное в памяти событие. Вы буквально «вспоминаете» то, что происходит прямо сейчас.

Есть и другая теория, не менее интересная. Она связана с тем, как наш мозг ищет паттерны [повторяющиеся закономерности, шаблоны]. Мы — машины по распознаванию закономерностей. Это наша суперспособность, которая помогла выжить нашим предкам. Да и нам тоже помогает. Мозг постоянно сравнивает текущий опыт с тем, что уже хранится в памяти, ищет сходства и различия. Иногда он находит частичное совпадение, скажем обрывок пейзажа, угол освещения, запах, звук, и ошибочно активирует ощущение узнавания, хотя полного совпадения нет.

Представьте, что вы листаете старый фотоальбом и вдруг видите снимок, на котором вроде бы изображена ваша комната, но что-то не так. Мебель похожая, но не та. Обои того же цвета, но с другим рисунком. Вы испытываете странное чувство: это одновременно и знакомо, и незнакомо. При дежавю происходит нечто похожее, только мозг не осознаёт, что совпадение лишь частичное, и выдаёт полноценный сигнал: «Эй, мы тут уже были!». Он в этом уверен.

Интересно, что дежавю чаще испытывают молодые люди, чем пожилые. Казалось бы, логика подсказывает обратное: чем больше у человека воспоминаний, тем выше шанс, что что-то совпадёт. Но нет. Почему-то молодые люди такое чувство испытывают чаще. Учёные предполагают, что дело в пластичности мозга [способности нервной системы изменяться и адаптироваться]. Молодой мозг более гибкий, он активнее формирует связи между нейронами, и при такой интенсивной работе вероятность небольших сбоев выше. Что, видимо, и происходит. С возрастом мозг становится более «устаканенным», процессы замедляются, и дежавю случается реже.

Ещё один любопытный факт: дежавю чаще возникает при усталости, стрессе, недосыпе и употреблении некоторых веществ. Всё это нарушает нормальную синхронизацию мозговых процессов. Если вы не спали двое суток и вдруг начали испытывать дежавю каждые полчаса — это точно будет не знак из параллельной вселенной. Это знак, что пора бы поспать.

Существует также связь между дежавю и эпилепсией [хроническое заболевание мозга, проявляющееся в повторяющихся приступах]. У людей с височной эпилепсией — формой заболевания, затрагивающей именно ту область мозга, где расположен гиппокамп — дежавю может быть частью так называемой ауры, предвестника приступа. Для них это ощущение бывает гораздо более интенсивным и пугающим, чем для здоровых людей. Если вы вдруг стали испытывать дежавю очень часто, и оно сопровождается другими симптомами — тошнотой, головокружением, кратковременными провалами в сознании — это повод обратиться к неврологу. Но для подавляющего большинства людей дежавю — это просто забавный глюк системы, своеобразное «подмигивание» мозга.

Самое интересное в дежавю — это то, что оно раскрывает о природе нашего восприятия времени и реальности. Мы привыкли думать, что живём в настоящем, воспринимаем его непосредственно и честно, как есть. Но дежавю показывает, что это иллюзия. Между реальностью и нашим осознанием реальности существует зазор, пусть крохотный, в доли секунды, но он есть. Наш опыт всегда слегка «отстаёт» от мира, и мозг постоянно занимается сложнейшей работой по синхронизации всех потоков информации, чтобы создать для нас иллюзию непрерывного, цельного настоящего. Дежавю — это момент, когда иллюзия на мгновение трещит по швам.

Жамевю: Когда знакомое становится чужим

Если дежавю — это ложное узнавание нового, то его зеркальный близнец, жамевю, работает ровно наоборот. Французское «jamais vu» переводится как «никогда не виденное», и описывает оно ситуацию, когда что-то абсолютно знакомое вдруг кажется чужим и странным.

Вы когда-нибудь повторяли одно и то же слово много раз подряд? Попробуйте прямо сейчас это сделать. Возьмите любое простое слово, например, «дверь», и произнесите его вслух раз двадцать-тридцать. Дверь, дверь, дверь, дверь, дверь… Где-то на пятнадцатом повторении произойдёт странная вещь. Слово начнёт казаться бессмысленным набором звуков. Вы будете произносить его и думать: «Что это вообще за слово? Оно вообще существует? Почему оно такое странное?». Это один из самых простых способов вызвать жамевю искусственно. Учёные называют это «семантическим насыщением» [потеря слова или фразы своего значения из-за многократного повторения].

Но жамевю бывает и более впечатляющим. Представьте, что вы сидите на собственной кухне, в которой прожили десять лет. Вы знаете тут каждый угол, каждую царапину на столе, каждую чашку в шкафу. И вдруг, словно кто-то переключил тумблер, и вы смотрите вокруг и не узнаёте ничего. Это какая-то чужая кухня. Вы понимаете умом, что это ваш дом, но чувство знакомости, та эмоциональная окраска, которая обычно сопровождает родные места, исчезла. Вы сидите посреди своей жизни как турист в чужой стране. Вот такая вот странность возможна.

Или ещё более жуткий вариант: вы смотрите на лицо близкого человека — мужа/жены, матери/отца, ребёнка, и вдруг не узнаёте его. Лицо становится просто лицом. Набором черт. Глаза, нос, рот, подбородок. Знакомые пропорции, но никакого узнавания внутри. Это длится несколько секунд, иногда минуту, а потом всё возвращается на свои места. Но эти секунды успевают основательно выбить из колеи. Вот это уже более серьезное состояние, которое может напугать.

Жамевю встречается реже, чем дежавю, и изучено оно хуже. Отчасти потому, что это более тревожное переживание, и люди не любят о нём рассказывать. Дежавю можно обсудить с друзьями как забавную странность, мол, «представляешь, снова это чувство, как будто уже было». А вот признаться, что ты пять минут назад смотрел на своего ребёнка и не узнавал его, вот это страшно. Это заставляет сомневаться в собственной адекватности. И не без оснований.

Механизм жамевю связан с временным разрывом между восприятием и эмоциональной памятью. Когда мы видим что-то знакомое, наш мозг не просто обрабатывает визуальную информацию, он мгновенно подключает эмоциональный контекст. Лицо матери — это не просто два глаза, нос и рот. Это тысячи воспоминаний, чувств, ассоциаций. Запах её духов, звук её голоса, ощущение её объятий, всё это активируется на долю секунды быстрее, чем мы успеваем осознать. Именно эта эмоциональная «подсветка» создаёт ощущение знакомости.

При жамевю эта подсветка временно гаснет. Мозг обрабатывает визуальную информацию нормально, вы видите все детали, но эмоциональное опознание не срабатывает. Это похоже на ситуацию, когда компьютер открывает файл, но не может найти нужную программу для его чтения. Данные есть, а смысл не формируется.

Одна из причин этого — усталость тех нейронных цепей, которые отвечают за узнавание. Именно поэтому семантическое насыщение работает: вы повторяете слово снова и снова, нейроны, ответственные за его значение, перевозбуждаются и временно «отключаются», чтобы защитить себя от перегрузки. То же самое может происходить с восприятием лиц, мест, предметов, если система слишком устала или перегружена, она временно выходит из игры.

Жамевю также связывают с деперсонализацией и дереализацией [состояния, при которых человек ощущает отстранённость от себя или окружающего мира]. Об этих состояниях мы поговорим подробнее в одной из следующих глав, но суть в том, что при сильном стрессе, тревоге или истощении мозг может «диссоциировать», как бы отключаться от реальности, чтобы защитить психику от перегрузки. Жамевю может быть одним из проявлений такой защитной реакции.

Есть и клиническая сторона вопроса. Частое и интенсивное жамевю, как и дежавю, может быть симптомом височной эпилепсии или других неврологических проблем. Если вы регулярно не узнаёте знакомые места или людей, и это сопровождается другими странными ощущениями — это серьёзный повод для обследования. Но единичные эпизоды, особенно на фоне стресса или недосыпа, обычно не означают ничего страшного.

Жамевю преподаёт нам важный урок: то, что мы называем «знакомостью» — это не объективное свойство вещей, а активный процесс, который наш мозг совершает каждую секунду. Мы не просто видим маму — мы узнаём маму. И это узнавание — сложнейшая операция, которая обычно происходит настолько быстро и гладко, что мы её не замечаем. Жамевю — это момент, когда операция даёт сбой, и мы вдруг видим, сколько работы скрывается за простым словом «знакомое».

Ложные воспоминания: Память, которая лжёт

Теперь давайте поговорим о вещах по-настоящему пугающих. Дежавю и жамевю — это искажения восприятия текущего момента. Они странные, но быстро проходят и не имеют долгосрочных последствий. Ложные воспоминания, совсем другой зверь. Они могут разрушать отношения, ломать судьбы и отправлять невиновных людей за решётку. Тут последствия определенно тяжелее.

Вы когда-нибудь спорили с родственниками о том, как именно произошло какое-то семейное событие? Кто что сказал на том юбилее? Куда вы ездили в девяносто пятом, на море или в деревню? Какого цвета было платье у невесты на свадьбе двоюродной сестры? Такие споры часто заходят в тупик, потому что каждый абсолютно уверен в своей версии. И что интересно, все могут ошибаться. Более того, все почти наверняка ошибаются, потому что память не работает так, как мы привыкли думать что она работает.

Мы представляем себе воспоминания как фотографии в альбоме или видеозаписи в архиве. Вот событие произошло — щёлк! — и оно сохранено. Хочешь вспомнить — открываешь папку, достаёшь файл, просматриваешь. Но реальность устроена иначе. Каждый раз, когда вы что-то вспоминаете, вы не извлекаете готовый файл из хранилища. Вы реконструируете событие заново. Вы заново собираете его из обрывков, которые хранятся в разных частях мозга — визуальные образы тут, звуки там, эмоции в третьем месте, контекст в четвёртом. И каждый раз при этой сборке вы неизбежно что-то меняете.

Это называется реконсолидация памяти [процесс повторного сохранения воспоминания после его активации]. Когда вы вспоминаете что-то, воспоминание на короткое время становится «пластичным», податливым. В этот момент оно может изменяться под влиянием вашего текущего состояния, новой информации, наводящих вопросов, даже просто контекста, в котором вы вспоминаете. А потом оно снова «затвердевает», но уже в изменённом виде. В следующий раз вы будете вспоминать не оригинальное событие, а свою предыдущую реконструкцию.

Это похоже на игру в «испорченный телефон», только вы играете сами с собой. Каждое обращение к воспоминанию — это новый этап передачи, и каждый этап вносит искажения. Через десять лет после события вы можете помнить его совершенно не так, как оно происходило, и при этом быть абсолютно уверенным в своей правоте. Это самое интересное — вы будете уверен в своей правоте!

Элизабет Лофтус, американский психолог, посвятила карьеру изучению ложных воспоминаний и провела десятки экспериментов, которые заставляют серьёзно усомниться в надёжности нашей памяти. В одном из самых известных исследований она и её коллеги убедили взрослых людей в том, что в детстве те терялись в торговом центре. Исследователи просили родственников участников описать несколько реальных событий из детства и добавляли к ним одно выдуманное — историю о том, как ребёнок потерялся в магазине, испугался и был найден пожилой женщиной. Через несколько сессий воспоминаний около четверти участников не просто «вспомнили» это никогда не происходившее событие, они начали добавлять детали. «Да, я помню, там ещё была такая лестница…», «Женщина была в синем пальто…», «Мне дали конфету, чтобы я успокоился…».

Эти люди не врали. Они искренне верили в свои воспоминания. Их мозг взял предложенный сценарий и достроил его до полноценного «воспоминания», неотличимого по ощущениям от реальных.

В других экспериментах Лофтус показывала, как легко изменить детали настоящих воспоминаний простыми наводящими вопросами. Участникам показывали видео автомобильной аварии, а потом задавали вопросы. Одним задавали вопрос: «С какой скоростью ехали машины, когда они соприкоснулись?». Другим: «С какой скоростью ехали машины, когда они врезались друг в друга?». Казалось бы, разница невелика. Но те, кого спрашивали про «врезались», называли скорость в среднем выше. А через неделю их спросили, видели ли они разбитое стекло на видео. Стекла там не было. Но те, кто слышал слово «врезались», гораздо чаще «вспоминали» несуществующее стекло.

Одно слово в вопросе, и воспоминание меняется. Теперь представьте, что происходит, когда полицейский допрашивает свидетеля преступления, сам того не желая подсказывая ему детали. Или когда терапевт с предвзятыми ожиданиями «помогает» клиенту «вспомнить» травматические события детства. Или когда журналист задаёт очевидцу наводящие вопросы, уже имея в голове готовую историю.

Ложные воспоминания — это не редкое расстройство, которое встречается у психически больных людей. Это норма. Это то, как работает человеческая память у всех нас. И это, мягко говоря, проблема.

Эффект Манделы: Когда врут миллионы

Если ложные воспоминания отдельного человека — это тревожно, то ложные воспоминания, которые разделяют миллионы людей — это уже совершенно сюрреалистично. Добро пожаловать в мир эффекта Манделы.

Этот термин придумала Фиона Брум, исследовательница паранормальных явлений, в 2009 году. Она обнаружила, что множество людей, и она сама в том числе, чётко помнят, как южноафриканский лидер Нельсон Мандела умер в тюрьме в 1980-х годах. Они помнят новостные репортажи, траурные церемонии, речи вдовы. Проблема в том, что Мандела не умирал в тюрьме. Он был освобождён в 1990 году, стал президентом ЮАР и умер только в 2013 году, в возрасте девяноста пяти лет. Как же тысячи людей могут помнить событие, которого не было?

Брум предположила, что это свидетельство существования параллельных вселенных, между которыми каким-то образом перемещаются люди или, по крайней мере, воспоминания. Это красивая гипотеза для научно-фантастического романа, но с точки зрения науки объяснение гораздо проще, и, пожалуй, не менее интересно. Для нас с вами, для кого рациональность имеет большое значение, точно интересно.

Эффект Манделы — это массовые ложные воспоминания, которые возникают по тем же механизмам, что и индивидуальные, но усиливаются социальным заражением и особенностями коллективной памяти.

Давайте разберём несколько примеров. Многие люди помнят, что монополист Мистер Монополия из знаменитой настольной игры носит монокль. Они могут мысленно представить себе его образ — пухлый усатый дядечка в цилиндре с моноклем в глазу. Проблема в том, что у него никогда не было монокля. Можете проверить, на всех официальных изображениях персонажа оба его глаза свободны. Но, правда, это одно, а то, что, как людям кажется, они помнят, это другое.

Или вот ещё: как выглядит логотип автомобильной марки Фольксваген? Многие люди уверены, что буквы V и W в нём слитны, без разделительной линии. Но если вы посмотрите на реальный логотип, вы увидите, что между буквами есть чёткая горизонтальная полоска.

А помните, если смотрели, знаменитую сцену из фильма «Звёздные войны», где Дарт Вейдер говорит Люку: «Люк, я твой отец»? Эта фраза стала одной из самых цитируемых в истории кино. Вот только Вейдер никогда её не произносил. На самом деле он говорит: «Нет, я твой отец». Без имени «Люк» в начале. Но миллионы людей готовы поклясться, что слышали именно «Люк, я твой отец». Согласно статистике, это так.

Как такое возможно? Как миллионы людей могут помнить то, чего не было, причём помнить одинаково?

Во-первых, наша память использует схемы и стереотипы для заполнения пробелов. Мистер Монополия — богатый старомодный капиталист. Образ богатого старомодного капиталиста в массовой культуре часто включает монокль. Мозг автоматически достраивает образ, используя привычный шаблон. Вы никогда внимательно не разглядывали картинку, вы просто мельком видели её и ваш мозг додумал детали.

Во-вторых, работает механизм конфабуляции [непреднамеренное заполнение пробелов в памяти вымышленными деталями]. Мозг ненавидит неопределённость и дыры в информации. Если чего-то не хватает, он автоматически достроит недостающее, используя логику, опыт и ожидания. И вы даже не заметите, что это произошло.

В-третьих, и это ключевой момент — память социальна. Мы постоянно делимся воспоминаниями с другими людьми, обсуждаем прошлое, пересказываем истории. И в процессе этого обмена чужие версии событий влияют на наши собственные. Если все вокруг цитируют «Люк, я твой отец», а это именно так фраза пошла в народ, с добавленным именем для ясности контекста, вы начинаете «помнить» именно эту версию. Социальное подкрепление делает ложное воспоминание ещё более устойчивым.

Особенно показательны случаи, когда люди помнят события, связанные с публичными фигурами или массовой культурой. Например, многие люди помнят трагическую гибель актёра Синдбада в авиакатастрофе в девяностых годах. Синдбад жив и здоров. Или помнят фильм девяностых годов, где Синдбад играл джинна. Такого фильма не существует, вероятно, произошло смешение с фильмом «Казам», где джинна играл баскетболист Шакил О'Нил. Но люди готовы описывать сцены из несуществующего фильма, называть его смешным и утверждать, что смотрели его в детстве.

Эффект Манделы показывает нам, насколько наша память — это коллективный, социальный феномен. Мы не храним воспоминания в изолированных ячейках своего мозга. Мы постоянно синхронизируем их с окружающими, корректируем, дополняем, согласовываем. И в процессе этой синхронизации неизбежно возникают ошибки, которые распространяются, как вирус, от человека к человеку.

Для кого-то это разочарование: выходит, мы не можем доверять даже собственным воспоминаниям. Но есть и другой взгляд. Наша память — это не архив и не база данных. Это живой, динамичный процесс создания смысла. Мы не просто храним прошлое, мы постоянно его переписываем, адаптируя к нашим текущим потребностям, убеждениям и социальному контексту. Это делает нас гибкими и способными к развитию. Но это же делает нас уязвимыми к манипуляциям, как извне, так и изнутри. К сожалению. Ну или к счастью, как посмотреть. Этим ведь можно пользоваться.

Парейдолия: Лица в облаках и монстры под кроватью

А теперь давайте перейдём от памяти к восприятию и поговорим о явлении, которое все мы испытывали, даже если не знали его названия. Вы когда-нибудь видели лицо в узорах на обоях? Фигуру человека в развешенной на стуле одежде? Собаку в очертаниях облака? Если да, то поздравляю, вы испытывали парейдолию.

Парейдолия — это склонность воспринимать случайные или нечёткие стимулы как значимые образы, чаще всего — лица или фигуры. Мы видим лица на Марсе [знаменитый «марсианский сфинкс» оказался просто игрой теней на скале], Иисуса или Деву Марию на свежевыпеченных печеньях, зловещие силуэты в темноте спальни, которые при включении света оказываются пальто на вешалке. Да, много где и чего видим.

Это не галлюцинация и не признак психического расстройства. Это абсолютно нормальная работа человеческого мозга. Более того — это эволюционное преимущество, которое помогло нашим предкам выжить.

Представьте себе саванну миллион лет назад. Вы — ранний человек, и вы бредёте по высокой траве, выискивая съедобные коренья. Ну или что они там ели тогда. Краем глаза вы замечаете что-то в зарослях. Может быть, это просто причудливо переплетённые ветки. А может быть и притаившийся хищник. У вас доля секунды на принятие решения. Что лучше — ошибиться и убежать от несуществующей опасности или не заметить реальную угрозу и быть съеденным?

С точки зрения выживания, ответ очевиден. Лучше перестраховаться. Лучше видеть угрозу там, где её нет, чем не видеть там, где она есть. Ложная тревога стоит вам нескольких калорий на ненужный бег. Пропущенная угроза стоит жизни. Эволюция беспощадно отбраковывала тех, чьи мозги были слишком «честными» и не склонными к перестраховке. Выживали и оставляли потомство те, чьи мозги были параноидальными в хорошем смысле слова. Вот поэтому мы теперь так и думаем. Точнее, видим то, чего нет.

Именно поэтому наш мозг настроен на распознавание паттернов [устойчивых закономерностей, образцов], даже когда их не существует. Именно поэтому мы видим лица, потому что распознавание лиц было критически важным навыком. Лицо означало либо сородича, либо врага, либо хищника. В любом случае, важную информацию, требующую немедленной реакции.

В нашем мозге есть специальная область, которая называется веретенообразная извилина [часть височной доли мозга, специализирующаяся на распознавании лиц]. Она активируется каждый раз, когда мы видим лицо — настоящее или кажущееся. Исследования с помощью фМРТ [функциональной магнитно-резонансной томографии, метода визуализации активности мозга] показывают, что эта область реагирует не только на реальные лица, но и на изображения, отдалённо напоминающие лица — смайлики, маски, даже автомобили, если их передняя часть похожа на физиономию. Наш мозг — это машина по поиску лиц, и она работает круглосуточно, с очень низким порогом срабатывания.

Парейдолия объясняет многое из того, что люди на протяжении истории считали сверхъестественным. Привидения в старых домах? Скорее всего, это игра теней и парейдолия, усиленная страхом и ожиданием. Религиозные видения? Человеческий мозг склонен видеть значимые образы там, где верующий человек ожидает их увидеть. Лица пришельцев в ночном небе? Та же история.

Но парейдолия — это не только про страхи и суеверия. Это фундаментальное свойство нашего восприятия, которое влияет на искусство, дизайн, коммуникацию. Художники веками использовали это свойство, создавая образы, в которых при разном взгляде проступают разные фигуры. Дизайнеры знают, что передняя часть автомобиля — это его «лицо», и намеренно проектируют её так, чтобы она вызывала нужные эмоции: дружелюбие, агрессию, элегантность. Создатели эмодзи и смайликов эксплуатируют нашу способность видеть эмоции в простейших комбинациях точек и линий.

Интересно, что парейдолия усиливается в состоянии страха, тревоги и неопределённости. Когда мы напуганы, наш мозг переходит в режим повышенной бдительности и начинает видеть угрозы везде. Именно поэтому в темноте мы видим монстров — недостаток визуальной информации плюс активированная система страха равно полёт воображения, достраивающего худший сценарий.

Дети особенно подвержены парейдолии, их мозг ещё учится отличать реальное от воображаемого, и монстры под кроватью для них совершенно реальны. Это не капризы и не попытка привлечь внимание. Ребёнок действительно видит что-то пугающее в темноте, и убеждать его, что там ничего нет, бесполезно. Лучше включить свет и показать, что страшный силуэт на самом деле халат на крючке. Это не обман и не потакание страхам. Это честная демонстрация того, как работает восприятие.

Парейдолия также играет роль в паранормальных верованиях. Люди видят призраков, ангелов, демонов, и их переживания абсолютно искренни. Они действительно видят то, что видят. Вопрос лишь в том, что является источником этих образов — внешняя реальность или собственный мозг. И наука даёт на этот вопрос вполне определённый ответ.

Важно понимать, что парейдолия — это спектр. На одном конце — совершенно нормальные эпизоды: вы увидели облако, похожее на зайца, улыбнулись и пошли дальше. На другом — патологические состояния, при которых человек постоянно видит значимые образы там, где их нет, и интерпретирует их как реальные послания или угрозы. Если человек не просто замечает лицо на коре дерева, а уверен, что это дерево следит за ним и передаёт информацию его врагам — это уже симптом психотического расстройства, требующего помощи специалиста.

Почему мозг нас обманывает?

Мы разобрали три феномена — дежавю, ложные воспоминания и парейдолию. На первый взгляд они кажутся разными, но у них есть общий корень. Все они — проявления одного и того же фундаментального свойства нашего мозга: он не отражает реальность, а конструирует её.

Это может звучать как философское умствование, но это буквальный факт нейробиологии. Между миром и нашим сознанием находится гигантская машина по обработке информации, которая фильтрует, искажает, достраивает и интерпретирует. Мы никогда не видим мир «как он есть». Мы видим модель мира, созданную нашим мозгом на основе сенсорных данных, прошлого опыта, ожиданий и текущих потребностей.

Это не баг, а фича, как говорят программисты. Если бы мы воспринимали всю информацию, которая поступает на наши органы чувств, без фильтрации и обработки, мы бы сошли с ума за несколько секунд. Количество данных просто неподъёмно. Мозг экономит ресурсы, используя шаблоны, ярлыки и быстрые решения. Он заполняет пробелы, основываясь на вероятностях. Он делает предположения и выдаёт их за факты.

Большую часть времени это работает отлично. Мы ориентируемся в мире, принимаем решения, общаемся с людьми, и наша «модель реальности» достаточно хороша для практических целей. Но иногда система даёт сбои. Дежавю, жамевю, ложные воспоминания, парейдолия — это моменты, когда мы замечаем швы на полотне иллюзии. Моменты, когда конструкция становится видимой.

Можно по-разному относиться к этому знанию. Можно испугаться, ведь получается, что мы никогда не можем быть уверены в том, что наше восприятие точно. Можно впасть в нигилизм, мол, если всё иллюзия, то какой смысл во всём. А можно увидеть в этом повод для смирения и любопытства. Мы — странные существа, живущие в мире, который понимаем лишь частично. Наш мозг — это не окно в реальность, а художник, который рисует картину реальности. И эта картина, при всех её искажениях, достаточно хороша, чтобы мы могли жить, любить, творить и задавать вопросы. Разве не так?

В следующей главе мы поговорим о другой группе «странностей здоровых людей» — о парадоксах наших эмоций. Почему мы смеёмся, когда нам плохо? Почему некоторые люди причиняют себе боль, чтобы справиться с душевными страданиями? Откуда берутся иррациональные страхи перед вещами, которые не представляют никакой угрозы? Оказывается, и в этом есть своя странная, извращённая логика. Так что, переходим к следующей главе.

Глава 2. Парадоксы эмоций: Смех сквозь слезы и тяга к боли

Нелогичные эмоциональные реакции и их скрытый смысл

Представьте себе похороны. Скорбная музыка, чёрные одежды, заплаканные лица. Батюшка произносит прощальные слова, родственники утирают слёзы. И вдруг вы чувствуете, как внутри вас поднимается что-то совершенно неуместное. Сначала лёгкая щекотка в груди. Потом подёргивание уголков губ. Вы изо всех сил стараетесь это подавить, но чем больше стараетесь, тем хуже становится. И вот вы уже давитесь от еле сдерживаемого смеха на похоронах собственного дедушки, чувствуя себя худшим человеком на земле.

Или другая ситуация. Вы наконец-то получили повышение, о котором мечтали три года. Начальник вызвал вас, пожал руку, объявил радостную новость. Вы выходите из кабинета, и вдруг начинаете плакать. Не от радости в привычном смысле, а как-то странно, почти истерично. Коллеги смотрят с недоумением: человек получил то, чего хотел, а рыдает так, будто его уволили. Странно.

А теперь представьте подростка, который закрылся в ванной и методично проводит лезвием по коже предплечья. Не чтобы умереть, порезы неглубокие, аккуратные. Но зачем? Какой смысл причинять себе боль, когда вся наша биология вопит о том, что боли нужно избегать?

Добро пожаловать в мир эмоциональных парадоксов. Это место, где логика пасует, а здравый смысл разводит руками. Мы привыкли думать, что эмоции — это простые реакции на события. Случилось плохое — грустим. Случилось хорошее — радуемся. Больно — кричим. Приятно — улыбаемся. Но реальность устроена куда сложнее. Наша эмоциональная система — это не простой переключатель «хорошо/плохо», а невероятно сложный оркестр, в котором десятки инструментов играют одновременно, иногда попадая в унисон, а иногда и в дикий диссонанс.

В этой главе мы разберёмся, почему наши эмоции порой ведут себя так странно. Почему мы смеёмся, когда должны плакать, и плачем, когда должны смеяться. Почему некоторые люди находят облегчение в физической боли. И почему миллионы взрослых, разумных людей до дрожи боятся вещей, которые не представляют ни малейшей угрозы, к примеру, дырочек в губке, клоунов или безобидных бабочек. Во всём этом есть своя железная, хоть и извращённая логика. Мозг никогда ничего не делает просто так.

Когда провода перепутались: Нервный смех и его механика

Давайте начнём с того неловкого хихиканья, которое накатывает в самый неподходящий момент. Вы можете быть взрослым, воспитанным, социально адаптированным человеком, и всё равно однажды обнаружите себя давящимся от смеха на совещании, где начальник объявляет о сокращениях. Или на приёме у врача, который сообщает не самые приятные новости о состоянии вашего здоровья или здоровья близких вам людей. Или, как в нашем примере, на похоронах. Почему это происходит? Неужели мы втайне радуемся чужому горю? Неужели мы настолько чёрствые и бессердечные?

Спешу вас успокоить: нет. Конечно, нет. Нервный смех — это не показатель вашей моральной ущербности. Это показатель того, что ваша нервная система работает именно так, как задумано природой, просто в данный момент она немного перегрелась.

Чтобы понять механизм нервного смеха, нужно сначала разобраться, что вообще такое смех с точки зрения физиологии. Смех — это сложная моторная программа, которая включает координированные сокращения мышц лица, диафрагмы и гортани, изменение дыхания и выброс определённых нейромедиаторов [химических веществ, передающих сигналы между нервными клетками]. Когда мы смеёмся, наш мозг выделяет эндорфины [естественные обезболивающие вещества, вызывающие чувство удовольствия], снижается уровень кортизола [гормона стресса], расслабляются мышцы, которые были напряжены. Смех — это мощнейший инструмент сброса напряжения. Короче, это лекарство.

И вот тут начинается самое интересное. Наш мозг — прагматичная машина. Он не особо разбирается в социальных условностях и не читал книги по этикету. Когда он чувствует, что система перегружена стрессом, он ищет способ сбросить давление. И если под рукой есть такой эффективный инструмент как смех, почему бы его не использовать? Что он и делает. И пусть для других это будет странным поведением, даже диким, аморальным, самому-то человеку это помогает.

Представьте себе скороварку. Внутри нарастает давление, и если его не сбросить, крышку сорвёт. Для этого есть специальный клапан — он выпускает пар, когда давление становится критическим. Смех в стрессовой ситуации — это тот самый клапан. Ваша психика находится под таким давлением, что мозг в панике ищет любой способ разрядки. И находит, в форме совершенно неуместного хихиканья.

Исследования показывают, что нервный смех чаще возникает в ситуациях, которые сочетают высокий стресс с социальным давлением. То есть вам не просто плохо, вам плохо на людях, и вы ещё должны вести себя определённым образом. Это создаёт двойную нагрузку: эмоциональный стресс плюс стресс от необходимости контролировать своё поведение. Мозг, образно говоря, не справляется с многозадачностью и выдаёт короткое замыкание.

Есть и эволюционное объяснение. Смех изначально возник как социальный сигнал, означающий «всё в порядке, угрозы нет, можно расслабиться». Учёные наблюдали похожее поведение у приматов: шимпанзе издают характерные звуки, напоминающие смех, во время игровой борьбы, это сигнал партнёру, что всё происходящее понарошку и агрессия ненастоящая. Возможно, нервный смех — это древний механизм, который пытается послать сигнал «угрозы нет» в ситуации, когда угроза очевидно есть. Своеобразная попытка обмануть реальность или хотя бы собственную нервную систему.

Интересно, что нервный смех часто заразителен, не в том смысле, что другие тоже начинают смеяться, а в том, что он имеет тенденцию усиливаться от попыток его подавить. Чем больше вы стараетесь не смеяться, тем сильнее смех рвётся наружу. Это связано с эффектом иронического процесса, открытым психологом Дэниелом Вегнером [американский психолог, исследовавший феномены подавления мыслей]. Когда вы пытаетесь не думать о чём-то, ваш мозг вынужден постоянно проверять, не думаете ли вы об этом, и тем самым держит объект подавления в фокусе внимания. Пытаясь не смеяться, вы концентрируетесь на смехе, что только усиливает желание рассмеяться.

Поэтому, кстати, лучшая стратегия в такой ситуации — не бороться с нервным смехом напрямую, а попытаться переключить внимание на что-то нейтральное. Или, если это возможно, выйти на минуту и позволить себе отсмеяться. Организм получит свою разрядку, и вы сможете вернуться к социально приемлемому поведению.

Слёзы радости: Парадокс эмоционального переполнения

Теперь давайте поговорим о противоположном явлении — о слезах, которые появляются в моменты счастья. Невеста плачет на собственной свадьбе. Мать рыдает, когда сын возвращается с войны живым. Спортсмен заливается слезами на пьедестале. Мы так привыкли к этому явлению, что даже не задумываемся о его странности. Но если вдуматься — это ведь очень странно. Слёзы — универсальный признак горя, боли, страдания. Какого чёрта они появляются, когда человек на вершине счастья?

Ответ лежит в понимании того, как работает наша система эмоциональной регуляции. И тут нам придётся познакомиться с одним важным принципом, который называется гомеостаз [способность организма поддерживать стабильность внутренней среды].

Наш организм — это система, которая постоянно стремится к равновесию. Температура тела, уровень сахара в крови, кислотность, давление — всё это должно находиться в определённых рамках. Когда что-то выходит за рамки, организм запускает компенсаторные механизмы, чтобы вернуть показатели к норме. Слишком жарко — вы потеете, чтобы охладиться. Слишком много сахара — выбрасывается инсулин, чтобы его переработать.

То же самое происходит с эмоциями. Наша психика не предназначена для того, чтобы долго находиться на экстремальных уровнях, неважно, позитивных или негативных. Слишком сильная радость — это такая же нагрузка на систему, как и слишком сильное горе. И когда эмоциональное возбуждение достигает критической отметки, мозг включает «противовес» — реакцию противоположного знака, чтобы вернуть систему к равновесию.

Психологи называют это диморфным выражением эмоций [проявление эмоции через реакцию, типичную для противоположного эмоционального состояния]. Проще говоря, когда радость так сильна, что переполняет вас, мозг использует инструменты грусти [слёзы], чтобы сбросить давление. И наоборот, когда горе слишком тяжело, появляется нервный смех.

Исследовательница Ориана Арагон из Йельского университета провела серию экспериментов, изучая этот феномен. Она показывала участникам фотографии очень милых младенцев, настолько милых, что люди испытывали так называемую «милую агрессию»: желание сжать, ущипнуть или даже укусить малыша. Это совершенно не означает, что люди хотят причинить детям вред. Это защитная реакция мозга на переполняющую нежность, он добавляет агрессивный компонент, чтобы уравновесить систему.

То же самое со слезами радости. Вы так счастливы, что система перегружена. Мозг говорит: «Эй, тут слишком много хорошего, нужно срочно уравновесить!», и включает слёзы, которые обычно ассоциируются с негативными эмоциями. Вы плачете, и парадоксальным образом чувствуете облегчение. Напряжение уходит, вы возвращаетесь в нормальное эмоциональное состояние.

Кстати, слёзы сами по себе — удивительный механизм. Эмоциональные слёзы [в отличие от рефлекторных, которые появляются от лука или ветра] содержат повышенную концентрацию стрессовых гормонов и токсинов. Плача, мы буквально выводим из организма химические вещества, связанные со стрессом. Это одна из причин, почему после хорошего плача часто становится легче, вы не просто «выпустили пар» эмоционально, вы ещё и очистили организм химически.

Интересный факт: способность к диморфному выражению эмоций связана с лучшей эмоциональной регуляцией в целом. Люди, которые умеют плакать от счастья и смеяться сквозь слёзы, как правило, лучше справляются со стрессом и быстрее восстанавливаются после эмоциональных потрясений. Их система регуляции более гибкая, у неё больше инструментов в арсенале. Так что если вы относитесь к тем, кто рыдает на финальных сценах романтических комедий — это не слабость, это признак здоровой, хорошо настроенной эмоциональной системы.

Почему мы смеёмся над страшным

Раз уж мы заговорили о смехе как механизме разрядки, давайте копнём ещё глубже. Вы когда-нибудь замечали, что люди часто шутят о самых страшных вещах? Чёрный юмор, шутки о смерти, болезнях, катастрофах — это огромный пласт культуры. Врачи, полицейские, спасатели славятся специфическим юмором, который сторонним людям кажется циничным и даже жестоким. Почему мы смеёмся над тем, что должно нас пугать?

Знаменитый психоаналитик Зигмунд Фрейд много писал о юморе как защитном механизме психики. По его мнению, смех позволяет нам справиться с тревогой, превращая пугающее в смешное. Когда мы шутим о смерти, мы как бы говорим: «Я вижу тебя, смерть, и я не боюсь. Ты настолько не страшна, что я могу над тобой посмеяться». Это, конечно, блеф — мы боимся. Но блеф работает. Превращая источник страха в объект насмешки, мы психологически уменьшаем его власть над нами.

Исследования показывают, что чёрный юмор активирует те же области мозга, что и обычный юмор, но с дополнительным вовлечением префронтальной коры [передней части мозга, отвечающей за сложное мышление, планирование и контроль импульсов]. Это означает, что для понимания и оценки чёрного юмора нужно больше когнитивных усилий, мозг должен одновременно обработать угрожающую информацию и переосмыслить её как смешную. Кстати, исследования показывают, что люди с высоким интеллектом лучше воспринимают чёрный юмор. Так что если вас смешат мрачные шутки, можете считать это косвенным комплиментом вашим умственным способностям.

Профессионалы, работающие с травмой, смертью и страданиями — врачи, полицейские, военные, спасатели, используют чёрный юмор как инструмент психологического выживания. Это не цинизм и не бессердечие. Это необходимая защита психики от выгорания. Если каждый день видеть ужасы и принимать их всерьёз на эмоциональном уровне, можно очень быстро сойти с ума или выгореть до полной неспособности работать. Юмор создаёт дистанцию между специалистом и травмирующей реальностью. Это профессиональный защитный механизм.

Конечно, здесь есть тонкая грань. Шутить о страшном в кругу коллег, которые понимают контекст — это одно. Шутить о чужом горе в лицо пострадавшим — совсем другое. Чёрный юмор — это инструмент, и как любой инструмент, его можно использовать неуместно. Но само его существование — это прекрасная иллюстрация того, как наша психика находит неожиданные способы справляться с невыносимым.

Селфхарм: Парадокс исцеления через боль

Теперь нам предстоит нырнуть в более тёмные воды. Мы поговорим о явлении, которое многих шокирует и вызывает непонимание — о самоповреждении, или селфхарме [от английского self-harm — причинение вреда самому себе].

Статистика говорит, что примерно каждый пятый подросток хотя бы раз в жизни намеренно причинял себе физическую боль. Это могут быть порезы на коже, ожоги, удары, вырывание волос, расцарапывание до крови. Для большинства людей, никогда с этим не сталкивавшихся, такое поведение кажется абсолютно непостижимым. Зачем? Почему? Что может заставить человека добровольно делать себе больно? Это воспринимается, как странность. Ноту нее есть рациональное объяснение.

Давайте сразу развеем один важный миф. Селфхарм — это обычно не попытка самоубийства. Это принципиально разные вещи. Человек, который режет себе предплечье, как правило, не хочет умереть. Он хочет прямо противоположного, он хочет почувствовать себя живым. Или хочет получить контроль. Или хочет заглушить одну боль другой. Но смерть обычно не является целью. Это очень важно понимать, потому что непонимание этой разницы мешает помочь людям, которые прибегают к самоповреждению.

Так какова же логика этого странного поведения? Почему физическая боль может казаться решением эмоциональных проблем?

Первый механизм — переключение внимания. Эмоциональная боль — тоска, отчаяние, тревога, стыд — это мучительные переживания, от которых очень трудно отвлечься. Они преследуют вас, крутятся в голове бесконечной каруселью, не дают покоя. Физическая боль работает как мощнейший переключатель. Когда вам физически больно, внимание мгновенно фокусируется на источнике боли. Психологические страдания отходят на второй план, хотя бы на время. Для человека, которого душевная боль довела до края, даже несколько минут передышки могут казаться спасением.

Второй механизм — биохимический. Когда мы испытываем физическую боль, организм запускает защитные механизмы и выбрасывает в кровь эндорфины [естественные обезболивающие вещества, структурно похожие на опиаты]. Эндорфины не только снижают болевые ощущения, но и вызывают чувство эйфории и спокойствия. После акта самоповреждения многие люди описывают состояние облегчения, расслабления, даже блаженства. Это не воображение — это реальный биохимический эффект. По сути, человек неосознанно «лечит» себя собственными внутренними наркотиками.

Третий механизм — восстановление контроля. Многие люди, прибегающие к селфхарму, живут в ситуациях, где они чувствуют себя совершенно беспомощными. Это могут быть абьюзивные отношения [отношения, в которых один партнёр систематически подавляет и травмирует другого], дисфункциональные семьи, травматические обстоятельства, над которыми человек не властен. Самоповреждение парадоксальным образом даёт ощущение контроля: «Я не могу контролировать то, что делают со мной другие люди, но я могу контролировать это. Моё тело — моё. Эта боль — моя. Я сам решаю, когда она начнётся и когда закончится».

Четвёртый механизм — самонаказание. Многие люди с опытом самоповреждения испытывают глубокое чувство вины и стыда, иногда обоснованное, чаще нет. Они чувствуют себя плохими, недостойными, виноватыми во всём. Физическая боль становится формой искупления. «Я плохой — я заслуживаю наказания, я наказываю себя, теперь я искупил вину». Это искажённая логика, но для человека в таком состоянии она может казаться абсолютно убедительной.

Пятый механизм — коммуникация. Иногда самоповреждение — это способ показать миру боль, которую невозможно выразить словами. Люди, выросшие в семьях, где эмоции подавлялись, где было не принято жаловаться и показывать слабость, часто не имеют инструментов для вербализации своих страданий. Шрамы на коже становятся видимым свидетельством невидимой боли. Это отчаянное послание: «Мне плохо. Посмотрите, насколько мне плохо. Помогите».

Важно понимать, что селфхарм — это не решение проблемы, а симптом проблемы. Это как повышенная температура при инфекции: сбивая температуру, вы не лечите болезнь. Но так же, как температуру иногда нужно сбивать, чтобы организм мог восстановиться, селфхарм выполняет свою функцию, пусть и дисфункциональную, пусть и вредную в долгосрочной перспективе. Человек не «псих» и не «ненормальный». Он пытается справиться с невыносимой ситуацией теми инструментами, которые у него есть.

И тут мы подходим к очень важному моменту. Если вы узнали, что кто-то из ваших близких прибегает к самоповреждению, то пожалуйста, не реагируйте паникой, гневом или отвращением. Не говорите: «Это же глупость! Прекрати немедленно!». Не устраивайте скандал и не усугубляйте чувство стыда. Человеку нужна помощь, профессиональная психологическая помощь. Селфхарм редко проходит сам по себе, и чем дольше он продолжается, тем сильнее закрепляется как привычный способ справляться со стрессом. Терапия может помочь найти более здоровые способы регуляции эмоций. Но путь к терапии начинается с понимания и поддержки, а не с осуждения.

Боль и удовольствие: Неожиданные соседи

Раз уж мы заговорили о связи боли и облегчения, давайте посмотрим на эту тему шире. Оказывается, боль и удовольствие связаны гораздо теснее, чем мы привыкли думать. И это проявляется не только в патологических случаях, но и в совершенно обыденной жизни.

Возьмём, например, острую пищу. Капсаицин [вещество, придающее перцу жгучий вкус] вызывает настоящую болевую реакцию. Когда вы едите что-то острое, ваши болевые рецепторы посылают в мозг сигнал: «Опасность! Химический ожог!». Логично было бы такой еды избегать. Но нет. Миллионы людей по всему миру намеренно едят острое и получают от этого удовольствие. Почему?

Частично, из-за тех же эндорфинов. Боль от острого запускает выброс внутренних обезболивающих, и после того, как жжение проходит, остаётся приятное ощущение эйфории и расслабления. Мы буквально кайфуем от перца чили. Кроме того, есть элемент «безопасной опасности», мозг получает сигнал об угрозе, но при этом понимает, что реальной опасности нет. Это похоже на удовольствие от американских горок или фильмов ужасов: мы наслаждаемся ощущением опасности в контролируемых условиях.

Или возьмём интенсивные физические нагрузки. Марафонцы описывают состояние, которое называется «эйфория бегуна» — это чувство блаженства и парения, которое накатывает после длительной изнурительной нагрузки. Это тоже работа эндорфинов и эндоканнабиноидов [естественных веществ, похожих по действию на каннабис, которые вырабатываются организмом при физической нагрузке]. Чтобы получить это удовольствие, нужно сначала пройти через боль и истощение. Мы страдаем, и награда находится на другой стороне страдания.

Массаж, особенно глубокий спортивный массаж, часто бывает весьма болезненным. Но эта боль воспринимается как «хорошая боль», «полезная боль». Мы терпим её, потому что за ней следует облегчение и расслабление. То же самое с растяжкой в йоге, с банями и холодными обливаниями, с татуировками, с эпиляцией и множеством других вещей, которые мы делаем добровольно, несмотря на болевые ощущения.

Наш мозг устроен так, что боль и удовольствие обрабатываются в пересекающихся нейронных цепях. Они не являются противоположными концами одной линии, скорее, это две переплетённые нити. Более того, сама нейрохимия удовольствия и облегчения от боли частично совпадает. Поэтому неудивительно, что при определённых обстоятельствах одно может переходить в другое.

Понимание этой связи помогает нам смотреть на явления вроде селфхарма не как на необъяснимое безумие, а как на крайнюю точку спектра, в котором мы все находимся. Вы любите острую еду? Вы когда-нибудь расчёсывали укус до крови, потому что это приносило странное удовлетворение? Вы занимаетесь спортом через «не могу» ради ощущения после тренировки? Если да, а я уверен, что да, значит вы тоже используете связь боли и удовольствия. Просто в социально приемлемых формах.

Страх без причины: Введение в мир фобий

Теперь давайте сменим тему и поговорим о страхах. Страх — одна из базовых эмоций, и она абсолютно необходима для выживания. Бояться — нормально и правильно. Страх удерживает нас от прогулок по карнизам небоскрёбов, от поглаживания бродячих собак с пеной у рта и от инвестирования всех сбережений в криптовалюту, которую рекламирует незнакомец в интернете. Здоровый страх — наш друг и защитник. Наш союзник.

Но иногда страх выходит из-под контроля. Он становится непропорциональным угрозе, иррациональным, парализующим. Человек понимает умом, что бояться нечего, но тело отказывается слушать разум. Сердце колотится, ладони потеют, ноги подкашиваются, накатывает паника, и всё это из-за чего-то, что объективно не представляет никакой опасности. Это фобия [патологический, иррациональный страх, не соответствующий реальной угрозе].

Фобий существует великое множество. Специалисты насчитывают сотни, если не тысячи различных страхов, от распространённых до крайне экзотических. Арахнофобия — страх пауков. Клаустрофобия — страх замкнутых пространств. Акрофобия — страх высоты. Это «классика жанра», известная всем. Но есть и более экзотические варианты. Коулрофобия — страх клоунов. Трипофобия — страх скоплений мелких отверстий. Ксантофобия — страх жёлтого цвета. Анатидаефобия — страх, что где-то за вами наблюдает утка. Да, это реально существующая фобия. Нет, я не шучу. Сам удивился, когда о таком узнал.

Откуда берутся эти страхи? Почему взрослый, разумный человек может впадать в панику при виде безобидного клоуна на детском празднике или при взгляде на губку для мытья посуды? Чтобы ответить на этот вопрос, нам придётся совершить путешествие в глубины эволюционной истории и нейробиологии.

Древний мозг в современном мире

Наш мозг — результат миллионов лет эволюции. И большая его часть сформировалась в условиях, радикально отличавшихся от современных. Наши предки жили в мире, полном реальных опасностей: хищников, ядовитых животных, враждебных племён, болезней. В таком мире паранойя была добродетелью. Те, кто боялся недостаточно сильно, погибали. Те, кто боялся слишком сильно, выживали и передавали свои гены потомкам.

Эволюция «запрограммировала» нас бояться определённых вещей: змей, пауков, высоты, темноты, незнакомцев, признаков болезни. Это так называемые «подготовленные страхи» [страхи, к которым мы эволюционно предрасположены]. Научиться бояться змеи гораздо проще, чем научиться бояться электрической розетки, хотя розетка в современном мире объективно опаснее. Наш мозг знает, что змеи были угрозой на протяжении миллионов лет, а розетки появились сто лет назад, эволюция просто не успела обновить прошивку.

Это объясняет, почему многие распространённые фобии связаны с вещами, которые действительно были опасны для наших предков. Страх пауков? Многие пауки ядовиты. Страх высоты? Падение с высоты обычно заканчивается плохо. Страх закрытых пространств? В пещере или норе труднее убежать от хищника. Страх темноты? В темноте на вас могут напасть, а вы не увидите угрозу. Эти страхи не иррациональны с эволюционной точки зрения, они устарели, но когда-то были абсолютно разумны.

Но как объяснить страхи, которые явно не имеют эволюционных корней? Клоуны, кажется, не охотились на наших предков в саванне. Давайте разберём несколько таких «странных» фобий подробнее.

Коулрофобия: Почему клоуны пугают

Страх клоунов — одна из самых известных «странных» фобий, во многом благодаря массовой культуре. Пеннивайз из «Оно» Стивена Кинга, Джокер, злобные клоуны в бесчисленных фильмах ужасов, образ страшного клоуна прочно вошёл в наш культурный код. Но страх клоунов существовал задолго до этих произведений. Исследования показывают, что значительная часть детей, по некоторым данным, до 50%, испытывают дискомфорт или страх в присутствии клоунов. Многие больницы уже отказались от визитов клоунов к маленьким пациентам, потому что они чаще пугают детей, чем радуют.

Почему? Что не так с этими безобидными развлекателями?

Первая причина связана с так называемой «зловещей долиной» [феномен, при котором объекты, похожие на человека, но не совсем человеческие, вызывают отторжение]. Наш мозг очень хорошо настроен на распознавание человеческих лиц. Мы мгновенно считываем эмоции, намерения, идентичность. Но когда лицо искажено, тем же гримом, маской, странными пропорциями, наша система распознавания сбоит. Мы видим что-то человекоподобное, но не совсем человеческое. Это вызывает глубинный дискомфорт, ощущение неправильности.

Грим клоуна намеренно искажает естественные пропорции лица: огромный рот, преувеличенные глаза, неестественные цвета. Настоящие эмоции человека под гримом невозможно считать, вы не знаете, что он на самом деле чувствует. Улыбается ли он искренне? Или эта улыбка нарисована, а под ней злоба? Неспособность прочитать намерения другого человека — это эволюционно очень тревожный сигнал. Тот, чьи намерения непонятны, потенциально опасен.

Вторая причина — непредсказуемость. Клоуны ведут себя странно: они нарушают социальные нормы, делают неожиданные вещи, вторгаются в личное пространство. Ребёнок привык к тому, что взрослые ведут себя определённым образом. Клоун нарушает все ожидания, и это дезориентирует, пугает.

Третья причина — культурное научение. Мы живём в эпоху, когда образ злого клоуна стал частью массовой культуры. Дети видят страшных клоунов в фильмах, на картинках, в играх. Они впитывают идею «клоун = страшно» задолго до того, как встретят реального клоуна. Когда они наконец встречают его, страх уже готов и ждёт активации.

Наконец, есть индивидуальная история. Многие люди с выраженной коулрофобией могут вспомнить конкретный эпизод в детстве, когда клоун их напугал. Может быть, он слишком резко приблизился. Может быть, ребёнок не понимал, что под гримом скрывается обычный человек, и думал, что это какое-то существо. Может быть, родители оставили его с клоуном против воли. Одного травматического опыта достаточно, чтобы страх закрепился на всю жизнь.

Трипофобия: Дырочки ужаса

Трипофобия — страх скоплений мелких отверстий, стала широко известна относительно недавно, во многом благодаря интернету. Кто-то выкладывает фотографию семян лотоса или пчелиных сот, и тысячи людей в комментариях пишут, что им стало дурно. Что их охватило отвращение, тревога, желание отвести взгляд. До интернета эти люди, возможно, думали, что они одни такие странные. Оказалось, их миллионы.

Интересно, что трипофобию часто не признают «настоящей» фобией в клиническом смысле. Многие исследователи считают, что это скорее отвращение, чем страх. Но для тех, кто испытывает эту реакцию, разница между отвращением и страхом может быть чисто академической, ибо ощущения одинаково неприятные.

Существует несколько теорий, объясняющих трипофобию. Самая популярная связывает её с эволюционным механизмом распознавания опасности. Скопления мелких отверстий визуально напоминают паттерны, которые встречаются в природе в контексте угрозы: поражённая болезнью кожа, ядовитые животные с характерной расцветкой, гнёзда опасных насекомых. Наш мозг видит эти паттерны и посылает сигнал тревоги: «Осторожно! Потенциальная угроза!».

Исследователи из Кентского университета провели анализ изображений, которые вызывают трипофобную реакцию, и обнаружили, что они имеют определённые визуальные характеристики — высокий контраст, специфическое расположение элементов. Эти же характеристики свойственны изображениям ядовитых животных, таких как синекольчатый осьминог или некоторые змеи. Возможно, трипофобия — это «ложное срабатывание» древней системы распознавания ядовитых тварей.

Другая теория связывает трипофобию с отвращением к паразитам и болезням. Кожные заболевания, вызванные паразитами или инфекциями, часто проявляются в виде скоплений отверстий, язвочек, бугорков. Отвращение к таким паттернам могло защитить наших предков от контакта с заразными сородичами. Мы буквально запрограммированы избегать всего, что напоминает больную кожу.

Что интересно, трипофобия сильно различается по интенсивности у разных людей. Одни испытывают лёгкий дискомфорт, другие полноценную паническую атаку. Некоторые люди могут спокойно смотреть на пчелиные соты, но приходят в ужас от губки для посуды. Универсального триггера нет, реакция очень индивидуальна.

Как формируются фобии: Условный рефлекс на стероидах

Чтобы понять, как работают фобии, нужно познакомиться с концепцией условного рефлекса и её применением к страху. Вы наверняка слышали об экспериментах Ивана Павлова с собаками: звонок — еда — слюна, повторить много раз, и вот уже собака начинает выделять слюну просто на звук звонка, без еды. Мозг связал нейтральный стимул [звонок] со значимым [еда].

То же самое происходит со страхом. Нейтральный объект, скажем, белый кролик, может стать источником ужаса, если он был связан с пугающим опытом. Это блестяще продемонстрировал знаменитый [и этически сомнительный по современным меркам] эксперимент Джона Уотсона с «Маленьким Альбертом» в 1920 году. Девятимесячному младенцу показывали белую крысу, и в момент, когда ребёнок тянулся к ней, за его спиной раздавался громкий пугающий звук. После нескольких повторений малыш начал бояться крысы, и это страх распространился на всё пушистое и белое: кроликов, собак, шубу из меха, даже бороду Санта-Клауса. Это пример классического обусловливания страха [формирования условного рефлекса, связывающего нейтральный стимул с реакцией страха].

В реальной жизни формирование фобии обычно происходит сложнее и не требует такого «чистого» эксперимента. Иногда достаточно одного сильного испуга в присутствии определённого объекта. Ребёнка укусила собака, и он боится собак всю жизнь. Человек застрял в лифте, и у него развивается клаустрофобия. Травма создаёт мощнейшую ассоциацию, которую очень трудно разрушить.

Но бывает и так, что фобия формируется без какого-либо личного негативного опыта. Мы можем научиться бояться, просто наблюдая за страхом других людей. Если мама при виде паука визжит и вскакивает на стул, ребёнок усваивает, что пауков надо бояться. Это называется викарное научение [обучение через наблюдение за опытом других] или моделирование.

Более того, мы можем научиться бояться через информацию. Вы никогда не видели медведя вживую, но знаете, что его надо бояться, потому что читали об этом, смотрели документальные фильмы, слышали рассказы. Информационное научение — мощнейший механизм, который в современном мире работает во многом через медиа. Постоянные новости о терактах создают страх перед терроризмом, даже если реальный риск стать жертвой исчезающе мал. Фильмы ужасов о клоунах создают коулрофобию. Интернет-статьи о болезнях создают ипохондрию.

Интересно, что некоторые страхи формируются легче, чем другие — это как раз те самые «подготовленные страхи», о которых мы говорили. В экспериментах люди легче обучались бояться фотографий змей и пауков, чем фотографий цветов или грибов, хотя процедура обучения была идентичной. Наш мозг как бы «ждёт» определённых страхов и готов выучить их при малейшем поводе.

Почему фобии так трудно победить

Если вы когда-нибудь пытались логически переубедить человека с фобией, вы знаете, что это бесполезно. «Этот паучок размером с ноготь. Он не может тебе навредить. Ты в тысячу раз больше него. Чего ты боишься?». Человек всё это понимает. Он не глупый. Его неокортекс [наиболее молодая часть коры головного мозга, отвечающая за рациональное мышление] прекрасно знает, что маленький домашний паук не представляет угрозы. Но его амигдала [миндалевидное тело, часть мозга, отвечающая за эмоции, особенно страх] не слушает неокортекс. У неё своё мнение. И это мнение оказывается весомее.

Дело в том, что система страха в мозге работает быстрее и примитивнее, чем система рационального мышления. Информация от органов чувств поступает в амигдалу напрямую, минуя сложную обработку в коре. Это эволюционно разумно: когда на вас прыгает тигр, нет времени на рассуждения, нужно бежать или драться прямо сейчас. Но это означает, что страх запускается до того, как мы успеваем его осознать и оценить рационально. К моменту, когда неокортекс говорит: «Это просто паук, всё нормально», тело уже залито адреналином, сердце колотится, колени дрожат. Рациональная мысль приходит слишком поздно.

Более того, страхи очень устойчивы к забыванию. Это тоже имеет эволюционный смысл: если вы однажды еле спаслись от хищника в определённом месте, вам лучше помнить об этом всю жизнь, а не забыть через неделю. Амигдала хранит эмоциональные воспоминания очень надёжно, и простое избегание пугающего объекта не помогает, страх не угасает, если вы с ним не сталкиваетесь.

Именно поэтому классическая терапия фобий работает не через убеждение, а через экспозицию [постепенное, контролируемое предъявление пугающего объекта или ситуации]. Человека постепенно, шаг за шагом, сближают с объектом страха, начиная с минимальной интенсивности и очень медленно повышая ставки. Боитесь пауков? Сначала просто смотрите на фотографию паука. Потом, на видео. Потом, на живого паука в закрытой банке на другом конце комнаты. Потом, поближе. И так далее, пока не сможете спокойно держать паука на руке.

Это работает благодаря механизму угасания условного рефлекса [постепенное ослабление условной реакции при отсутствии подкрепления]. Когда вы раз за разом сталкиваетесь с пауком и ничего плохого не происходит, амигдала постепенно «перезаписывает» свою оценку: «Хм, паук есть, а катастрофы нет. Может, паук не так опасен?». Новое научение не стирает старое, но конкурирует с ним и может его подавить.

Страхи полезные и не очень: Где граница?

Возникает резонный вопрос: когда страх — это нормальная реакция, а когда — проблема, требующая лечения? Границу провести не всегда просто, но есть несколько критериев.

Во-первых, пропорциональность. Бояться напавшей на вас собаки в общем-то нормально. Бояться всех собак, включая крошечных чихуахуа на поводке, уже менее нормально. Бояться фотографий собак, ещё менее нормально. Бояться слова «собака», это уже точно проблема. Чем больше страх превышает реальную угрозу, тем больше он похож на фобию.

Во-вторых, влияние на жизнь. Если вы боитесь акул, но живёте в Москве и не собираетесь в океан — это неприятно, но не мешает жить. Если вы боитесь выходить из дома — это серьёзно ограничивает вашу жизнь и требует помощи. Если страх заставляет вас избегать работы, отношений, повседневных дел — это проблема.

В-третьих, степень дистресса [психологического страдания]. Фобия — это не просто лёгкий дискомфорт. Это интенсивный, мучительный страх, часто сопровождающийся паническими атаками, нарушениями сна, навязчивыми мыслями. Если ваш страх причиняет вам настоящие страдания — это повод обратиться за помощью.

В-четвёртых, осознание иррациональности. При большинстве фобий человек понимает, что его страх чрезмерен и не имеет рациональных оснований. Но это понимание не помогает, страх всё равно присутствует. Если человек уверен, что его страх полностью оправдан, это может быть признаком другого состояния, например, бредового расстройства. Ну а это повод обратиться за помощью к врачу.

Имейте в виду, фобии отлично поддаются терапии. Экспозиционная терапия имеет очень высокую эффективность, по некоторым данным, до 90% случаев значительно улучшаются. Когнитивно-поведенческая терапия [метод психотерапии, работающий с мыслями и поведением для изменения эмоций] добавляет работу с иррациональными убеждениями. Есть даже современные методы с использованием виртуальной реальности, которые позволяют безопасно «встретиться» с объектом страха в контролируемой среде.

Фобии — одно из самых «благодарных» расстройств для терапевта: результаты видны относительно быстро, и улучшения обычно устойчивы. Так что если какой-то страх отравляет вам жизнь, не миритесь с этим. Помощь существует и работает. Вам только нужно ею воспользоваться.

Социальные страхи: Боязнь себе подобных

Мы много говорили о страхах перед объектами и животными, но самые распространённые и изнуряющие фобии связаны с другими людьми. Социальная фобия [социальное тревожное расстройство — патологический страх социальных ситуаций] — одно из самых частых тревожных расстройств, затрагивающее около 7—12% населения в течение жизни.

Человек с социальной фобией боится быть оцененным, осуждённым, униженным. Он боится сказать глупость, покраснеть, показаться странным. Он избегает публичных выступлений, вечеринок, знакомств, иногда, любых ситуаций, где нужно общаться с незнакомыми людьми. В тяжёлых случаях это приводит к полной социальной изоляции.

Эволюционные корни социальной тревожности понятны. Для наших предков изгнание из группы означало почти верную смерть, в одиночку в саванне не выжить. Поэтому мы запрограммированы очень остро реагировать на любые сигналы возможного социального отвержения. Нахмурился ли собеседник? Не слишком ли громко я смеялся? Не подумали ли обо мне плохо? Эти вопросы преследуют социально тревожных людей постоянно.

Интересно, что социальная тревожность часто связана с повышенным вниманием к себе и искажённой оценкой того, как нас воспринимают другие. Исследования показывают, что люди с социальной фобией систематически переоценивают, насколько негативно о них думают окружающие. Они уверены, что все заметили их покрасневшие щёки и трясущиеся руки, хотя на самом деле большинство людей слишком заняты собой, чтобы обращать внимание на чужие щёки.

Есть и специфические социальные страхи. Глоссофобия — страх публичных выступлений, она настолько распространена, что в опросах люди иногда ставят её выше страха смерти. Эритрофобия — страх покраснеть, она создаёт замкнутый круг: человек боится покраснеть, эта тревога вызывает прилив крови к лицу, человек краснеет, смущается ещё больше и краснеет сильнее. Скопофобия — страх того, что на тебя смотрят, делает невыносимым нахождение в любом общественном месте.

Странные страхи: От арахибутирофобии до номофобии

Напоследок давайте пробежимся по некоторым необычным фобиям, которые демонстрируют, насколько причудливой может быть человеческая психика.

Арахибутирофобия — страх того, что арахисовое масло прилипнет к нёбу. Да, это настоящая фобия, и для людей, которые ею страдают, она совершенно не смешна. Они этого очень боятся. Корни могут уходить в страх удушья или потери контроля над собственным телом.

Омфалофобия — страх пупков. Как своего собственного, так и чужих. Люди с этой фобией избегают прикасаться к своему пупку, смотреть на него, испытывают отвращение при виде чужих пупков. Пляж для них — пыточная камера.

Эйсоптрофобия — страх зеркал. Не обязательно связанный с суевериями о «зазеркалье» — часто это страх увидеть собственное отражение, связанный с проблемами образа тела или даже страхом встретить в зеркале «кого-то другого».

Хиппопотомонстросесквипедалиофобия — страх длинных слов. Да, название этой фобии — жестокая шутка. Возможно, придуманная тем же человеком, который назвал боязнь произношения сложных слов «лалофобия».

Номофобия — страх остаться без мобильного телефона. Это относительно новая фобия, продукт нашей эпохи. Исследования показывают, что многие люди испытывают настоящую тревогу, когда их телефон разряжается или забыт дома. Мы настолько срослись с нашими гаджетами, что их отсутствие воспринимается почти как потеря части тела.

Филофобия — страх влюбиться. Люди с этой фобией избегают близких отношений, потому что боятся эмоциональной уязвимости, боли расставания, потери контроля, которую несёт с собой любовь. Печально, но очень понятно.

Каждая из этих фобий, какой бы странной она ни казалась со стороны, имеет свою внутреннюю логику и причиняет реальные страдания. Они напоминают нам, что мозг — это все-таки не рациональная машина, а сложнейшая система, которая может выдавать самые неожиданные реакции.

Что всё это значит

Мы прошли длинный путь в этой главе, от нервного смеха до страха пупков. Что объединяет все эти явления?

Главный урок: наши эмоции — это не простые реакции «стимул-ответ». Это сложнейшие процессы, в которых участвуют древние инстинкты и современная психика, биохимия и личный опыт, социальные нормы и эволюционное наследие. Иногда все эти факторы согласуются, и мы ведём себя «нормально», мы смеёмся, когда смешно, плачем, когда грустно, боимся того, что опасно. Но иногда система выдаёт парадоксальные результаты: смех на похоронах, слёзы от счастья, облегчение от боли, ужас перед безобидным.

Эти «сбои» — не признаки поломки. Это проявления того, как устроена система. Мозг пытается справиться с перегрузкой, и использует для этого доступные инструменты, даже если результат выглядит странно. Человек пытается выжить эмоционально и находит способы, которые могут быть непонятны окружающим, но имеют свою логику изнутри.

Понимание этой логики не означает одобрения всех способов справляться. Селфхарм [преднамеренное повреждение своего тела] — это крик о помощи, а не здоровая стратегия. Фобии — это ограничения, от которых можно и нужно освобождаться. Но понимание помогает нам относиться к себе и другим с большим состраданием. Не «что с тобой не так?», а «что с тобой произошло?». Не «прекрати немедленно», а «чем я могу помочь?». Не «это глупо», а «я пытаюсь понять».

Когда вы в следующий раз увидите человека, который ведёт себя эмоционально «неправильно» — смеётся в неподходящий момент, плачет без видимой причины, боится чего-то безобидного, вспомните эту главу. За каждой странной реакцией стоит история. За каждым «сбоем», попытка системы справиться с чем-то, что для неё слишком. Мы все немного странные, потому что мы все — люди с древним мозгом в современном мире, с биохимией, которая не читала книг по этикету, и с травмами, которые оставляют следы, невидимые глазу.

И ещё один важный момент. Если вы узнали себя в каких-то описаниях этой главы, скажем, в нервном смехе, в слезах счастья, в иррациональных страхах, даже в тяге к боли — это не делает вас ненормальным. Это делает вас человеком. Человеком, чья психика работает именно так, как она эволюционировала работать, просто иногда выдаёт результаты, которые выглядят странно в контексте современных ожиданий.

Но если какие-то из этих «странностей» причиняют вам страдания, мешают жить, разрушают отношения или здоровье, помните, что помощь существует. Фобии лечатся. Селфхарм можно заменить более здоровыми стратегиями. Эмоциональная регуляция — это навык, которому можно научиться. Вы не обречены оставаться заложником своих реакций. Мозг пластичен [способен меняться и формировать новые связи] в любом возрасте. То, что было выучено, может быть переучено.

В конце концов, само существование этих механизмов, того же смеха для разрядки, или слёз для сброса напряжения, даже боли для переключения внимания, говорит о том, что наша психика отчаянно хочет справиться. Она ищет выходы, она изобретает решения, она борется за наше выживание и благополучие, пусть и странными способами. Это не враг, с которым нужно сражаться. Это союзник, которого нужно понять и направить.

А теперь, когда мы разобрались с парадоксами эмоций, со смехом сквозь слёзы и тягой к боли, пришло время поговорить о вещах ещё более странных и загадочных. В следующей главе мы нырнём в тёмные воды человеческих привязанностей. Почему люди влюбляются в серийных убийц? Как жертва может полюбить своего похитителя? И что заставляет человека вступить в брак с Эйфелевой башней или грузовым самолётом? Приготовьтесь, будет очень странно, но, как всегда, во всём этом есть своя извращённая логика.

Глава 3. Странные отношения: Любовь к монстрам и предметам

Сексуальные и романтические девиации с точки зрения психологии привязанности

Любовь — это, пожалуй, самая воспеваемая и одновременно самая непонятная человеческая эмоция. Поэты слагают о ней стихи, учёные ломают головы над её биохимией, а обычные люди совершают во имя неё поступки, которые со стороны выглядят как чистейшее безумие. Случаев с безумной любовью великое множество. Бросить карьеру и уехать за любимым на край света? Пожалуйста. Простить измену и дать второй шанс? Легко. Ждать из армии, из тюрьмы, из кругосветного плавания? Сколько угодно. Мы привыкли к тому, что любовь не подчиняется логике, и даже романтизируем эту её иррациональность. «Сердцу не прикажешь» — говорим мы и понимающе киваем.

Но что, если сердце приказывает любить серийного убийцу? Что, если объект страсти — не человек, а Берлинская стена или самолёт «Боинг»? Что, если жертва похищения искренне влюбляется в того, кто держит её взаперти с пистолетом у виска? Тут понимающие кивки обычно прекращаются, и начинается растерянное молчание. Это уже не милая иррациональность — это какое-то извращение, болезнь, ненормальность. Или нет? Давайте разбираться.

В этой главе мы заглянем в те уголки человеческой психики, куда большинство из нас предпочитает не заглядывать. Мы поговорим о людях, чьи романтические и сексуальные привязанности настолько выходят за рамки привычного, что вызывают оторопь, отвращение, а иногда и болезненное любопытство, когда нам хочется знать, ну как такое вообще возможно. Мы попытаемся понять не «что с ними не так», а «как это работает». И, как обычно, обнаружим, что за самыми странными проявлениями человеческой природы скрываются механизмы, которые в той или иной степени есть у всех нас. Просто у некоторых людей эти механизмы работают на максимальных оборотах или сбились с курса под влиянием обстоятельств. Но сами механизмы — универсальны. В общем, сейчас вам будет, возможно, неуютно, местами жутко, но, надеюсь, познавательно.

Гибристофилия: Когда плохие парни слишком притягательны

В январе 1989 года американский серийный убийца Тед Банди был казнён на электрическом стуле во Флориде. К этому моменту он был осуждён за убийство как минимум тридцати молодых женщин, хотя реальное число его жертв могло быть значительно выше. Банди похищал, насиловал, убивал и расчленял своих жертв. Он возвращался к их телам для некрофилии. Он хранил отрезанные головы как трофеи. По любым меркам это был монстр в человеческом обличье.

И у этого монстра были поклонницы. Не просто любопытствующие — настоящие фанатки, которые приходили на судебные заседания, чтобы его увидеть. Они писали ему любовные письма в тюрьму. Они носили причёски, как у его жертв, в надежде привлечь его внимание. Одна из них, Кэрол Энн Бун, вышла за него замуж прямо во время судебного процесса, воспользовавшись странной особенностью флоридского законодательства, и даже родила от него дочь благодаря супружеским визитам в тюрьму.

Тед Банди — не единственный серийный убийца, собравший армию поклонниц. Ричард Рамирес, известный как «Ночной охотник», получал в тюрьме мешки писем от влюблённых женщин и тоже женился на одной из них. Чарльз Мэнсон, лидер секты, члены которой совершили серию жестоких убийств, имел невесту, которая была моложе его на пятьдесят три года. Даже норвежский террорист Андерс Брейвик, убивший семьдесят семь человек, получает любовные письма.

Это явление имеет научное название — гибристофилия [сексуальное и романтическое влечение к людям, совершившим жестокие преступления]. Термин образован от греческого слова «hybridzein», означающего «совершать насилие над кем-либо», и «philia» — любовь, влечение. Буквально — любовь к насильникам. Та ещё вещь.

Первый и самый очевидный вопрос: почему? Почему женщина — а гибристофилия статистически чаще встречается у женщин — может испытывать романтическое влечение к человеку, который убивал таких же женщин, как она? Это кажется не просто странным, а биологически абсурдным, противоречащим инстинкту самосохранения. И всё же это происходит снова и снова. Значит, за этим должна стоять какая-то логика, пусть и извращённая.

Исследователи выделяют несколько психологических механизмов, которые могут лежать в основе гибристофилии, и они не взаимоисключающие — чаще всего работает комбинация нескольких факторов.

Первый механизм можно назвать «синдромом красавицы и чудовища» или спасательной фантазией. Многие женщины, влюбляющиеся в заключённых-убийц, верят, что они смогут «исцелить» этого человека. Что их любовь настолько сильна и чиста, что способна преобразить монстра. Что под маской убийцы скрывается раненая душа, которая просто не встретила правильной женщины. «Он убивал, потому что его никто не любил по-настоящему. Но я буду любить его так, как он заслуживает, и он изменится». Честно сказать, я в эту версию не верю. Она мне кажется высосанной из пальца. Ну да ладно, главное, что она есть и мы о ней знаем.

А так эта фантазия питается классическими культурными нарративами [повествованиями, историями, которые формируют наше восприятие мира]. Сколько сказок и романов построено на сюжете «хорошая девушка перевоспитывает плохого парня»? «Красавица и Чудовище», «Грозовой перевал», бесчисленные романтические истории, где девственно чистая героиня растапливает ледяное сердце циника, негодяя или демона. Мы с детства впитываем идею, что любовь — это трансформирующая сила, способная победить любое зло. И некоторые женщины принимают эту идею слишком буквально. Видимо, чтобы украсить свою не самую яркую жизнь.

Есть в этом и элемент нарциссизма [чрезмерной сосредоточенности на себе, завышенной самооценки]. «Я — та единственная, кто смог увидеть в нём настоящего человека. Я — особенная. Моя любовь — особенная. То, что не удалось никому другому, удастся мне». Это даёт мощное чувство собственной значимости и исключительности. Вы не просто любите, вы совершаете подвиг, вы спасаете погибающую душу, вы — героиня собственной драмы. Это уже что-то более серьезное, на мой взгляд. Женщины, у которых проблемы с чувством собственного достоинства, таким образом компенсируют свое чувство неполноценности выдумыванием себе подобной миссии.

Второй механизм связан с эволюционной психологией и так называемой тягой к «альфа-агрессии». Это более спорная теория, но она заслуживает рассмотрения. Согласно этой гипотезе, где-то в глубинах женской психики сохранились древние программы, которые когда-то помогали нашим прародительницам выбирать партнёров для максимально успешного размножения.

В первобытных условиях мужчина, способный на насилие, мог быть более эффективным защитником и добытчиком. Он мог отогнать хищников, победить соперников, захватить лучшие ресурсы. Да, он был опасен, но эта опасность могла обернуться преимуществом, если направить её наружу, на врагов. Женщина, которая «приручила» такого мужчину, получала для себя и своего потомства мощного защитника. Действительно, звучит сомнительно. Потому что, ну как природа может одну опасность заменять другой. Хищники и прочие угрозы ничуть не серьезнее угрозы, исходящей от близкого человека, который может в любой момент проявить к тебе агрессию. Где же тут выгода от отношений с подобным человеком. Но, у природы могут быть свои расчёты.

И конечно, это не означает, что современные женщины сознательно думают: «О, этот мужчина убил двадцать человек — какой прекрасный отец он будет для моих детей!». Это уж точно звучит как бред. Эволюционные программы не работают на уровне сознательной логики. Они проявляются как смутное влечение, как необъяснимое «химия» между людьми, как иррациональное «сердцу не прикажешь». Убийца-харизматик [обладающий особой притягательностью, способностью очаровывать] вроде Теда Банди может бессознательно активировать эти древние программы, даже если сознательный разум кричит об опасности. И я думаю, что чем менее интеллектуально развита женщина, чем она менее осознанно, тем сильнее ее тянет к таким персонажам.

Здесь важно подчеркнуть: это не оправдание и не «биологический детерминизм» [представление о том, что жизнь человека и общества в целом полностью определяется биологическими факторами]. Наличие эволюционной склонности не означает, что мы обязаны ей следовать. У нас есть сознание, культура, воспитание, личный выбор, правда, мы не всегда этим умело пользуемся, но эти вещи существуют. Большинство женщин прекрасно справляются с любыми древними программами и не влюбляются в маньяков. Но у некоторых — по разным причинам — фильтры работают хуже, и архаичные [древние, устаревшие] импульсы прорываются наружу. Повторю, я считаю, что дело в уровне интеллекта, в основном.

Третий механизм связан с иллюзией безопасности. Как ни парадоксально это звучит, отношения с заключённым убийцей могут восприниматься как безопасные — безопаснее, чем обычные отношения. Почему? Потому что они полностью контролируемы.

Мужчина за решёткой никуда не денется. Он не бросит вас, не изменит, не уйдёт к другой. Он зависим от ваших визитов, ваших писем, ваших денег на тюремный счёт. Вы видитесь с ним в контролируемой обстановке — через стекло или под надзором охраны. Физическая близость ограничена или невозможна, что снимает тревогу у женщин с проблемами в сексуальной сфере. По сути, это отношения, в которых вы держите всё под контролем, а партнёр лишён возможности причинить вам вред — по крайней мере, напрямую. Вот это, для некоторых женщин, действительно важно. Они могут больше бояться мужчин на свободе, из-за очень плохого опыта отношения с ними, но не бояться убийц в тюрьме, которые вроде бы под контролем.

Для женщин с травматическим прошлым — с историей домашнего насилия, абьюзивных отношений, сексуального насилия — такой формат может казаться просто идеальным. Повторю, парадоксально, но отношения с убийцей за решёткой безопаснее, чем отношения с обычным мужчиной на свободе, который может ударить, унизить, предать. Это объективный вывод. Потому что тюремная решётка работает как защитный барьер, позволяющий испытывать романтические чувства без страха. Другое дело, что, конечно, такие отношения полноценными не назовешь. Но некоторые женщины и не рассчитывают в своей жизни на большее.

Четвёртый механизм — это банальная жажда славы и внимания. Стать «девушкой серийного убийцы» — значит мгновенно оказаться в центре внимания. Журналисты хотят интервью, документалисты снимают фильмы, интернет обсуждает вашу историю. Для людей с нарциссическими чертами или глубокой неудовлетворённой потребностью во внимании это может быть очень соблазнительно. Вы больше не безликая серая мышка — вы главная героиня драмы с высокими ставками. Вполне себе рабочая версия, нередко находящая подтверждение своей истинности.

Есть и пятый механизм, о котором говорят реже: прямое сексуальное возбуждение от насилия и власти. Не все гибристофилы [люди, которые испытывают сексуальное и романтическое влечение к человеку, совершившему тяжкие преступления] питают спасательные фантазии. Некоторых привлекает именно то, что этот человек сделал. Власть над жизнью и смертью, способность переступить главное табу — это может восприниматься как проявление экстремальной маскулинности [мужественности], абсолютной силы и контроля. Для людей с определёнными садомазохистскими [связанными с получением удовольствия от причинения или получения боли] наклонностями это может быть очень притягательно.

Важно понимать, что гибристофилия — это спектр. На одном конце — лёгкая склонность находить «плохих парней» более привлекательными, чем «хороших». Это настолько распространено, что стало культурным стереотипом. «Милые девочки любят плохих мальчиков» — сколько песен, фильмов и книг построено на этом сюжете? На другом конце спектра — люди, которые целенаправленно ищут отношений с осуждёнными убийцами, пишут им в тюрьмы, выходят замуж и посвящают этому жизнь. Между этими полюсами — множество промежуточных вариантов.

Большинство из нас находится где-то в начале этого спектра. Мы можем находить привлекательными киношных злодеев — Локи, Джокера, Ганнибала Лектера — и это совершенно нормально. Это игра воображения, безопасная эротизация опасности. Проблемы начинаются, когда эта тяга переносится на реальных людей, совершивших реальные преступления против реальных жертв. Когда фантазия перестаёт быть фантазией. В реальной-то жизни все иначе, в ней не то что на диване перед телевизором, в ней больно. Но некоторые люди, оторвавшиеся от реальности, из-за своего жизненного опыта, этой разницы не видят. А когда увидят, а точнее ощутят, будет уже слишком поздно.

Что можно сказать о самих объектах такой любви — о серийных убийцах, получающих мешки любовных писем? Многие из них — манипуляторы высочайшего класса. Психопатия [расстройство личности, характеризующееся отсутствием эмпатии, поверхностным обаянием и манипулятивным поведением] часто сочетается с умением очаровывать, говорить людям то, что они хотят услышать, создавать иллюзию глубокой связи. Тед Банди был известен своим обаянием — именно так он заманивал жертв. То же обаяние он использовал на судебных заседаниях и в переписке с поклонницами.

Эти люди знают, как играть роль «непонятого страдальца», «жертвы обстоятельств», «раскаявшегося грешника». Они рассказывают душещипательные истории о трудном детстве, обещают измениться, клянутся в вечной любви. И женщины, которые хотят верить — верят. Они игнорируют факты, находят оправдания, выстраивают альтернативную реальность, в которой их любимый — не чудовище, а жертва несправедливости или болезни. Можно сказать, что тут просто нужные слова находят нужные уши.

Есть печальная ирония в том, что женщины, влюбляющиеся в убийц женщин, часто уверены, что уж им-то ничего не грозит. «Он убивал тех женщин, но меня он любит по-настоящему. Со мной всё будет иначе». Это классический пример магического мышления [веры в то, что мысли или желания могут влиять на реальность вопреки причинно-следственным связям] и отрицания реальности. К сожалению, в тех редких случаях, когда такие заключённые выходили на свободу, история не всегда заканчивалась хорошо для их поклонниц.

Стокгольмский синдром: Когда жертва любит палача

Двадцать третьего августа 1973 года в Стокгольме произошло событие, которое войдёт в историю психологии. Ян-Эрик Олссон, бывший заключённый, вошёл в банк «Кредитбанкен» с автоматом и взял в заложники четырёх сотрудников — трёх женщин и одного мужчину. Началось противостояние с полицией, которое продлилось шесть дней.

То, что произошло за эти шесть дней, удивило всех, включая самих участников. Заложники начали испытывать симпатию к своему захватчику и страх перед полицией. Одна из заложниц, Кристин Энмарк, позвонила премьер-министру Швеции и попросила его позволить ей уйти с грабителями. После освобождения заложники отказывались давать показания против Олссона. Некоторые из них навещали его в тюрьме. Кристин Энмарк впоследствии утверждала, что террористы «были очень милы» с заложниками.

Криминолог Нильс Бежерот, консультировавший полицию во время этого кризиса, предложил термин «стокгольмский синдром» для описания этого парадоксального явления — эмоциональной привязанности жертвы к своему мучителю. С тех пор этот термин прочно вошёл в обиход и применяется к самым разным ситуациям — от заложничества до домашнего насилия, от тоталитарных сект до токсичных рабочих отношений.

Но что стоит за этим странным феноменом? Почему человек, которого держат под дулом пистолета, угрожают убить, лишают свободы — вдруг начинает испытывать тёплые чувства к своему тюремщику?

Первое и главное, что нужно понять: стокгольмский синдром — это не болезнь и не слабость характера. Это адаптивный механизм выживания [способ приспособления, который повышает шансы на выживание]. Наш мозг, в который раз я это повторяю, чрезвычайно прагматичная машина, и в экстремальных ситуациях он делает то, что максимизирует шансы остаться в живых, даже если со стороны это выглядит странно или унизительно.

Представьте себе ситуацию заложничества. Вы полностью беспомощны. Абсолютно. Ваша жизнь зависит от прихоти человека с оружием. Вы не можете убежать, не можете сопротивляться, не можете позвать на помощь. Единственное, что вы можете контролировать — это ваши отношения с захватчиком. И ваш мозг начинает работать над тем, чтобы сделать эти отношения как можно лучше.

Это не сознательный выбор — это автоматическая реакция. Ну если только вы специальным образом не подготовлены, чтобы сознательно играть в такие игры. Большинство людей не подготовлены, поэтому действуют автоматически. Мозг понимает: если я буду ненавидеть этого человека, если буду сопротивляться и провоцировать, вероятность того, что он меня убьёт, возрастает. Если я буду с ним сотрудничать, проявлять понимание, искать точки соприкосновения, шансы выжить повышаются. И мозг начинает формировать соответствующие эмоции.

Звучит цинично? Возможно. Но эволюция не интересуется благородством, она интересуется выживанием. На протяжении миллионов лет наши предки попадали в ситуации, когда их жизнь зависела от более сильного противника, будь то хищник, враждебное племя или жестокий вождь собственного клана. Те, кто умел приспосабливаться, умиротворять агрессора, находить с ним общий язык — выживали и передавали свои гены. Те, кто сопротивлялся до последнего — чаще погибали.

Стокгольмский синдром — это проявление этой древней адаптации в современных условиях. Мозг не знает, что на дворе двадцать первый век и что снаружи стоит полиция. Мозг видит: агрессор, угроза, беспомощность. И запускает программу, которая работала миллионы лет: подружись с агрессором, стань для него ценным, не провоцируй.

Но механизм идёт дальше простого прагматизма. Происходит нечто более глубокое — перестройка восприятия реальности. Психика не может долго находиться в состоянии острого конфликта между «я ненавижу этого человека» и «я полностью от него завишу». Это когнитивный диссонанс [психологический дискомфорт от одновременного удержания противоречащих друг другу убеждений] такой силы, что мозг ищет способ его разрешить.

Самый простой способ — это изменить отношение к захватчику. Не «я притворяюсь, что он мне нравится, чтобы выжить», а «он на самом деле не такой плохой». Мозг начинает искать и находить позитивные качества в тюремщике. Он дал мне воды, когда я попросила. Он не ударил меня, хотя мог. Он рассказал о своём тяжёлом детстве, что значит, он тоже жертва. Постепенно образ врага трансформируется в образ друга или даже спасителя.

Параллельно происходит демонизация тех, кто пытается помочь. Полиция воспринимается как угроза, потому что её действия могут спровоцировать агрессора. Переговорщики раздражают, потому что затягивают ситуацию. Мир снаружи становится опасным, а крошечный мир заточения, единственным безопасным местом. Захватчик, который контролирует этот мир, превращается в защитника от внешних угроз.

Это инверсия [переворачивание, обращение] реальности кажется безумием, но она имеет свою логику. Если вы не можете изменить ситуацию, тогда измените своё отношение к ней. Если вы не можете победить врага — сделайте его другом. Если вы не можете вырваться на свободу — убедите себя, что вам хорошо в клетке. Это защитный механизм психики, который позволяет сохранить рассудок в невыносимых обстоятельствах.

Исследования показывают, что стокгольмский синдром развивается не у всех заложников, а примерно у восьми процентов, по разным оценкам. Для его формирования нужны определённые условия. Во-первых, заложник должен верить, что его жизнь в опасности. Во-вторых, захватчик должен проявлять хоть какие-то знаки «доброты», не убивать, давать еду и воду, разговаривать. В-третьих, заложник должен быть изолирован от внешнего мира и других точек зрения. В-четвёртых, заложник должен чувствовать невозможность побега.

Особенно показателен третий пункт. Изоляция критически важна для формирования синдрома. Если заложник может общаться с внешним миром, получать информацию, слышать другие мнения, тогда эффект значительно слабее. Это объясняет, почему стокгольмский синдром так часто развивается в ситуациях домашнего насилия, где жертва постепенно изолируется от друзей и семьи, то есть, родителей.

Кстати, о домашнем насилии. Многие специалисты считают, что механизмы стокгольмского синдрома играют ключевую роль в том, почему жертвы абьюза [систематического психологического или физического насилия] так часто остаются с агрессорами, защищают их, возвращаются к ним после попыток уйти. «Почему она к нему вернулась?», спрашивают недоумевающие знакомые. «Он же её бил!». Ответ: потому что её мозг уже перестроился. Потому что агрессор стал восприниматься как источник не только боли, но и облегчения от боли. Потому что мир снаружи кажется более опасным, чем известное зло внутри.

Цикл насилия в абьюзивных отношениях работает именно так: напряжение — взрыв — «медовый месяц». После вспышки агрессии наступает период раскаяния, нежности, обещаний измениться. И эти периоды «доброты» закрепляют привязанность так же, как крошечные знаки внимания со стороны захватчика закрепляют стокгольмский синдром. Мозг помнит хорошее острее, чем плохое — это ещё один защитный механизм, который в нормальной ситуации помогает залечивать раны, а в патологической — привязывает жертву к палачу.

Есть ещё один важный аспект: травматическая связь [эмоциональная привязанность, формирующаяся в условиях насилия или эксплуатации]. Когда один человек полностью контролирует жизнь другого, даёт еду и забирает её, разрешает спать и будит, милует и наказывает, формируется очень специфическая форма привязанности. Она похожа на привязанность младенца к родителю, только искажённая и патологическая. Ребёнок зависит от родителя во всём и любит его безусловно, даже если родитель несовершенен. Заложник оказывается в похожей позиции регрессии [возврата к более ранним, детским формам поведения и переживания], когда он был беспомощный, зависимый, нуждающийся. И формирует привязанность, которая по интенсивности может соперничать с детской.

После освобождения жертвы стокгольмского синдрома часто испытывают смешанные чувства: облегчение, но и тоску по захватчику. Чувство вины за то, что «предали» его. Трудности с возвращением к нормальной жизни. Это не означает, что они «сумасшедшие» или что им понравилось быть в плену. Это означает, что их мозг сделал то, что должен был сделать для выживания, и теперь требуется время и терапия, чтобы распутать этот клубок.

Знание о стокгольмском синдроме имеет практическое значение. Оно помогает понять поведение жертв, объясняет, почему они не убегают, почему защищают агрессоров, почему «сами виноваты», и не потому что глупые или мазохисты, а потому что их мозг делает то, что должен, учитывая его главную цель. Оно помогает переговорщикам и спасателям понимать, что заложники могут сопротивляться освобождению, и не принимать это за чистую монету. И оно помогает жертвам понять, что их чувства к агрессору не настоящая любовь, а защитная реакция, от которой можно освободиться. И нужно.

Лима-синдром: Когда палач любит жертву

Если стокгольмский синдром — это привязанность жертвы к агрессору, то существует и зеркальное явление: привязанность агрессора к жертве. Оно называется Лима-синдром, по названию перуанской столицы, где в 1996 году произошёл инцидент, который его проиллюстрировал.

Семнадцатого декабря 1996 года четырнадцать членов левацкой террористической группировки «Революционное движение имени Тупака Амару» захватили японское посольство в Лиме во время дипломатического приёма. В заложниках оказались около шестисот человек — дипломаты, бизнесмены, правительственные чиновники. Террористы требовали освобождения сотен своих товарищей из перуанских тюрем.

Но произошло нечто странное. В течение первых дней захватчики начали отпускать заложников группами, одного за другим. Сначала женщин и пожилых людей, потом дипломатов из стран, не связанных с конфликтом. К концу первой недели из шестисот заложников осталось менее ста. Террористы, которые теоретически должны были использовать максимальное количество заложников для давления на правительство, добровольно отказывались от своего главного козыря.

Исследователи, анализировавшие этот случай, пришли к выводу, что террористы начали испытывать симпатию и сочувствие к своим пленникам. Общение лицом к лицу, совместное проживание, разговоры, всё это превратило абстрактных «врагов» в конкретных людей с именами, историями, семьями. Убивать или держать взаперти человека, которого ты узнал как личность, психологически намного труднее, чем анонимного «представителя класса угнетателей».

Лима-синдром, менее изученное явление, чем стокгольмский, но не менее интересное. Оно показывает, что механизмы эмпатии [способности понимать и разделять чувства другого человека] работают в обе стороны. Мы запрограммированы не только подчиняться силе, но и реагировать на страдания других. Видя страх и беспомощность жертвы, агрессор может начать испытывать дискомфорт, вину, желание защитить.

Это, кстати, объясняет, почему так много систематических злодеяний в истории совершалось дистанционно или анонимно. Лётчикам проще сбросить бомбу на город, чем солдатам убивать его жителей штыками. Бюрократам проще подписывать приказы о депортации, чем конвоирам грузить людей в вагоны. Чем ближе контакт с жертвой, тем сильнее срабатывают механизмы эмпатии и тем труднее причинять вред.