электронная
342
печатная A5
473
12+
Вечность

Бесплатный фрагмент - Вечность

Объем:
172 стр.
Возрастное ограничение:
12+
ISBN:
978-5-4496-4110-6
электронная
от 342
печатная A5
от 473

Часть 1. Миниатюры в прозе

Дом

1956

Он снова дома. Дома и не дома. Он в родном городе, но не дома, хотя рядом с домом, но не с тем, что оставил год назад, а с другим — многоквартирным пятиэтажным. Дом хороший, новый, построен всего год назад, живите люди, радуйтесь, а он стоит, смотрит на него, и видит в нём только серую коробку с рядами пустых серых глаз-окон. Нет у него к нему тёплых чувств, так — жильё, вот и всё. Все чувства остались в старом, ещё живом, но резко постаревшем одноэтажном доме, десятилетия согревавшем его и ещё две семьи. Дом ещё не снесли, он на своём месте — на земле, где был построен ещё век назад и в нём иногда появляются люди, но они не живут в нём, как год назад жил в нём он — Виктор с родителями. В этом доме на улице Луговой, где прошли детство, отрочество и юность Виктора сейчас вообще никто не живёт, жильцов переселили в серую многоэтажную безликую коробку, а из дома сделали какую-то контору. В доме появились новые люди, равнодушные к стенам его. Да, оно и понятно, что им этот дом, у них есть свой, где их ждёт после работы семья, а этот дом всего лишь контора, которую вечером покидают. Они не дарят дому тепло, и он равнодушен к ним, просто вместе сосуществуют. Днём в доме голоса, движение, жизнь, а ночью дом наедине со своими воспоминаниями, в которых были детские голоса, весёлые живые разговоры, иногда хмельные, праздник всё же, и красный флаг, вывешиваемый Витькой к Первомаю и Октябрю. Дом стал резко стареть.

Праздники остались, домов стало больше и с каждым годом их становится всё больше и больше, строятся однотипные коробки-жилища, а флагов стало меньше. Праздники стали серыми, хотя демонстрации и идут, но потом все, кто шествовал в праздничных колоннах, закрываются в своей скорлупе — хрущёвках и улицы замирают, на них нет даже ребятни. Слетает с праздников яркий цвет, и песни в хрущёвках поются другие, не задорные и весёлые, а пьяные.

Год за годом пролетели пятьдесят лет, дети стали взрослыми тётями и дядями, и память всё чаще и чаще возвращает их к старому дому. Их жилища — хрущёвки так и не стали им близки

И Виктор уже не Витька, он пожилой человек и как пятьдесят лет назад стоит у своего родного дома, того дома из красного кирпича, что на улице Луговой. Дом всё ещё на своём месте, он ещё есть, и его уже нет.

2017

Пятьдесят лет. В далёком прошлом остались советские праздники, появились другие. Церковь как и прежде отделена от государства, а церковные праздники стали народными, государственными. Чудеса! Празднуй народ, не возбраняется. И народ празднует. Народ проснулся? Вряд ли, он и не спал, дремал — да, но не спал! Празднуют масленицу, пасху, но в пасху сейчас нет на улице разноцветной яичной скорлупы. Мальчишки и девчонки не выбегают на улицу из своих старых домов и бараков с разноцветными куриными яйцами и не бьются ими, узнать у кого оно сильнее. Многих старых домов уже нет, а хрущёвки новенькие и детвора в них новая, — другая. Жизнь стала лучше, но скучнее.

Дом. Дом из детства ещё дышит, но дышит тяжело, — с кашлем и хрипом, и очень изменился, — постарел вместе с Витькой, теперь уже дедом Витей, оба скособенились, скукожились, и сгорбились, и там болит и этак болит! И ростом оба стали ниже! Дом просел и врос в землю, у Виктора колени болят и поясница гнёт к земле. А глаза ещё горят!

Глаза дома — его окна, в них сейчас может спокойно заглянуть любой проходящий рядом человек и узнать, жив ли ещё дом, а пятьдесят лет назад макушка даже двухметрового человека была на добрых полметра ниже подоконника. Дом сам смотрел на всех проходящих людей, а в свои глаза заглядывать никому не давал. Нет, не оттого, что был скрытен или что-то таил в себе, он просто гордился тем, что в нём кипит жизнь, а когда она замерла, улицу Луговую приподняли, и дом на половину похоронили.

В доме контора. Сейчас в глаза-окна можно заглянуть, но они пустые, в них уже ничего невозможно увидеть. Глаза незрячи и дом слеп. Стёкла окон тёмные, толи от десятилетней сажи, дом всё ещё обогревается печью, толи так задумано новым его хозяином, — закрыт затемнёнными стёклами.

Дом ползёт к своей кончине, умирает. И если днём он как-то ещё хорохорился, — в стенах его комнат бьются голоса живых людей, то ближе к вечеру сжимается и кажется даже себе маленькой пылинкой, а всего 50 лет назад дом из старинного красного кирпича был в расцвете своих лет, он был красой и гордостью улицы.

Прошло пятьдесят лет. В доме уже нет конторы, хотя стены его всё ещё слышат живые голоса, но о чём ведётся в доме речь, то великий секрет. Какой-то новый русский выкупил дом и закрыл его от посторонних глаз, — ни вывески, ни таблички, — офис ли, мастерская, не понятно, что-то инопланетное.

Вечером люди покидают дом. Старинный особнячок закрывает глаза и погружается в дрёму, но сон его беспокойный, частый кашель пробуждает его и тени прошлого, возникая на небрежно побеленных стенах, напоминают ему о его молодости. Дом начинает постанывать, кашель усиливается, от его громкого хрипа вздрагивает крыша и в дальнем углу чердака, где когда-то бродил Витька, выискивая старый клад, трещит деревянная балка.

В один из дней толстая деревянная балка надломилась, за ней лопнула другая, потом надвое переломилась третья и крыша рухнула. Из её провала выпучилась скорбная чернота. Дом умер.

Злыдень

1960

В один из дней, — осени, зимы или весны, не это важно, — в дни школьных занятий, на перемене к Вите подошла девочка из его пятого класса и, показав язык, сказала «Ябеда, корябеда!» После чего гордо вскинула голову и рывками, как бы выражая этим презрение, направилась к группе девочек, что толпились в школьном коридоре у классной двери.

Витя опешил, ещё никто и никогда не говорил ему такие обидные слова, никто не упрекал в наушничестве, а тут… раз… и на голом месте… ни с того, ни с чего и такие страшные, унижающие душу слова.

Девочки шушукались, вдруг от них отошла Вера и громко сказала: «Враки всё это! Не говорил он этого! Не мог! А ты, Сонька, сама ябеда… та ещё штучка, известная, с первого класса на тебя уже все пальцем показывают, — и гневно, — Всех предаешь! Даже подруг своих, что стоят с тобой рядом на тысячу раз перемолола!»

— Ну и ладно, не веришь, как хочешь, — огрызнулась Соня.

— За что? Почему? Что я сделал плохого? Кого обидел? — пронеслись эти и ещё строй вопросов в Витиной голове. — Никогда и никого не предавал! За что такое унижение?

А Соня искоса смотрела на Витю, и на её лице было написано великое блаженство.

Много позднее Виктор понял её хитрый ход. Он просто нравился ей, так она хотела обратить на себя его внимание. Получилось всё наоборот. Витя стал сторониться Сони, стал замкнут даже с товарищами по классу, но оставался, как и прежде чрезмерно доверчив и этой его чистотой пользовались все и всю его жизнь, и до сих пор это так, что порой выражается в резком отрицании, — резкости отношений к слову ранящему душу.

Взгляд

1964

Лариса жила на одной улице с Витей, и дом, в котором она жила отстоял от его дома метров на сто, правда Витя жил с родителями в доме на три семьи, а она с мамой в маленькой комнатке кирпичного барака. В квартире Витиных родителей была вечная стужа, особенно зимой, когда входная дверь даже снаружи была покрыта толстым слоем льда, правда не полностью, а только по краям, — на стыках с косяком, но от этого в двух комнатах не становилось теплее. Печь топилась круглые сутки, и круглые сутки тепло выветривалось из квартиры или уносилось к потолку, до которого было пять метров. Прогреть такую квартиру практически было невозможно, тем более если по полу веяло холодом, под ним был огромный, двухметровый в высоту погреб, собственно, даже не погреб, а пустое пространство под всем домом, в котором жили три семьи.

Лариса жила хоть и в маленькой комнатке, но в ней всегда было тепло, даже зимой. Барак, кирпичный барак. Вот вроде бы они ушли в прошлое, те бараки, а если присмотреться, то видно, переформатировались. Тот же длинный коридор и те же справа и слева по нему комнатушки, и отличие незначительное. Бараки стали многоэтажные.

Вите нравилась Лариса. А он ей?.. Витя это не знал. Правда, когда вся ребятня высыпала на улицу, Лариса старалась быть ближе к Вите, — садилась рядом на скамью, если образовывался круг стояла рядом, и старалась быть ближе в подвижной игре, но Витя был ещё всего лишь несмышлёным Витькой и абсолютно не понимал Ларису, хотя зачатки любви к девочке уже родились в нём. Лариса нравилась ему.

Шли годы. Витя уже учился в одиннадцатом классе, Лариса в десятом. Одна улица, дома рядом, а Ларису Витя видел редко, порой по несколько дней не пересекались их пути, и в школах они учились разных. И вот однажды они встретились. Встретились у дома, в котором жила Лариса.

— Привет! — радостно блеснув глазами, громко проговорил Витя.

— От старых штиблет и новых ботинок, — небрежно бросила Лариса.

Вите стало ужасно неловко и стыдно.

— Что такого плохого, сказал я? Почему она обидела меня? — подумал он и, низко опустив голову, прошёл рядом с Ларисой метров двадцать и, не сказав ни слова, повернул на перпендикулярную улицу. Лариса продолжила путь по-прямой.

Вите хотелось идти рядом с Ларисой как можно дольше, хотелось даже проводить до школы, а потом бегом до своей, но… Витя шёл и мечтал.

— Лариса остановилась, смотрит в мою сторону, и громко говорит: «Прости».

Но тишина!

Потом Витя увидел Ларису уже через месяц. Она стояла у своего дома с мальчиком. Почему стояла с ним на улице? Почему не пригласила его в дом? Витя прошёл мимо, мельком взглянул на них, Лариса была напряжена, в её глазах было ожидание. Тот взгляд Виктор увидел много лет спустя, увидел в своей памяти и понял его. Понял, кого она хотела видеть рядом с собой.

Последний раз он увидел её из окна трамвая, когда приехал в родной город из Омска, приехал в свой первый курсантский отпуск. Сердце защемило. Ему бы выйти на следующей остановке и бегом за ней, к девочке своей мечты…

Бегут года в неведомую даль,

В пути срывая с прошлого завесу,

В котором проявляюсь чётко я

И девочка, играющая в пьесе.

Мы оба с ней в дворовой постановке,

Она Джульетта, я её герой,

Я говорю «люблю» на сцене,

Наедине сказать — язык чужой!

Прошли года, но с Луговой Лариса,

Стоит и ныне предо мной,

Её я вижу с русою косичкой,

И взгляд её бьёт острою стрелой!

Тот взгляд о многом мне сказал сегодня,

Но в прошлом я не мог его понять.

Он говорил, просил: «откройся!»

Но я молчал и заставлял её страдать!

Ларису — девочку из детства!

Пуговица

1966

Виктор брёл по серой осенней набережной. Пасмурно. Брёл в сторону речного вокзала, уже безлюдного в эту глубокую осеннюю пору, именно брёл, как казалось ему, хотя на самом деле шёл чётко поставленным шагом, прямо держа спину, и даже не понурив голову, — взгляд был направлен прямо вперёд. Шёл в среднем темпе, не быстро и не тихо, шёл прогулочным шагом, таким, насколько позволял его обычно широкий шаг, но со стороны он был довольно размашист и скор. И если бы кто-то действительно смотрел на него, то в первую очередь подумал, что молодой человек куда-то очень спешит.

Свободного времени у Виктора было более чем достаточно, увольнение заканчивалось через семь часов, — в 22 часа, а на его ручных часах было всего лишь 15.00. В кино не хотелось, скучно сидеть одному, хоть и в переполненном зале и глазеть на самодвижущиеся картинки, которые видел ещё в прошлый увольнительный день, но всё же одному.

{Одному, потому что у Виктора в этом новом для него городе не было подруги, собственно, и в родном её тоже не было (письма получал только от матери), не было и друга среди парней, вышагивающих по улицам города в цивильной одежде. Его единственный настоящий друг был в этот день в наряде по роте. Вот и брёл Виктор один по набережной реки Омка и брёл в никуда, лишь бы убить время. А зачем? Невольно возникает вопрос. Зачем тогда брал увольнение? Сидел бы в таком случае в казарме и читал книжки. Так нет, захотелось выйти из стен военного училища и посмотреть на людей не из окон учебного корпуса, а в живую. Из-за стен училища, идущие по улицам люди, казались ему далёкими и чужими, как инопланетяне, поэтому и хотел посмотреть на них и определить, так ли это, инопланетяне ли они или то кажущееся явление, вымысел разума находящегося в клетке. Определил, не инопланетяне — земные люди, но какие-то далёкие, не такие как в родном Барнауле}.

Времени было более чем… и его нужно было как-то потратить, именно легко и безжалостно потратить, а не занять задельем, так как занять было нечем.

Но легко не получалось, как и безжалостно тоже, что-то давило внутри и было ужасно скучно и нудно, да ещё эта отвратительная осенняя серость.

Виктор хотел было повернуть обратно, — махнуть рукой и мыслью на увольнение, пойти в училище и остаток свободного времени отдать чтению, а не бесцельному шарканью сапог по серому асфальту.

Она стояла, облокотившись на парапет, и смотрела на меланхолично текущую реку. Она, вероятно, тоже убивала время, потому что, когда Виктор, увидев её, подошёл к ней и запросто заговорил, не оттолкнула, а улыбнулась и так же легко заговорила. Заговорила так, как будто давно его знает, как будто ждала именно его.

Они стояли у парапета, говорили о пространном и смотрели на спокойную гладь Омки, плавно вливающуюся в Иртыш.

Вспомнив, что не назвал своего имени, Виктор проговорил:

— Меня зовут Витя.

— А я Танька, — ответила она.

— Нет, ты не Танька, ты Таня, — мягко и нежно произнёс её имя.

— Почему? — Удивилась она.

— Ты красивая!

Таня пару секунд помолчала, вероятно, что-то обдумывала, потом мило улыбнулась и огорошила Виктора необыкновенными словами.

— А я называю вас Пуговицами.

— Нас? Кого? — широко раскрыв глаза, удивился Виктор.

— Вас, курсантов.

— Но на моей шинели, — окинув себя взглядом, — нет ни одной пуговицы, разве что на хлястике, вот и всё.

— А вот, Пуговицы и всё! — кокетливо повела глазами.

— Чудная ты, Таня.

— И красивая… сам сказал.

— Красивая и очень, — смущаясь и не смея взглянуть на Таню, ответил Виктор.

— Они гуляли по набережной, Таня — стройная лет шестнадцати девушка в лёгком сереньком пальтишке и Виктор в серой шинели, до тех пор, пока с Иртыша не подул холодный ветер.

Виктору пригласить бы девушку в кинотеатр или хотя бы купить конфет, сообразиловки не хватило.

Посмотрела она на него, натянуто улыбнулась и, сказав, что уже поздно, попрощалась и пошла в одной ей известном направлении.

Он стоял и смотрел ей в след. Ему бы побежать за ней, проводить до дома, но он стоял, смотрел на очень понравившуюся ему девушку и не предпринял попытки догнать её. Стоял и думал, что не понравился ей. А она шла нарочито медленно, но как бы медленно ни шла, удалялась, и вскоре, смешавшись с толпой людей, её серенькое пальтецо растаяло в массе подобных ему.

Ушла, исчезла из его памяти прекрасная юная девушка, забыл он о той мимолётной встрече. Но кто и зачем через пятьдесят с лишним лет вытянул из тупика его памяти застывшие в незавершённости своей чудесные и одновременно грустные события? Для чего?!

Если кто-то пришёл в жизнь, это не случайно. Если он был в ней и оставил о себе память, значит, это было нужно обоим!

Скамейка

1967

Он шёл не торопясь. Ему некуда было спешить. Сегодня его второй отпускной день. Лето, начало августа.

Аллея широкая, но не длинная, всего в один квартал, новый квартал, названный Черёмушки, как в Москве, но он не в столице СССР, а в Барнауле, называемом городским людом Барнеаполем. Чудно, Барнеаполь! Ничего от Неаполя, а всё же звучит!

Идёт Виктор по аллее Черёмушек в Барнеаполе, волей наслаждается. Как-никак целый год дома не был, идёт спокойным шагом и не в курсантском мундире, а в цивильной одежде, — в костюме, что родители купили к школьному выпускному вечеру и в голубой нейлоновой рубашке, подаренной тётей в день семнадцатилетия. На ногах у Виктора кожаные жёлтые туфли, правда изрядно поношенные, но пока ещё ничего, носить можно. У а девушки, что сидит на новенькой зелёной скамеечке, поджав под себя ноги, они вообще босые, её туфельки стоят рядом со скамеечкой, но не сиротливо, а носок к носку, пяточка к пятке. Сразу видно, любит девушка свои туфельки, просто ноги устали. А может быть, она привыкла ходить босиком и туфельки ей ни к чему?

— Интересно, — мысленно приподняв плечи и так же мысленно подумав, мысленно проговорил Виктор и, подойдя к девушке, остановился рядом.

— Тебе чего, мальчик? — девушка приподняла голову и встряхнула тугой светлой косой. — Иди своей дорогой, не мешай читать.

Белокурая, миленькая на вид девушка, была абсолютно не мила к незнакомцу. Кивнула влево головой, давая этим понять, куда ему следует идти.

— А я в отпуске и живу здесь рядом, — игнорируя посыл в какую-то неведомую даль, проговорил Виктор. — Сегодня второй день.

Девушка заинтересованно посмотрела на юношу.

— В каком? — спросила его.

— Я учусь в военном училище, вот… приехал в отпуск.

Девушка ещё более заинтересовано воззрилась на юношу. Вероятно, она мысленно подсчитывала в уме количество лет остановившемуся рядом с ней мальчику.

— Пятнадцать, — так, очевидно, думала она первоначально, — а ему, оказывается… так, школу окончил в восемнадцать, даже если год в училище, минимум девятнадцать, а то и все двадцать, — подсчитывала, — а на вид…

— А вы что читаете? — спросил её Виктор.

— Стихи, — уже более дружелюбно ответила девушка.

— Витя, — представился юноша.

— А меня зовут Валя.

— Интересно, вы на В и я на В.

— И правда интересно, — ответила девушка.

Весь отпускной месяц они провели вместе, но жизнь сложилась у каждого своя. Виктор служил, каждый год приезжал домой. В подъезде дома, где жили родители Виктора, — на подоконнике окна пятого этажа, Валя вырезала ножом одно короткое слово — ВИК, что сокращённо Виктор. Прошло двадцать лет, Виктор снова в родном городе, остановился у того окна и увидел три буквы — ВИК, они были закрашены краской, но в свете падающих лучей солнца чётко просматривались.

На следующий день, Виктор шёл той же аллеей, что двадцать лет назад. На той же скамеечке, поджав под себя ноги, сидела молодая девушка, с её головы свисала богатая светлая коса, она была точной копией Вали.

— Вероятно, она её дочь, — подумал Виктор и прошёл мимо.

Обернулся через пять шагов. Девушки на скамеечке не было.

— Надо же! Как явно!

Домовой

2008

Теперь я знаю, что домовые есть, мало того, я это точно знаю, и даже знаю, что у них нет волос. Они бегают нагишом, и их тела покрывает густая светло-серая шерсть, точнее, даже не шерсть, а что-то промежуточное между кошачьим подшёрстком и птичьим пухом.

Всё сказанное выше выяснилось десять лет назад, –16 сентября 2008 года. В тот день мы, — моя жена и я пришли на день рождения мой матери, ей исполнилось восемьдесят семь лет. Возраст, естественно, уже почтенный, но на мои уговоры переехать ко мне мать всегда отвечала, что чувствует себя хорошо и уход за ней не требуется. Но как бы то ни было мы, естественно, на долго не оставляли её одну, наши дома стояли вблизи, располагались в одном квартале небольшого городка численность в двадцать тысяч человек, и не далее, чем на двести метров.

Стол, подарки, поздравления, всё как обычно в таких случаях. Сидим, разговариваем, никто не нарушает наш мирный разговор, и ничто не разрушает праздничный стол. Погода прекрасная, — настоящая бабье лето. Деревья оделись в яркие наряды, — золотые, ярко красные, бордовые, коричневые, птички поют, бабочки порхают, цветочки красивые на клумбах у дома растут, и аромат свой вливают в комнату через полностью раскрытую балконную дверь.

Мир и благолепие! И захотелось мне выйти на балкон, глубже вдохнуть благоухание осени, посмотреть на красочные одеяния деревьев.

Встал из-за стола и ахнул, увидев, что мои брюки до самых икр покрыты серой шерстяной паутиной.

— Что за чудеса! — воскликнул я.

— О-о-о! Ты где это так ухряпался? — удивилась жена.

— Х-м-м! — хмыкнул я, сказав этим, что не имею ни малейшего понятия.

Взяв одежную щётку, вышел на балкон.

Через пять минут я вновь сидел за столом, пил лимонад, что-то жевал, слушал и говорил, полностью забыв о необъяснимом случае, а через полчаса вновь решил выйти на балкон. И каково же было моё и всех сидящих за столом удивление, когда на моих брюках увидели плетение из серых паутинообразных волокон.

Волосы на моей голове, конечно, не встали дыбом, но глаза… глаза, вероятно, округлились очень и очень, так как мой круговой обзор увеличился. Мне даже показалось, что я увидел то, что сзади меня. Расширенными от удивления глазами взирали на меня жена и мать.

И вот тут меня посетила мысль, что это происки какого-то невидимого существа. Ну, а так как невидимым существом в доме может быть только домовой, то так и решил. Но что хотел он? Выпроводить меня? Но в таком случае бросал бы в меня тарелками, метал в меня ножи, вырывал из рук вилку и, может быть, даже выбил из-под меня стул, но этого не происходило, более того, он как маленький щенок тёрся о мои ноги. Значит, решил я, он просто играет со мной и я ему приятен. А может быть ей? О ноги женщин, — матери и жены он (она) не тёрся (тёрлась).

Вновь поработав щёткой, я уселся за стол и решил понаблюдать, — не отводить глаз от низа брюк хотя бы минуты три. Никаких подвижек ткани брюк, не колышутся, но пушинка к пушинке уже через минуту от пола до икр мои брюки покрылись серым пушистым налётом.

Мои милые дамы вновь удивлённо смотрели то на меня, то на мои ноги.

Вновь идти на балкон и чистить брюки не имело смысла, но я заглянул под стол, надеясь увидеть на обратной стороне столешницы подобие куска ваты, шерсти или ещё чего-нибудь такого, что мечет серые волокна. Ничего этого не было, поверхность столешницы была чиста.

К концу вечера мои штанины потеряли свой естественный цвет, стали мохнатыми и пушистыми как котёнок.

Всё-таки хорошо, что мы не видим наших соседей по квартире.

Могу представить, что было бы, если вдруг закачался диван, плотно придвинутый к стене, наклонилась спинка его и из образовавшейся щели вылезла лопоухая мохнатая голова. Выползла и сказала: «Вали отсюда! Надоел хуже горькой редьки!»

Часть 2. Витька. Витя. Виктор

На взлёте

Витька фартовый

Витька был фартовый пацан. Собственно он и сейчас есть, правда, уже не Витька, а деда Витя, так называют его внуки, это так к слову. Короче, фартовый. Вообще-то вроде бы и называть его так нельзя, не грабитель он и не разбойник удачливый, которому даётся кликуха Фартовый, а обыкновенный пацан, как все его ровесники начала второй половины двадцатого века, одним словом — счастливчик. Но мне больше нравится фартовый, поэтому буду называть его Витька фартовый.

Витька уже родился фартовым. Родился не днём, не утром и не вечером, а в самом начале дня — ровно в ноль часов пять минут пятого августа, и весь этот день до следующего дня прожил полностью, а не каких-то несколько часов дня рождения. Ну, а коли фартовый с рождения, то таким фартовым и шёл по жизни, но всё по-порядку, в хронологии, значит.

Витька на ногах ещё не стоял, а фарт на него уже лился, прям потоком. Второй раз ему подфартило на втором месяце жизни, — скатился он со своей металлической кроватки без ограждений и на пол бряк, а следом со стены сорвалась массивная навесная полка, на которой Витькина мать в рядок расставила слоников и собачек мраморных. Грохот на весь дом, родители переполошились, с кровати выпрыгнули и в темноте чуть Витке на голову не наступили. Витька он что, лежит себе и посапывает и не слышит, что вокруг него творится и не кричит, не плачет. Когда свет включили, увидели Витьку на полу, кокон его, в который был запеленован, — пелёнка и одеяльце, на кровати, а сам он голенький, как будто кто-то взял и вынул его аккуратненько из обмоток и на пол бросил. Ну, значит, свет включили и ахнули, челюсти так прям у всех и отвисли, и не только от чуда необыкновенного, а от фарта, свалившегося на Витьку. Полка, что со стены упала, лежала в сантиметре от его головы, угол её прямо в глаз ему смотрел.

Месяцев в шесть отроду, может быть в семь, фортуна снова улыбнулась Витьке. Ползая по родительской кровати, мир познавал и привлекли его блестящие металлические прутки, что были прикручены к спинкам на резьбовые шарики. Бабка его своими делами занималась и особо за внуком не приглядывала. (Отчего-то она не очень любила Витьку, лицом он не был похож на отца — сына её, а вот Юра, старший Виткин брат был весь в её Васеньку, его страсть как любила, но это так к слову). Так вот, ползал Витька по кровати и сунул голову меж металлических прутьев её спинки. В то далёкое время, о котором идёт рассказ, кроватей с наворотами, какие продаются сейчас, не было, были металлические с панцирной сеткой, и это было шиком, — верхом материального достатка семьи. Спинки тех кроватей, за которые крепилась сама лежанка — панцирная сетка, были тоже металлические и имели они несколько рядов стальных прутков, — односпальные кровати три прутка, двуспальные пять, а то и семь и крепились они снизу и сверху к горизонтальным пруткам резьбовыми шариками.

Так вот, Витька голову сунул меж прутков, а обратно вытащить не может. Туда — сюда её ворочает, не вылезает голова, не хочет выползать из цепких лап кровати, а всё происходило в спальне родительской, бабка-то Витькина у печи в прихожей комнате, и ведать не ведает, что с внуком творится, а он уже синеть стал. Но всё-таки как бы кто-то в бок её ткнул, или ужалил, в спальню зашла, а Виться уже и не шевелится. Бабка ах да ох, руками всплеснула, к Витьке подбежала и давай его тянуть, да куда там, прутки цепко ухватили свою жертву. Кто надоумил её за помощью побежать сие не ведомо. Выбежала она из дома и прямиком к Ивану Михайловичу, Витькиному деду по материнской линии. Благо он в это время домой завернул на лошади, начальником конного хозяйства кожевенного завода был здесь же — в посёлке Ильича.

Бабка Феодосия деду суть дела обсказала, он на лошадь и в дом дочери Зои. Витьку увидел, а у того губы синие как у цветка василька. Отвинтил дед шарики с прутка, а он ни туда, ни сюда, ни вверх, ни вниз, значит. Дед он что, вроде бы дед, а в самом расцвете сил, пятьдесят три ему. Ухватил прутки, сжавшие шею ребёнка, широкими ладонями, напрягся, раздвинул их и освободил внука из лап смерти.

Тут можно было бы сказать, что стал он с бабкой плясать и тра-ля-ля петь, но не было этого. Посмотрел дед на бабку укоризненно, ничего не сказал, взял внука на руки и отнёс в свой дом.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 342
печатная A5
от 473