электронная
7
печатная A5
284
18+
Собрание сочинений

Бесплатный фрагмент - Собрание сочинений

Том 1. Рассказы, миниатюры, стихи

Объем:
124 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4493-2794-9
электронная
от 7
печатная A5
от 284

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Рассказы

Бунт времени

Расскажу о дядином напарнике. Я часто с ним виделся, да и сейчас периодически встречаю его. Меня с ним постоянно сводит судьба, не могу ничего с этим поделать. Очевидно, это ее самый главный каприз.

Я человек малообщительный и не жажду встреч с кем бы то ни было. Я не нуждаюсь в новых лицах, мне вполне хватает общения с самим собой. Судьба не хочет, чтобы люди были одиноки.

Так вот, у моего дяди есть напарник, который работает вместе с ним. Мой дядя занимается усмирением времени. У дяди с напарником есть собственная мастерская, где они противостоят времени.

Как усмиряют время, что для этого делают? Как они вообще борются со временем? Мой дядя и его напарник усмиряют секунды и минуты, которые мчатся с чудовищной скоростью, пролетают, не оставляя ничего после себя. Это кошмарная скорость.

Потом в мастерской утихомиривают сам час, который может плестись медленно и лениво. Тогда мой дядя и его напарник и пытаются опять совладать со временем. На этот раз они ускоряют его, по-всякому подстегивают, подгоняют, чтобы оно не плелось из последних сил, словно раненный зверь. Усмирение времени и борьба с ним — сложная и тяжелая работа. Время, к счастью, бунтует нечасто. Но если такое случается, им приходится долго усмирять его.

Между прочим, я и сам нередко борюсь со временем, утихомириваю его, управляю то спешащими, то отстающими минутами и часами. Однако я чаще проигрываю, чем побеждаю. Очевидно, мне не хватает ни сил, ни упорства. А может быть, мне тоже нужен напарник, с которым бы мы выступали против времени.

Мне довольно симпатичен дядин напарник, я сразу уловил в нашем общении непринужденность и близость. Он, как и мой дядя, открытый, спокойный и вежливый. В последний раз, когда я встретился с ним — это было в мастерской дяди, — они оба, низко склонив головы, сидели за длинным узким раскладным столиком и молча рассматривали детали и запчасти то ли часов, то ли какого-то другого механизма.

На стенах за их спинами и на полках шкафов, стоявших по углам, блестели стеклами циферблатов часы самых разных размеров и форм. Я в ту минуту, глядя на мастеров, подумал: «Настоящие герои». Дядя с напарником перебирали детали механизма.

Я понял, что будет неправильно отвлекать их от этой работы.

Место моей работы

Я работаю в магазине, который торгует бытовой техникой: разными чайниками, стиральными машинками, телевизорами и прочим. Я не продавец-консультант и не обслуживаю посетителей, даже в беседу с ними не вступаю — я занимаюсь ремонтом бытовой техники. С утра до вечера все пять дней в неделю я сижу в своей мастерской и копаюсь в шестеренках и микросхемах.

Магазин занимает три зала длинного здания, по фасаду которого идет ряд одинаковых квадратных окон.

В первом зале — маленьком, с несколькими выходами, ведущими в разные подсобные помещения, — работаю я и еще человек десять. Второй зал — по размерам самый большой — разделен на секции стеллажами со всевозможными товарами. А в третьем зале — гораздо меньше второго, но чуть больше первого — сидят начальники, их помощники и секретари.

Зал, в котором я работаю, всегда чем-то заставлен, забит до отказа, захламлен, иной раз от количества вещей, которые уже починены, о тех, что стоят в очереди на ремонт, не протолкнуться и не пройти так, чтобы не споткнуться или не задеть что-нибудь.

Куда ни глянь, всюду на столах валяются какие-то запчасти, странной и интересной формы детали, винты, куски проволоки и другая ремонтная мелочь.

Да, здесь у нас всегда хаос, бедлам и бардак. С улицы нельзя увидеть, в каких условиях мы работаем, так как первые пять окон нашего здания завешены шторами и вдобавок доверху заставлены коробками, ящиками, завалены свертками.

Окна второго зала — их, кстати, семь — чистые и блестящие, ничем не занавешены и не заклеены, так что любой желающий может увидеть сквозь них товары, продающиеся в магазине. Второй зал чистый и ухоженный, в нём порядок, все товары на полках и сами полки пропорциональны и симметричны.

А вот три окна последнего зала темны днем и освещены ночью. При свете солнца за ними открывается один вид, а в темноте или в свете разных источников внутри зала — совершенно иной. В третьем зале сочетаются комфорт и роскошь со строгостью и практичностью, царит атмосфера богатства и привилегированности. Так мне, по крайней мере, рассказывал мой товарищ, которому довелось побывать там раз или два.

Иногда, оторвавшись ненадолго от работы, я подхожу к проходу во второй зал и устремляю взгляд через его огромное помещение в сторону третьего.

Люди переходят из одного зала в другой. Появляются из дверей третьего и тут же теряются меж стеллажей второго. Или наоборот, суетятся в глубине торгового зала, а затем один за другим пробегают в административный.

Мы все пытаемся быть ближе к начальству, стремимся стать частью правящей элиты.

Поломка

Я — неисправность и знаю, что существуют и другие неисправности — большое и дружное семейство неисправностей. Однако мне до сих пор не удалось стать частью их семьи, хотя я считаю себя достойной иметь кучу братьев и сестер. Да что там, я не могу даже просто познакомиться хотя бы с одной неисправностью.

Я вижу, как неисправности, собираясь группами, выходят из одних механизмов и проникают в другие, после чего механизмы ломаются. Неисправностей много, и все они живут счастливой семьей. Но почему же они не зовут меня к себе?

Крематории

Нам нужны крематории. Зачем, разве мы не привыкли предавать тела усопших земле? Раньше мы вообще не заботились о том, как именно избавляться от мертвецов, не спрашивали себя: а только ли таким образом надо поступать? Сейчас же всё изменилось — некоторые из нас запятнали себя и свою нацию позором преступления. А ведь преступление — грех, тяжкое зло. Так какое же преступление они совершили? Предательство. И предали они наш дух, национальную честь и народное благочестие. Мы не знаем, как им это простить.

Большинство из нас не хочет хоронить предателей. Нам нужны крематории, чтобы уничтожить тела предателей так, чтобы от них остался лишь пепел. Мы не хотим, чтобы у предателей были могилы с надгробиями, мы не желаем совершать для них какие-либо ритуалы погребения.

Но позвольте, сам факт предательства тех людей разве не будет напоминанием о том, что они когда-то жили? Да и сами крематории разве не превратятся в напоминание о тех, чьи тела в них сжигали?

Конечно, это всё останется. Однако здесь нет проблемы. Со временем мы скажем, что крематории хоть и были построены, но их запускали только однажды — чтобы проверить, исправно ли они работают. С воспоминаниями сложнее. Впрочем, и с ними можно кое-что сделать.

И как же мы поступим с воспоминаниями о предателях? Мы их тоже уничтожим в крематориях, а после в очередной раз объявим, что проверяли их работоспособность.

Мой остров

Есть ли что-то, за что мы беспокоимся? Да! Наше беспокойство связано с морем, с открытой водой, в которой кто-нибудь из нас может оказаться вдали от суши.

Или не видеть друг друга. Может ли что-то заставить нас беспокоиться сильнее, чем страх оказаться посреди моря без каких-либо средств к спасению? Только черная бездна под нами, от которой никуда не деться, и которая дожидается, когда силы покинут нас и мы начнем тонуть.

Бездна примет наше тело. А сможет ли наша душа вырваться из ее липкой и вязкой черноты? Может быть, она вместе с нашими останками упокоится в черном, холодном чреве моря?

А еще нас заставляет беспокоиться осознание того, что если мы окажемся в открытом море, то не сможем дотянуться друг до друга. Вспыльчивый нрав моря не позволит нашим рукам соединиться, мы не сможем даже подплыть друг другу — волны не дадут этого сделать, расстояние между нами будет только расти. Быть единым целым, иметь сподвижника, вторую половинку — вот что мы считаем богатством, и вот что для нас — главный жизненный постулат.

Беспокоимся ли мы еще о чём-то или о ком-то?

Да, мы беспокоимся о многом.

Нас беспокоит, например, мысль о потере своего острова.

Нас беспокоит не только возможность утратить свой остров, но и перспектива самим исчезнуть, вернее, мы беспокоимся, что после нас останется голое пространство, что его потом никто не освоит и не заселит.

Мы беспокоимся, что нам придется покинуть свой дом, к которому привыкли мы сами, наши дети, где жили наши предки, и переселиться на большую землю.

Наверное, можно спросить: «Разве это плохо?» Я отвечу: «Может быть, нет». Но сможем ли мы там не потерять себя, сохранить в себе дух островной жизни?

В любом случае это всё только беспочвенные беспокойства. Мы прекрасно научились справляться с беспокойством о море. Чтобы оказаться в нём без ничего, надо для начала потерпеть кораблекрушение, пережить переломный момент, а ведь всякая катастрофа — это ситуация, делящая жизнь на череду старых и новых обстоятельств и событий.

Чтобы начать беспокоиться — надо придумать себе такие обстоятельства, из-за которых в душе зародится это самое беспокойство.

Честно сказать, нам от моря ничего не нужно, всё необходимое мы получаем с большой земли — благо мы с ней связаны широким мостом. Морем мы только любуемся — для чего еще оно необходимо при наших-то возможностях и обстоятельствах?

Мы умеем справляться с нашим беспокойством, трезво и скрупулезно оценивания ситуацию.

Мы научились преодолевать и беспокойство о том, что однажды наш остров вдруг останется без нас. Как такое могло бы произойти? Никто из нас не собирается перебираться на большую землю, нет таких бедствий или стихий, которые смели́ бы нас и наш остров с лица земли. Землетрясений в наших краях не бывает, не случается даже разрушительных бурь и штормов.

Впрочем, нет! Иногда случаются штормы и бури, но они ничтожны в своей ярости и так непродолжительны, что мы не воспринимаем их всерьез. Немного подует сильный ветер, блеснет с десяток молний, погремит гром, запенятся и заволнуются морские волны, но вскоре всё стихает. Небо сбрасывает облачные доспехи, появляется солнце.

Мы не истребляем друг друга, мы одно сплоченное общество, а значит, с нами ничего не случится.

Если всё так легко и просто для нас, почему же мы всё равно о чём-то беспокоимся?

Я и семья

Пропускать через себя дух семьи и одновременно ни как не контактировать со всем, что является ее частью, — вот моя судьба. Я существую со своими родственниками в одном пространстве и времени, терплю их проблемы; надежды, обернувшиеся разочарованиями; мечты, так и оставшиеся несбыточными. По идее всё это должно меня волновать, поскольку я связан с ними и кровью, и плотью, и тем не менее я часто остаюсь равнодушным.

Семейная идиллия меня не привлекает. Я бесчувственный и жестокий? Возможно, но маловероятно!

Впрочем, я сразу же забываю обо всем, когда запираюсь в собственной квартире. Я уже давно живу отдельно от родственников. Моя уединенность и желание одиночества — единственная защита и оберег от них самих и их негатива.

Когда я встречаюсь с членами своей семьи на каком-нибудь семейном сборе, их взгляды всегда обращены на меня, даже когда они делают вид, будто смотрят в другую сторону или разговаривают. Что между нами общего? Человеческое молчание и человеческая отстраненность под глухой и кажущейся крепкой крышей дома — вот всё, что нас по-настоящему сближает. Мы бы могли поговорить друг с другом, но уверены, что каждый из нас не найдет именно таких тем, которые были бы действительно достойны обсуждения.

В дни осени все люди блеклы, с бесцветными глазами, выражающими безразличие, но может быть, безразличие действительно во мне — просто я делаю вид, что мне тягостно и грустно от людских бед и трудностей, но разве осень не время печалиться? Печалиться о серости мира, вытравливающей из души надежду на преодоление кризисов в жизни и собственных взглядов. А нужен ли я кому бы то ни было вообще?

Что же добавить?

Наши ангелы

(о противоречии)

Когда ангел прилетает к человеку, то задает ему один и тот же вопрос: «Хочешь ли ты, человек, чтобы я — ангел — стал твоим защитником, верным и преданным другом?»

Человек всегда без промедления и раздумий отвечает: «Да, конечно!».

Они обнимаются, а потом ангел становится невидимым. О его присутствии напоминает легкое колыхание лепестков на цветах в безветренную погоду или солнечным блик на стекле. Если же человек попадает в беду, ангел непременно откликается на его зов.

У меня с моим ангелом было так же. Мой ангел был красивым и статным.

Я относился к нему как к брату. Мы с ним бродили по земле. Находили приют в разных городах и странах. Однако всегда возвращались в мои родные края. В ночной темноте я освещал перед ним своей любовью, дружбой и преданностью весь мир. Днем я следовал за ним — тенью его больших белоснежных крыльев. Он указывал путь к тому, что делало меня добрым и благочестивым.

Иногда случалось так, что моя душа и человеческая сущность рассыпались на части. Так всегда бывает с людьми, когда они не знают, как поступить: много вариантов — и много исходов. Мы вместе находили правильное решение, и я вновь становился целым — самим собой. К слову, мой ангел также не раз находился на распутье.

Я брал его за руку. Он обнимал меня своим крылом.

Когда я спал, он был моим сном. Когда я бодрствовал, ангел был моей явью. Я был в ответе перед ним даже в большей степени, чем он передо мной, поскольку боялся сделать что-нибудь такое, что могло бы его обидеть. Кто знает, возможно, я, не замечая того, и совершал какие-нибудь поступки, огорчавшие моего ангела, только он молчал об этом.

Мы с ангелом проводили вместе много времени и ни о какой разлуке даже не помышляли. Не страшна разлука, пока знаешь, что можешь противопоставить ей желание быть вместе. А время шло, но мы не обращали на это внимания. Мой ангел хранитель — лучший из друзей. И в танце под мерцанием далеких галактик кружилась наша с ним дружба.

Всякая трагедия — это потрясение устоев, а наше существование — лишь незначительное препятствие на пути ее неотвратимой и всегда катастрофической воли.

Трагедия вошла в мою жизнь…

…Меня и еще несколько человек пригласили на открытие новой семинарской школы. Мы находились в здании. Возможно, крыша не выдержала тяжести стоявших на ней массивных крестов — я еще в первый раз увидев их на крыше здания, спросил себя: «Разве одного креста недостаточно?». Или может, архитектор ошибся в расчетах или рабочие — при строительстве. В чем бы ни была причина, крыша школы обрушилась. Мы оказались погребены под завалом.

Мы бы умерли, если бы не наши ангелы хранители. Мой ангел был среди других, но держался позади остальных. Ангелы слышали наши мысленные мольбы о помощи. Нам не надо озвучивать собственные просьбы, достаточно, не произнося ни звука, кричать в небеса из собственных душ.

Всех спасли — и это благо. А вот меня такая удача обошла стороной. Мои травмы были серьезными, и я уже собирался распрощаться с этим миром. Тогда мой Ангел, почувствовав это, совершил удивительный поступок — он пожертвовал своим бессмертием, вечностью ради моей столь короткой и столь хрупкой жизни. Смерть отступила — тьма и забвение ушли.

Я выжил, а мой Ангел умер.

И что потом? Меня захватила и долго не отпускала злость от того, что я потерял своего Ангела, она затмила мою боль, горечь и печаль. Впрочем, мне кто-то сказал, что моя злость — это и есть оборотная сторона боли, горечи, печали. Просто не всегда и не каждый переживает их так, как это должно быть, по нашему мнению. Моя злость — это внешне искаженная боль, горечь и печаль. Мне плохо.

Обратная сторона моей злости — отчаяние от понимания того, что у других ангелы живы, а своего я больше не увижу. Я не мог унять злость, она — это сплав прочих моих горечей. Вот что я чувствовал, сжимая кулаки и стискивая зубы.

А впрочем, гнев и злость мне некуда было выплеснуть — бездарные, неблагодарные и бесполезные чувства, не позволявшие забыть о причине утраты и изо дня в день изнурявшие меня.

Моя потеря равносильна смерти. Я понимаю, что нет смысла желать такого же горя не только тем, кто ни в чем не виновен, но и тем, кто, может быть, заслужил этого, поскольку ничто не восполнит твоей потери. Я сочувствовал сам себе.

Я не укорял себя, хотя это первое, что делают люди, когда умирает тот, кого они любили. Чем укор может помочь? Винить себя — значит только это и делать. Обдумывать сложившуюся ситуацию и укорять себя — я только на это и способен.

Уж вдоволь я наплакался.

Меня одолевала мучительная возбужденность от негодования, замешательство от состояния какого-то странного ожидания, острого томления — все это подмена жалости к себе и окружающим из-за того, что кто-то не испытывает тех же чувств, что и я.

Мои злость и гнев оборачивались унынием и всегда отвратительным смирением, и долгим, неприятным послевкусием: нет надежды, а есть реальность, нет поддержки, а есть горе и воспоминание об улыбке моего ангела.

Минуло несколько лет, и однажды меня посетил еще один ангел — ни менее ослепительный в своем великолепии.

— Хочешь, я буду защищать тебя, стану тебе и другом, и братом, и наставником? — спросил он.

— Мой Ангел умер, сможешь ли ты заменить его? — вопросом на вопрос ответил я. — Для меня это важно!

— Ты хочешь этого?

— А ты?

— Все зависит от твоего желания. Как решишь — так и будет, — сказал Ангел.

— Мне важно твое мнение, — сказал я. — Мой Ангел любил меня, а я — его. Мы были почти что братьями-близнецами. Между нами установится такая же связь?

— Она может установиться? Ты к ней готов?

Я задумался. Если у двух человек возникает абсолютная уверенность в острой потребности дружить, то они совместными усилиями помогают дружбе завязаться, при этом либо сокрушая, либо вовсе не замечая помех. Люди же сомневающиеся в необходимости подружится, напротив, не смогут наладить между собой контакт таким образом, чтобы потом он стал основой для зарождения крепкой дружбы.

Я не уверен, нужно ли мне мое стремление к дружбе с ангелом, и я не знаю, нуждается ли он сам в своем желании подружиться со мной. Мы пытаемся завязать с кем-то дружеские отношения, так как того требуют устоявшиеся в обществе правила, но о нашей личной заинтересованности в готовности вообще с кем-либо дружить и речи не ведется.

Я не уверен в цели, ради которой мы хотим подружиться, а иначе — почему ни я и ни он до сих пор не проявили настойчивости в желании сблизиться? А было бы интересно полюбить этого ангела так же сильно, как и прежнего.

Мои сомнения насчет дружбы с ангелом продиктованы не только глубокой печалью от потери, но и нежеланием любить кого-то другого. И все же новый ангел здесь — стоит передо мной, и я обязан, наконец, что-то для себя и для него решить. Нет, то, как долго мы что-то пытаемся для себя уяснить, говорит только о нашей обоюдной неуверенности в нужности друг другу.

— Ну, — с некоторой настойчивостью проговорил Ангел. — Ты хочешь, чтобы я стал твоим ангелом хранителем?

— Нет, — ответил я и слегка удивился решительности и настойчивости своего ответа. — Прости, но я не хочу этого!

— Ты уверен?

Я почувствовал, что еще чуть-чуть и я зальюсь слезами. Я не должен плакать, слезы обяжут его остаться, а я не собирался давать ему повод для этого. Я знаю, что слезы заставляют дрогнуть всякое сердце — каким бы черствым оно ни было.

— Да, как никогда! Ты лучше позаботься о том человеке, кто ищет ангельской любви — кто сильнее всего сторонится этого мира, и кому ты позволишь назвать себя твоим братом и подопечным.

— Хорошо, как скажешь, и спасибо за доброе напутствие, — улыбнулся ангел и благостный свет его искренней доброй улыбки коснулся моего сердца.

Я задыхаюсь и умираю от противоречий. Я отчасти хочу и в то же время не желаю, чтобы сбылось его желание быть со мной вопреки моему стремлению не допускать его в собственную жизнь. Его дружба и защита были бы для меня спасением, но спасение мне это не нужно, потому что я предпочитаю скорее горе, чем надежду на избавление от него, хотя и не понимаю этого. Я заставляю себя бежать от дружбы и защиты ангела и тем не менее принуждаю себя к осознанию неправильности того, что делаю. Я боюсь замены — этот ангел, чужой для меня. Неизвестно, приму ли я его как друга и не стану ли сравнивать с ангелом, которого потерял. А я буду это делать, поскольку иначе и быть не может.

Я жду от ангела упорства в попытке остаться со мной, в свою очередь я жду от себя еще большего упрямства в желании быть с ним рядом.

Однако я надеюсь, что он оставит меня в покое, но помоги, Господь, чтобы моя надежда не оправдалась — нет, я не подружусь с этим Ангелом ни сейчас и ни потом. Мне так грустно!..

Когда ангел исчез, я остался один посреди равнины. Оживленный, многомиллионный город, где я родился и вырос, был моей безлюдной равниной, и квартира, в которой я жил, также была моей безлюдной равниной. Ее умопомрачительные просторы окружали меня. При том что расстояние от одной стены до другой — всего полтора десятков шагов.

Я чувствовал холодные сухие ветры равнины, каменистость почвы — она так ужасна. И на этой равнине всего-то я со своими мыслями об ангеле, который оставил меня. Это все проекция моей утраты.

Второго шанса не выпадает. То, что нам дается свыше под видом второго шанса, — есть не что иное, как попытка начать все сначала, отринув при этом предыдущее.

Моего ангела не заменить! Я не глупец и понимаю, что единственный смысл любой замены одного другим заключается в том, что она в действительности бесполезна, замена — это жестокое заблуждение относительно возможности справиться с болью от утраты.

Ничего не существует, кроме моей памяти о моем ангеле, и поскольку я жив и жив весь прочий мир, я не забуду о любви к нему и его бескорыстной привязанности к моей человеческой сущности.

Призраки

Я взглядом приветствовал рассвет. Раскаленная блестящая заря выплавляла играющий переливами и пестрыми тонами новый день. В курящемся нежном белесом тумане выделялись охваченные янтарным светом, будто рваные, силуэты зданий. Еще минута-другая, и в испепеляющем величии огненного круга утонут холодные тени ночи.

Я — призрак, вернее был им. Теперь я птица, белый голубь. Моего дома больше нет, и весь этот мир, который греется в солнечных лучах, — лишь воспоминание о прошлом, о мире, который однажды опустел, его голос смолк, а вместе с ним и другие голоса. Голос человечества больше не звучит.

Человечество погибло. Физическая часть человека стала прахом, но его духовная часть осталась, вознеслась к небесам. И вдруг что-то произошло, возможно, всему виной стали наши неискупленные грехи или духовная нечистота, но пронизанная безгранично упоительным блаженством и сладкой истомой божественная обитель отвергла нас.

Мы, словно дождь, каплями холодного света обрушивались на землю. Низвергнутые, мы как ослепительные молнии ударялись о каменную плоть нашей бывшей реальности. Мы не стали вновь теми, кем были. В наших головах билась, словно перепуганная птица в клетке, память о прожитой жизни.

Когда мы были живы, многие из нас питались и дышали собственным одиночеством, но теперь, после смерти, мы разом забыли, что такое одиночество. Да, смерть временами сближает.

Когда мы вернулись, то увидели, что все вокруг изменилось. Мы были удивлены и растеряны: как же так, наши города — царства мысли, науки и просвещения — в упадке и запустении. Как долго мы возносились, и как долог был обратный путь? Разве не мгновение заняло наше путешествие? Почему везде разруха и наступление дикой природы. Леса и степи — деревья и травы — там, где их не должно быть — на городских улицах, площадях, в переулках.

Нам даже не понадобилось предавать земле собственные останки. О них позаботилась природа — насекомые, животные, дожди и палящее солнце — вот участь для наших покинутых бренных узилищ. Мы стали учиться принимать новую действительность и мириться с новыми законами и правилами.

Если бы Божье царство стало для нас новой и прекрасной реальностью, лучезарным раем, то мы бы ни о чем не беспокоились. Однако коль уж все сложилось для нас плохо и мы можем только воображать, какое счастье нас бы там ожидало, теперь ничего не остается, кроме как воспроизвести всю нашу прошлую жизнь, чтобы не ощущать бессмысленности и пустоты собственного бытия. Мы ведь не можем жить неприкаянно, отказавшись от всего и забыв обо всем, что нас волновало, что было нам дорого и привычно. Ходить на воображаемую работу; заводить романы, которые ни к чему не ведут; сочинять, возводить и создавать — это все в нашем положении имитация утраченной жизни. И мы имитировали ее. Лично я пока не задумывался о чем-то подобном — успею.

Я и другие обнаружили, что можем вселяться в тела живых существ — животных и птиц. Кто заимствовал тела белок, мышей и прочих, кто предпочитал птиц: ворон, голубей, воробьев… Впрочем, я слышал от других призраков, что очень немногие захотели вновь обрести плоть, пусть и не человеческую, но все же чувствующую и способную действовать.

Естество зверя и птицы по-своему несовершенны и не приспособлены производить некоторые сложные и кропотливые, требующие сосредоточенности и мышления действия, поэтому нельзя сравнивать пребывание в теле птицы и зверя с нахождением в человеческой оболочке. Да, ты отвечаешь миру, и он тебе отвечает, ты проникаешь в него, а он — в тебя. Но этого недостаточно. Человеческая природа предполагает нечто, пребывающее над сутью животного.

Вот я, например, решил занять тело птицы. Мне захотелось побыть в нем. Просто мне показалось это интересным новым опытом, тем более что я в любой момент мог покинуть свое временное живое пристанище. Управлять чужим телом не составило труда.

Я летал везде где хотел, набирал высоту и опускался вниз, в тишине среди облаков разносился шорох моих крыльев, он же смешивался с другими звуками, слышавшимися от земли, между громадами зданий, под кронами деревьев и над землей. Добывал пропитание — ведь тело, которое я использовал, нуждалось в пополнении сил, это призракам не страшны земные нужды и жажды.

Безграничное сознание человека, помещенное в крохотную физическую оболочку. Мне были отчасти близки и знакомы ощущения и чувства, которые руководили птицей — боль, страх, голод.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 7
печатная A5
от 284