электронная
36
печатная A5
568
18+
Собрание сочинений

Бесплатный фрагмент - Собрание сочинений

Том первый. Рассказы и повести

Объем:
536 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4483-2534-2
электронная
от 36
печатная A5
от 568

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Вступление

Одно художественное произведение нравится лишь при первом просмотре, другое же — нравиться будет и при десятом.

Писатель, по сути, ведет беседу с читателями. Слово же выпущенное уже не возвращается. И слово же является сильнейшим оружием, при помощи которого можно и «убить», подавить человека, но можно и поселить надежду, возродить к жизни, придав человеку огромный энтузиазм.

Поэтому так важно писателю владеть искусством беседы, ибо в беседе сказывается личность: или глубокая одухотворенная или мелкая приземленная. Ни одно занятие человеческое не требует большего благоразумия, хотя в жизни нет ничего обычней, — все всегда беседуют между собой. Но люди знают, что тут, в беседе, можно и все потерять, и все выиграть.

Чтобы письмо написать — надобно размышление, а письмо это та же беседа. Насколько же больше требуется размышления для беседы обычной. Писатели в этом случае в огромном выигрыше, и вместе с тем, при огромной ответственности перед читателями.

Люди опытные в обычных беседах по языку узнают пульс духа человеческого. Недаром мудрец сказал: «Говори, если хочешь, чтобы я тебя узнал». За пять минут разговора можно составить представление о человеке, о его возможностях и склонностях.

Иные полагают высшим искусством беседы полную безыскусственность, — чтобы беседа была, как привычная повседневная одежда, нестеснительна. Но это годится лишь между близкими друзьями, которые знают все недомолвки, краткие фразы, раскрытие которых, расшифровка, известна определенному кругу людей. А беседа с человеком, почитаемым, должна быть содержательной и являть не только содержание описательное, но и содержание души и порывов души автора повествующего о событиях. Потому писательское искусство беседы — дело рассудка, которое оживляется чувством.

Современные власти и пышность материальных благ, лишают людей всякого этикета и превращают их в потребителей, в машины должные исполнять функции «жизни». Обязанность ответственная накладывается, таким образом, на все искусство и на литературу — снова сделать из «функционирующей машины» живого человека, способного чувствовать, переживать и радоваться.

Одного вдохновения для писателя явно бывает недостаточно. Поэтическое произведение должно говорить о чувствах и слово должно являться помощником голоса чувств. Для этого нужен просвещенный разум писателю, чтобы облагородить нравственные чувства, очистить их от пошлого и наносного, голова должна воспитывать сердце. Потому что чувства, не знающие меры, уйдут в неразумности во зло, если не будут удержаны разумом.

Человеку, вскормленному законами, дается представление о темной стороне общества. Когда постоянно говорят о нарушениях закона, создается негативное видение жизни. Тогда и нужна — поэзия, живопись, литература, чтобы сгладить грустное впечатление и ознакомить человека со светлой стороной жизни, с красотой ее!

Воистину счастлив тот писатель, кто твердым и смелым словом, забывая всякие ранги и саны, возвещает закоснелому миру тирании человека — святые простые истины красоты и величия мира!

Истинные писатели и поэты берутся не откуда же нибудь из-за моря, но происходят из своего народа. Это как огни среди ночи, передовые вестники глубины народных сил. Ибо не в одних словах литература и поэзия: она разлита везде, она вокруг нас. Взгляните на эти деревья в лесах, на это небо с причудливыми облаками — отовсюду веет красотой и жизнью, а где красота и жизнь — там и поэзия.

Задача искусства не в том, чтобы просто копировать природу, но чтобы ее выражать. Нам, людям, должно схватывать разумность, смысл, облик вещей и существ мира. Идеальная красота и самая восхитительная наружность ничего не будут стоить, если ими никто не будет восхищаться. В этом и цель искусства дать понятия о том, чем бы стоило восхищаться, а что надо бы осудить.

Жизнь — это чередование всяких комбинаций. Их нужно изучать, следить за ними, чтобы показать затем в произведении в выгодном положении — вот такова работа писателя. И часто в прозе он остается на твердой земле, а в поэзии должен подниматься на неизмеримые высоты.

Писатель будет существовать только тогда, когда тверды его убеждения. Улучшать нравы своего времени — вот цель, к которой должен стремиться каждый писатель, если он не хочет быть только «увеселителем публики», как клоун. И тут главным достоинством писателя является знание того, о чем писать не нужно. Писатель должен делать только одно: честно наблюдать правду жизни и талантливо изображать ее; все прочее — бесполезные потуги ханжей пытающихся облагородить зло.

Голос совести и вера в будущее не позволяют подлинному писателю прожить на земле, как пустоцвет и не передать людям всего разнообразия своих мыслей и чувств.

2. Дело писателя в том и состоит, чтобы донести до читателя свои ассоциации и вызвать у него подобные чувства восприятия мира.

Чтобы писать настоящую прозу, надо обладать также поэтическим талантом. Поэзия всегда дает образное восприятие жизни. Яркие образы, поэтические образы всегда присутствуют в настоящей прозе.

Сергий чернец

Калавай

К Чужим мемуарам

Часть 1 Воспоминания о детстве

Все свое детство я провел в деревне у бабушки с дедушкой. Отец мой военный и все куда-то ездил с одной части в другую, а за ним и мать. Меня привезли к бабушке в 4 года.

Раньше, до школы, когда дедушка живой был (он умер, когда я в школу пошел), — была у нас собака рыжая как лисица. Уши торчком и хвост колечком держала, — говорили потом, что породы лайки карело-финской, я так запомнил.

Звали собаку «Сам», кличку такую дед придумал. Ходил раньше дедушка с ней на охоту. И, рассказывала мне бабушка, что собака бежала за зайцем в лес надолго, сама его в лесу ловила и приносила к ногам дедушки. Вот, наверное, поэтому и прозвали лайку — «Сам».

И этот Сам всегда со мной ходил, куда бы я не направлялся, мы с ним дружили.

По краю нашей деревни протекала маленькая речка, а за деревней она впадала в большое круглое озеро, снова вытекая из него с другой стороны. Озеро окружал густой лес.

Когда-то давным-давно на том краю озера, где речка вытекала, тоже была деревня. Она сгорела дотла более 100 лет назад и теперь, издавна, на том месте большое поле занесенное песком от разлива реки каждой весной. От озера и вдоль по речке там росла черемуха.

А от нашей деревни до той черемухи было далековато, километров 5, наверное, но мы тогда ходили за черемухой со старшими ребятами, в то далекое поле. Со мной всегда ходил мой пес Сам.

Черемуха росла по берегу речки, в основном, но и по полю тоже стояли отдельные деревья, даже группами. А еще в поле были неглубокие ямы заполненные водой. Эти ямы, наверное, остатки от старинных домов, при разливе реки весной они затоплялись. И в эти маленькие озерца попадала рыба и оставалась там. Мы с деревенскими мальчишками брали с собой сетки (бредни) и ловили в озерах этих рыбу. Потом разводили костер на берегу речки, и варили уху….

Детство мое вспоминается радостное и прекрасное. Середина лета, нагретая солнцем в тех озерках, вода была теплая, как парное молоко и весело было нам плескаться, мутить воду, вылавливая в мутной воде всплывающую на поверхность рыбешку.

И в тот раз, помнится, мой пес Сам первым залаял и кинулся в траву одного из озерков, он что-то почуял в поросшем по берегу осокой и камышом озерце. Сам прыгал в воду и выскакивал обратно и лаял весело и задорно. Мы увидели в озере утку или вернее утенка. Он не улетал, но прятался в прибрежной траве и нырял под воду от берега к берегу. Всей толпой мы, ребятишки, ловили и поймали этого утенка. Когда он был у нас в руках, мы пожалели его перепуганного и выпустили в речку. Там он сразу же поплыл в сторону большого озера, быстро скрывшись за береговыми речными камышами. На озере было много утиных стай, как мы знали, — может там он найдет себе маму.

Школа у нас в деревне была за речкой. Там был и сельсовет и почта и медпункт. И я ходил с мальчишками через мост, который каждый год, весной, при разливе реки, затопляло.

Тогда у нас были длительные каникулы на все время половодья. А школа была начальная трехклассная. И было у нас три учительницы. Учительница по русскому и литературе была из нашей деревни, и ее сын пошел в школу вместе со мной. Почему-то он испугался кошки, однажды, и за это его прозвали в школе — «Кошкин». Еще с нашей деревни учился в первом классе Женька — печенька: любил он есть печенье, оно у него в сумке всегда с собой было, и сам он был круглый, похожий на печеньку. А я плохо выговаривал тогда букву «р» и когда сказал, что бабушка делает хлеб в печи — «калавай», то и меня так и назвали — «Калавай».

Остальные ребята, а всего учеников было 10 в первом классе, — приходили в школу из соседних двух деревень нашего колхоза. Из нашей деревни мы так и ходили втроем: Кошкин, я — Калавай и Женька-печенька. Мы проучились в деревенской начальной школе все три года. И много было веселых и грустных историй и приключений, которые сделали нас троих закадычными друзьями.

Потом меня родители забрали в город: отец вышел в отставку и получил квартиру на окраине города, в военном городке-микрорайоне. Там даже больница-поликлиника называлась — госпиталь. В городе в школу я пошел в четвертый класс.

А приятели мои в деревне стали ходить в школу в райцентре. Но каждое лето я приезжал в деревню к бабушке, где меня встречал мой рыжий пес Сам, и, конечно, наша дружба детская только укреплялась. По деревне быстро распространяются слухи и друзьям всегда сообщали: «Калавай приехал к бабушке Насте». Друзья сразу бежали ко мне, вернее, к моей бабушке, — дом наш был четвертым, если идти от реки, с левой стороны. Кошкин жил во втором доме с другого конца, а Женька в середине деревни, около круглого небольшого пруда.

И с этим прудом памятный мне случай произошел. Я чуть было не утонул. Пруд — это такая круглая яма с крутыми обрывистыми берегами. На спуске к воде сделана деревянная лестница с одной периллой с правой стороны. И пруд был очень глубокий. Сразу от лестницы сделаны были мостки из двух широких досок, которые далеко выдвигались в воду, опираясь на перекладину между двух забитых в дно бревен.

Это было в первое же лето, как я приехал к бабушке. Мы, с друзьями, все трое спустились к тому пруду по лестнице и стояли на мостках. Первым стоял у воды Кошкин, потом я, а последним Женька. Женька же и толкнул меня на Кошкина. А тот, едва не упав, но удержавшись на ногах, толкнул меня назад к Женьке…. От этого толкания-игры не устоял на мостках я один и полетел в воду спиной…. Помню — черная вода пруда замкнулась над моей головой, и я опускался на дно, ничего не видя, хотя таращил глаза со всей силы. Я не умел плавать, — это одно, но почему-то потерял сознание и больше ничего не помнил.

Мне рассказывали потом, когда я уже был дома. Оказывается, я — пропал под водой и долго не всплывал, — так долго, что Женька первый не выдержал, вскочил и побежал звать на помощь. Друзья присели было, на коленки и ждали, когда я всплыву, чтобы схватить и вытащить меня из воды.

Но в пруду была, видимо, какая-то воронка или «магнитная сила», которая не давала мне всплыть. И еще позже, нам рассказывали деревенские старожилы, что в этом пруду живет «водяной» — дух, и что многие люди уже там погибли-утонули.

Тогда одна девочка-соседка спасла меня. Она услышала крики моих друзей, быстро сбежала по лестнице и нырнула в пруд…. Меня вытащили наверх, а там проходил мужик и он сделал мне искусственное дыхание, как положено. Меня откачали и отнесли домой, где я только окончательно пришел в себя.

Бабушка, конечно, больше всех переживала и плакала….

Кроме этого страшного события, я, все же, больше вспоминаю радостные случаи моего детства. Я до сих пор люблю рыбалку, и мне нравится наша речка и наше большое озеро. Помню, как мы в летние жаркие дни купались на мелких песчаных перекатах. И ловили рыбку, которая зарывалась в песок под нашими ногами — это вьюнки такие. Это рыбка похожая на пескаря, пресноводный вьюн. Мы ловили их руками, загребая со дна вместе с песком, в который она только что зарылась, подняв облачко мути в быстротекущей воде. По колена в воде мы бегали за стайкой рыбешек, гоняли их по мелководью, с радостными детскими визгами падая в воду…. Счастливая была эта детская пора.

А в августе, другое радостное чувство, когда пахнет осенью. Что-то серьезное и грустное запоминалось, — навеянное пасмурным небом и прохладой после дождя. Мы ходили в это время все трое (три друга) в лес за грибами: Кошкин, Женька и я, Калавай. И нисколько не обидно было мне мое прозвище, наоборот, я как бы радовался каждое лето этому своему прозванию: Калавай. Потому что в городе, в суровую зиму, в школе, я был простым Мишей Рыбаковым.

Мою фамилию друзья, конечно, знали, но в деревне знали бабушку мою, Марушеву и думали, что я тоже Марушев, наверное. А узнали все про меня, когда я в первый раз стал работать в колхозе летом и получал в сельсовете зарплату.

Это было в 12 лет. Тогда и моя бабушка помогала и работала в колхозе на уборке урожая. Она была на пенсии, и пенсия была у нее маленькая — 28 рублей. И меня она устроила в колхоз на подработку, через председателя, который жил в нашей деревне.

В то время заготавливали «силос» в силосные ямы. Это было так, — косили на полях незрелый зеленый горох или люцерну и возили к ферме на телегах, к силосным ямам. Там тракторами траву утрамбовывали, — трактора прямо ездили и давили траву в яме. Машин в колхозе было всего две — грузовик и молоковозка с цистерной. Зато лошадей штук 20 было на конюшне. Вот тогда я первый раз научился запрягать лошадь в телегу. Конечно, затягивать подпругу и хомут у меня не было силы, — все делал конюх наш колхозный, дядя Федя, из соседней деревни. Но лошадь Ласточка меня знала и слушалась, я ей приносил хлеб, посыпанный солью и кормил с руки.

Так я работал в колхозе июль и август, — возил сначала траву, горох, а потом люцерну на силос. А затем и сено возил, большие возы с лугов от реки на ферму. Вот тогда я ходил в сельсовет получать свою первую зарплату. За полтора месяца работы, с середины июля и август, я получил 40 рублей. Мальчишки работали не целый день. Мы ходили за зарплатой вместе с бабушкой. А потом сразу пошли в магазин наш, сельский. Я купил себе конфеты, дорогие шоколадные, которые назывались, как моя лошадь «Ласточка», а все оставшиеся деньги отдал я бабушке.

В клуб около школы и сельсовета по воскресеньям привозили кино. Билет стоил 10 копеек, и мы всегда ходили втроем, три друга: Кошкин, Женька и я, Калавай. А потом, вечером по темноте мы возвращались домой, подсвечивая дорогу — мои друзья брали с собой фонарики. У меня тоже был фонарик, я давно привез его из города и он все время лежал у бабушки, только батарейки квадратные надо было где-то брать, они кончались быстро. И друзья меня выручали — им из райцентра привозили родители.

Мы переходили мост через речку, а дальше надо было идти по темному проселку. Фонарики наши освещали слабо и везде всплывали тени от кустиков, а на небе не было ни звездочки, видимо тучи так затемнили его, что было страшно идти в этой темноте. И, вдруг, на свет фонариков выбежал мой славный пес Сам, немного даже испугав нас. Рыжий бестия кидался мне на грудь, пытаясь лизнуть в лицо. И мы все радовались такому гостю, который нас провожал до деревни через темный проселок.

Все-таки хорошее было то время….

Сейчас уже плохо вспоминаю подробности этого «сказочного» своего детства. Умерла моя бабушка и родители продали дом в деревне. С тех пор я больше не видел своих друзей. А как бы хотелось с ними увидеться, встретиться.

Часть 2 Реальность

Михаил Рыбаков лежал в районной больнице, в реанимации. И это были его последние воспоминания. Я приходил к больному и беседовал с ним, так как сам находился на лечении в том же ожоговом отделении.

У меня были обожжены руки и ноги. Так уж случилось, что при пожаре я полез в горящий дом…. Но не обо мне речь.

А Михаил Рыбаков умирал. У него более 70% тела было обожжено, обезображено лицо и сгорели волосы на голове. Когда он приходил в сознание, он просил пригласить к нему священника. И на беду, или на счастье — неизвестно, — я оказался рядом, как человек верующий, церковнослужитель, так меня знали в больнице. И врач, по доброте сердца своего разрешил мне посетить умирающего больного.

Конечно свою «исповедь» Михаил Рыбаков начал с перечисления грехов своих.

Но моя задача не сводилась к тому, чтобы причинять больному еще большие страдания от воспоминания плохих своих дел или грехов. И чтобы найти доброе расположение в его душе, я первый стал рассказывать ему о своем детстве, постепенно и он стал с улыбкой вспоминать о детстве своем. Вот и случилось, что умирал Михаил с улыбкой на обожженном лице, с добрыми детскими воспоминаниями, с легкой счастливой грустью по своим друзьям, деревенским мальчишкам…. И умер он легко.


Церковь в понимании христианства — является духовной лечебницей. И священник — такой же врач. Только врач в миру лечит телесные болезни, а священник лечит болезни души, духовные.

Об этом верующие почти все знают, однако иногда, и довольно часто, люди воспринимают Церковь, как место наказания за грехи или место освобождения от них (что одно и то же, в сущности, получается). Бог, таким образом, якобы, справедливый и наказывающий выглядит в их глазах и сознании, — Он «наказывает» грешников по делам их, думают люди.

Это совсем неправильное понятие, и Апостол о том же говорит: Бог не искушается злом, — то есть не делает зла вообще. Так написано в Библии, в послании Святого Апостола Иакова: Иак. 1гл. 13 — 16 стихи. «Но каждый сам искушает себя» — отдаляясь от Бога, от добра, тем самым приближаясь ко злу.


В то время — «предперестроечное», до 1985 года, когда перестройку объявили, народ, заранее предчувствуя, потянулся к Богу, к Храму, к Церкви и соответственно к священникам. Об этом особо можно много говорить. Но если сказать коротко: то существует некое «общее сознание массы», — человечество объединяет душевная энергия, духовное поле (по типу электромагнитного), в котором и существует сознание отдельного человека, и живет под влиянием этого поля.

Когда духовная идея владеющая «сознанием массы», идея «счастливого коммунизма» прямо растаяла в воздухе, — а «свято место пусто не бывает», то пространство духовного поля возвращалось к извечным старинным христианским истинам добра и зла и справедливости. Поэтому народ и почувствовал потребность заполнить пустую чашу души известным и вечным стремлением человека к Богу. Вскоре, Русь отметила Тысячелетие Крещения и началось возрождение Церкви Православной.


Случайностей в жизни не бывает. Кто-то считает верной поговорку: «на роду написано» и верит в «рок», в судьбу. А кто-то, наоборот, считает, что «человек свою судьбу делает своими руками». Но, вот, случай свел меня с тем человеком, который непосредственно решил судьбу Михаила Рыбакова.

Михаил Рыбаков умер в реанимации. Его забрали родственники, а я еще неделю ходил с забинтованными руками и ногами по больнице. Когда меня выписали, надо мне было переехать реку Волгу на пароме. И, вот, в порту приволжского городка встретил я грустного и мрачного человека. Он был немного пьян, но не шатался, а вроде как мучился и страдал, все отражалось в его лице, в его поведении, его переполняла какая-то внутренняя энергия. Видно было. Что хочет он с кем-то поделиться своим горем. Я как раз подходил к этому, потому что я не спешил и имел, видимо, вид доброжелательного человека.

В порту была столовая-закусочная, куда я и направился, чтобы перекусить. Высокий и сильный мужик, без лишних слов познакомился со мной, представившись, и начал сразу же рассказывать свою историю. А когда узнал, что я «человек церковный», не только «просто верующий», — он даже обрадовался. И прямо поблагодарил Бога и Божие Провидение, что послал ему Бог именно «священника» — то, что и нужно ему было.

Часть 3 Василий

В молдавской деревне святое почитание обрядов христианских сохранялось более, чем во всем Советском Союзе.

И назвали Василия в честь святого Василия Поляномерульского. Поэтому и в Бога Василий верил с малого возраста. Ведь даже день рождения, а по славянскому Православному обычаю — «день Славы», отмечали молдавские крестьяне строго с молитвами и религиозными обрядами.

А Василий стал после школы трактористом, как многие деревенские жители. И приехал он на Волгу работать трактористом, валить лес.

В это время решили в Чувашии построить ГЭС. И большие площади лесов на пологом берегу Волги, в республике Марий Эл, попадали в зону затопления. В Молдавии леса очень мало. А лес в зоне затопления на Волге отдавали бесплатно, все равно под воду ушел бы, когда ГЭС построят в Новочебоксарске. Вот и собрали, наняли, на работу в Молдавии бригаду лесорубов и послали её в Марийскую республику. Василий из Молдавии приехал по найму с бригадой молдаван, как тракторист.

А прорабом, старшим по рубке леса, был местный житель — Михаил Рыбаков, тот самый, который и умер в больнице.

Василий, вскоре, поддался местной самогонке, начал пьянствовать, и работал часто пьяный. На своем тракторе он возил бревна в местные деревни, а рассчитывались местные жители, кроме денег, еще и самогоном. И пьяного Василия увидел прораб. Так они поругались в первый раз, а потом ругались чаще и чаще. Когда же давали зарплату, то за пьянку Василию недодавали часть зарплаты, высчитывали чуть не половину. Конечно, виноват был прораб Миша Рыбаков. Так и подумал, как всегда пьяный Василий.

В тот день он зашел в свой вагончик-бытовку и сидел выпивал с мужиками. Все, быть может, было по-другому, — потому что Василий собирался уехать домой, в Молдавию, хотел уже уволиться. Но пришел к ним прораб и начал ругаться на Василия….

В бытовке стояло ведро с керосином смешанным с бензином, — это было приготовлено для примусов, на которых бригада готовила еду, варили чай.

В процессе ругани дошло до драки. Миша Рыбаков был сильным, и он был трезвый, а Василий — пьяный получал «по зубам». И, вот, в момент, когда Василий упал в прихожей вагончика-бытовки рядом с ведром с керосином, и даже сбил с него фанерку, которым оно было прикрыто, — тут-то и пришла ему дерзкая пьяная мысль: «сожгу гада»….

А прораб уже вышел за дверь и отходил от бытовки. И тут Василий сзади подбежал и надел ведро на голову прорабу, вылив на него весь керосин. «Спички сами подвернулись под руку» — говорил Василий, он тогда пьяный не очень понимал, что делает. Но поджег он прораба и тот вспыхнул как факел….

На крик выбежали и другие рабочие из бригады молдаван. Но потушить сразу горящего человека они не смогли. Василий же будто протрезвел, и, когда понял ужас, который совершил, решил убежать. И он убежал….

Он прятался сначала в лесу несколько дней. Потом переправился на пароме в город, сходил в больницу и узнал, что прораб Миша Рыбаков умер. А теперь бродил он около пристани, ночевал у костров с рыбаками.

«Что я наделал!? Что мне делать? Куда бежать?» — взрослый молодой здоровый мужчина плакал, как малое дитя. Слезы бежали по его небритому, в щетине, лицу…. «Помоги батюшка!» — были его слова ко мне.

За время разговора он заказал и выпил целую бутылку водки. И когда уже все высказал, как будто он сбросил с плеч мешок с тяжелым грузом — вдруг, весь он ослаб и расслабился. Он был пьян настолько, что вместо слов получалось бормотание сквозь шевелящийся язык, как будто он жевал его. И такого пьяного падающего мужика я подхватил под мышками и вывел на улицу. Его ноги заплетались, и мы еле-еле двигались по улице, от порта в город. «Сдаваться, сдаваться, ты правильно сказал, батюшка, куда мне еще бежать!» — такое шло его бормотание, если различить….

Тут от пристани мимо нас проезжал милицейский «бобик», я остановил его взмахами руки, едва не уронив Василия. Милиционеры помогли его погрузить в машину, и мы поехали в отделение милиции. Там я все рассказал о нем. Его уже искали, объявили во Всесоюзный розыск. И куда ему было бежать — «от себя не убежишь».

В тот день я не уехал. Ночь я провел в больнице, добрые медсестры, знающие меня, приютили меня на ночь. С утра я был в милиции и просил разрешить мне встретиться с Василием. Встречаться мне не разрешили, но сказали, что скоро его повезут в тюрьму. Мы увиделись, когда его вели к машине. «Все нормально, батюшка! Все правильно ты сделал!» — это были его слова прощания, он не мог поднять руки, чтобы попрощаться, руки его были застегнуты сзади в наручники. И проводил я его добрым благословением, перекрестив.

Случайностей в жизни не бывает. Так свел меня случай с одним умирающим в больнице и тут же с его «обидчиком». Случайна ли была эта встреча одному Богу известно.

Конец.

Интервью

рассказ.

Обобщенное вступление

Любой писатель порой не осознает многое из того о чем пишет. «Что за ерунда» — спросите вы. — «Как может писатель написать о том, чего не знает!?»

Да, это так. На бумагу ложится и то, что скрыто в подсознании, из глубины психики, а что-то, может быть, бывает послано свыше, от тех самых небес, которые Вернадский назвал Ноосферой.

И о ком бы писатель ни писал, все равно он напишет немного о себе. Или много, кто как. «Все мы родом из детства» — так сказал Антуан де Сент-Экзюпери. Во всех героях произведений писателя проявляются реальные черты самого автора. Всегда мы можем узнать черты самого писателя в его героях.


Вот и сейчас, мой рассказ, конечно, автобиографичен. Однако, многое в рассказе просто почерпнутое из жизненных наблюдений, из опыта общения с людьми.

Знакомство

Многие люди могут говорить хорошие вещи обо всем на свете. Но мало тех, кто умеет слушать. И вот, писатель, несомненно, человек рассказывающий, любил говорить. А мне довелось его слушать и спрашивать, своими вопросами направляя рассказы-рассуждения писателя в нужном направлении.

Есть тайна исповеди. Это правило в церковном духовничестве. Но пришлось объяснить молодому человеку, что исповедь не может принять человек, не обладающий саном священника. И я предложил беседу, как «откровение помыслов» — то есть, разговор на откровенность. Потому что не будет исповедью разговор с таким же равным себе человеком. А молодой писатель, в свою очередь, назвал нашу беседу — «интервью». Потому что сразу я спросил его о его вероисповедании и о вере вообще. Итак, мы стали «беседовать» (в кавычках) — я задавал вопросы, а писатель отвечал, как он думает, рассказывал.

— «Ну, конечно, я крещен в православной вере» — говорил молодой писатель, чуть улыбаясь, — «Ведь я родился и вырос в России, да и родители были крещенные. Но особенной веры у них я не наблюдал. В 60-х и 70-х годах религия была где-то на заднем плане. И сам я — пионер и комсомолец, и о Боге-то знал в детстве, как о сказке. А в школьные годы думал о христианстве, как и о греческом Зевсе на горе Олимп, вместе с Аполлоном и прочими богами. Христианство было таким же мифом, как миф о Геркулесе и\или Геракле древнегреческом».


Тут я нисколько не удивился такому пессимистическому ответу. Дело было в 1993 году, в бывшем социалистическом Советском Союзе. Союз недавно только распался, и Церковь только начала возрождаться. Люди потянулись к Храмам. Они совсем ничего не знали о Христианстве.

Я встретился с молодым человеком на вокзале в Свердловске. Он первым подошел ко мне, к человеку, необычно для того времени одетому в рясу.

После недолгого разговора я пригласил его к себе на строительство Храма. Как раз, начали мы восстанавливать разрушенный, взорванный старый Храм в Свердловской области, и рабочие мне были нужны. А молодой человек согласился.

В поезде мы познакомились ближе. Небольшого роста, сухощавый, но крепкий Изэрге был одинок. У него где-то жила мать, на Волге, но он не торопился к ней.

Изэрге — это имя марийское, означало — маленький сын, в переводе на русский. И считая себя писателем, он выбрал себе псевдоним — Изэрге Сиртак (сиртаки — греческий народный танец).

Наши беседы, «откровения помыслов», а потому как назвал их писатель — «интервью», — всегда проходили вечерами, после работы, когда мы пили чай в домике моем при Храме.

Изэрге интересовали многие вопросы религии, так что я много рассказывал ему из Закона Божьего и из Катехизиса. И я задавал писателю свои вопросы. Существует такое мнение, что писатель в России — больше чем писатель (правда это сказано о поэтах).

— «Итак. Ну, все-таки о вере человека какое-то мнение у тебя должно быть конкретное!?» — спросил я у писателя.

— «Да. Человек не может жить без веры» — начал говорить Изэрге Сиртак. — «Некоторые верят в науку. Люди верят своим вождям, — Ленину, например. Конечно, верят в машины, в удачу и успех. У каждого человека есть идеал. Человек не свободен, выбирать: иметь ему „идеалы“ или нет. Но он свободен, выбирать между различными идеалами. Кто-то верит в судьбу, в высший разум, и т. д. Этим и различаются люди между собой — в какие идеалы они верят».

— «Но наука отвергает происхождение человека от творения Божьего! Человек, по науке, приравнен к животному!».

На что Изэрге ответил очень умно, и я решил записывать его ответы на свои вопросы. Так, действительно, беседа наша и превратилась в интервью.

— «Человек, хотя бы и произошел, по науке, из животного мира, но он как высшее животное. Он единственное животное, которое может скучать, быть недовольным, чувствовать себя изгнанным из Рая. Для него собственное существование является проблемой, которую он должен решать и которой он не может избежать. Он не может вернуться к допещерному состоянию гармонии с природой. Он должен продолжать развивать свой разум, пока не станет хозяином природы всей земли и хозяином самому себе, своего тела.

Человек может вступать в отношения с другими людьми по-разному. Он может любить и ненавидеть, но он должен вступать в отношения и развивать их в систему, основанную на равенстве и свободе каждого. Это стремление к счастью в характере человека.

И так же, по науке, человек постигает мир эмоционально, при помощи любви и разума. Разум, сила разума, — дает ему возможность проникать вглубь и постигать сущность предмета, вступать в активные отношения и использовать предметы изучения. Сила любви же, дает возможность разрушать зло и противопоставления, отделяющие одного человека от другого. Религия влияла именно на нравственные отношения людей.

Но любая религия заставляет человека принимать какие-то доктрины, догматы, запреты. И тогда религия становится тиранией, и эксплуатирует, ограничивает свободу человека. А к свободе человек неравнодушен».

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 36
печатная A5
от 568